Максатиха

 Помню, одним годом зима сильно заплутала в календаре. Наступила середина декабря, а небеса, набрякшие от тяжести серо-чёрных туч, разродились бесконечным дождём. Капли, будто коготки озябшего котёнка, царапали стекло, а гулкий вой ветра вторил им в тёмных лабиринтах вентиляционных шахт.
 Я лежал на диване, окутанный волной апатии, в вязком, но довольно уютном и тёплом коконе. Равнодушие сковало меня, появилось гнетущее безразличие ко всему: к нескончаемой сырости, к белому потолку, озарённому призрачным светом фонаря, к этой промозглой зиме и даже к той зияющей пустоте внутри, что давно терзала меня. Я не спал – сон был моим редким и нежеланным гостем, словно я осознанно ждал чего-то необычного, неведомого, и жажда встречи с этим "нечто" была во сто крат сильнее потребности в отдыхе. Это было похоже на ожидание чуда в мире, где чудеса  стали редкостью и по всей видимости, непозволительной роскошью.
 Внезапно, я вскочил с постели. Часы, злорадствуя, прожигали циферблатом кромешную тьму — безжалостные стрелки указывали на два часа ночи. В полусонном оцепенении, я механически натянул на себя одежду. Движения были лишены осознанности, а разум отчаянно цеплялся за ускользающие обрывки дремоты, отказываясь признавать суровую действительность. Словно повинуясь внутреннему приказу, я схватил документы, деньги — и, выскользнув из душных объятий квартиры, направился в сторону вокзала…

…Максатиха встретила меня поздним вечером всем своим деревенским живым существом: слякотью суглинистой дороги, плотным бело-сизым туманом растянувшимся вдоль околицы, сквозь который едва пробивался свет растущей луны, угрюмым бормотанием соснового бора и одинокой вековой могучей елью на удалённом, возвышающемся холме. Её тёмный силуэт, отчасти напоминал бессменного стража, навечно укоренившегося в этой земле и преданно охраняющего покой неизбалованных цивилизацией мест. Запах прелой листвы, смешанный с дымом топящихся печей, проникал сквозь внутреннюю броню, напоминая мне о чём-то позабытом, а ныне, вновь проявляющемся в памяти. Деревянные избы, покосившиеся от времени, тихо поскрипывали, рассказывая друг другу свои удивительные истории. Тишина, нарушаемая редким лаем собак, казалась густой и осязаемой, а округа выглядела так, словно время  остановилось здесь навсегда.
 Пройдя несколько шагов по огромной луже распластавшейся во всю ширь деревенской дороги, мне всё же удалось выскочить на крохотный кусочек суши возле старого, прогнившего в низовых венцах колодца, молчаливая, мнимая бездонность которого,  с таинственным и стойким запахом влажного, не выветриваемого слоя воздуха скрывали под собой необыкновенно чистую ключевую воду. До моего дома оставалось всего лишь несколько минут ходьбы, но я не спешил. Именно здесь, неведомая мне сила заставляла меня изменить свой стремительный ритм жизни на более медленный, размеренный и вкрадчивый. Всё, что грозило нарушить мою степенность и покой, — всё удивительным образом растворялось в обволакивающей атмосфере максатихинского бытия…

 К дому я подходил со стороны пруда. Так было удобнее, не нужно было ковылять по раскисшей от дождей дороге, до конца промачивая обувь и ноги, да и путь так становился короче, учитывая приближающуюся ночь. Стоя на крыльце, я, лихорадочно перебирал продрогшими пальцами в нише, пытаясь нащупать ключ от замка запиравшего входную дверь. Наконец, мне это удалось, и я, сопровождаемый многоголосым скрипом половиц вошёл в избу. Было темно, но в своём доме я знал всё. Через мгновение чиркнула спичка и дряхлая керосиновая лампа весело зачадила чёрным дымком освещая тускловатым светом знакомые контуры. Ещё несколько минут и в чреве печи заполыхали, лениво потрескивая, сосновые дрова. Теперь я мог согреться и обсушиться. В ветхом, ещё дореволюционном комоде я нашёл пачку чая и несколько кусочков рафинада. Разорвав дрожащими пальцами поблёкшую от времени упаковку, я вдохнул в себя чайный аромат с такой неимоверной жадностью, словно это было последнее в моей жизни благоухание. Кипяток в чайнике клокотал и бурлил. Наливая его в старую, щербатую кружку, я смотрел, как пар, поднимается в воздух, унося с собой печаль и уныние. Глотки живительного чая обжигали моё горло, тепло медленно растекалось по телу, становилось легче, уютнее, да и  комната уже не выглядела заброшенной и мрачной. За окном гудел поднявшийся ветер, дождь мерно барабанил по стёклам, и лишь  печь, словно старая нянька, тихо мурлыкала, согревая маленький, загадочный мир старого дома.

 Неожиданно мой взгляд остановился на антресоли. Ссутулившаяся от времени и долгого отсутствия ухода, она казалась неказистой, мирно и одиноко стоявшей в углу, смиренно доживающей свой век. Но что-то в её молчаливом присутствии зацепило моё внимание и я решил нарушить этот многолетний покой. Приблизившись, я прикоснулся к шершавой поверхности дверцы, и с чувством усиливающего волнения с силой дёрнул за резную ручку. В нос резко ударил запах старого дерева, пыли и чего-то неуловимо знакомого, родного. В полумраке антресоли, среди скрученных газет, пожелтевших фотографий и истрёпанных писем, скрывались сокровища моей давно пролетевшей  юности: марки,  значки, несколько миниатюрных машинок, вымпелы. Но не это привлекло моё внимание. Под ворохом запылившихся бумаг я вдруг приметил краешек небольшого конверта. Взяв его в руки, тут же,  с нескрываемым  удивлением обнаружил весьма интересную деталь: он не нёс на себе ни адреса отправителя, ни имени получателя, лишь загадочная чистота, — всё больше и больше распаляющая моё любопытство. Я опустился в кресло-качалку, придвинув настольную лампу максимально ближе, словно пытаясь удержать её ускользающий свет, что тщетно пробивался сквозь пелену копоти, и поспешно вскрыл конверт. Маленькая чёрно-белая фотография выпала мне в ладонь. Конечно же, я узнал людей запечатлённых  на ней. Это были мои родные старики, некогда владеющие этим домом и проживавшие в нём до самой смерти. "Какая зыбкая, удивительная штука - жизнь!"— промелькнуло у меня в голове и улыбка полная тихой грусти застыла на моих губах... 
 
 Стало душно. Жар от печи заполнял весь объём пустующего дома, прогревая каждый его уголок. Накинув на плечи старую дедовскую фуфайку выхожу на крыльцо. Непогода с момента моего внезапного отъезда из города так и продолжала буйствовать, порой утихая на некоторое время, даруя возможность пробиться к сырой земле блеску мерцающих звёзд. Ветер, казалось, уже не заигрывал с тем что попадалось ему на пути: то безжалостно срывая с полуобледенелых деревьев ветки швырял их в темноту, то закидывал безлиственные прутья на полусгнившие, но старательно залатанные крыши деревенских домов. Деревья стонали под его напором, моля о пощаде и милосердии. Во всей этой дикой, первобытной стихии ощущалась какая-то завораживающая сила, от которой невозможно было оторвать взгляд.  Город, наполненный ложью, интригами и суетой остался позади,  а здесь, вдали от цивилизации, я надеялся обрести душевный покой и равновесие. Мысли мои были сумбурны и беспорядочны, но природа зеркалом отражала моё истинное состояние, облачённое в маску лицемерного спокойствия. Буря в душе находила отклик в буре вокруг. И лишь понимание того, что после каждой ночи наступает рассвет, успокаивало, даря искреннюю надежду на лучшее.
 
 Заходить обратно мне не хотелось. Разглядывая сквозь мглу силуэты домов в которых уже достаточно редко зажигался свет, я вдруг припомнил давние слова своего деда: — "Максатиха —  деревня живая, с душой. Чувствует она всякого сюда приходящего. Всё его нутро видит насквозь". Слова деда казались сейчас особенно весомыми. Я приехал сюда исполненный надеждой, но сердце моё отягощено грузом сомнений. Ощущение полной безысходности  давило и угнетало. Казалось, вот, всё, двери открылись, но за ними вновь простирается  бесконечная, мрачная пустота. Изредка в памяти всплывали краткие эпизоды детства: как носились мы, шумной ватагой ребятишек по задворкам, гоняли курей, плескались в пруду. Как весело и радостно было всем вместе вечерять томлёной картошкой, а после, неспешно пить травяной  чай. В заботливом окружении стариков счастливое детство пролетало легко и незаметно. Их мудрость, вечная и безграничная, — вот что поистине бесценно. Спустя долгие годы, стоя под пронизывающим ветром и вглядываясь в опустевшие глазницы деревенских изб, я наконец осознал истинную причину своего пребывания здесь. Время неумолимо перевалило за полночь. Максатиха погрузилась в густую ночную мглу. Она стелилась по усталой от дождей земле, скрывала очертания домов, заборов, деревьев и немногочисленных тропинок, почти заросших мелким  кустарником.
 Пройдя через сени на задворки, мне вдруг захотелось повидаться с берёзками, которые посадили мои предки. Приблизившись, ощущая под ногами мягкую, влажную землю, и прикасаясь к обветренной коре, я пытался уловить тепло рук тех, кто когда-то заботливо ухаживал за ними. На удивление стройные, крепкие серебристые стволы, казалось будто хранили в себе все отголоски памяти давно прошедших времён. "Берёзоньки, берёзоньки мои", —  безмолвно шептал я им, и верилось мне, что они слышат и понимают меня...
 
 На обратном пути, я захватил  прислонённую к пристройке лестницу, чтобы проверить лампу на уличном фонарном столбе, изрядно накренившемся, но тем не менее, с ещё присутствующей на нём электропроводкой. Едва я дотронулся до лампочки, как она тут же откликнулась, оживлённо моргая,  словно подмигивая своему редкому и долгожданному гостю. Ржавый корпус  ещё надёжно укрывал её от осадков и ветра, беспомощно болтаясь в разные стороны от порывов ветра на единственной, истончившейся нити провода.
 Вернувшись в дом и плотно прикрыв за собой дверь, чтобы просушенный печью воздух не вытянуло сквозняком, я, убедившись, что в керосинке достаточно горючего, аккуратно расстелил на прогретой лежанке овчинный тулуп. Уличную калитку я не запирал. Чужаки в здешних местах не бродили, немногочисленные жители спали в своих домах, а потому и  заходить во двор ко мне среди ночи было некому.

 Максатиха оказывала на меня благотворное действие, она обволакивала меня целительным покоем и умиротворением. Не успел я развалиться на лежанке, как в тот же миг почувствовал нежную поступь надвигающегося на меня сна. Впервые за несколько лет я не страшился его, не прогонял, а трепетно и жадно ждал. Я знал, когда проснусь, всё будет так, как должно быть...
 Погружаясь всё больше и больше в безмятежный сон, я не знал лишь одного: как внезапно закончился затяжной дождь, как затих пронизывающий ветер и Максатиха, ощутила, наконец морозное, леденящее дыхание зимы.

 А на утро выпал снег...