Сокол

Глава 1

Тёплая июльская ночь дышала запахом нагретой за день сосновой хвои, сухой травы и далёкой воды. Воздух был густым, почти осязаемым, словно бархат. Где-то в траве трещали кузнечики, да изредка доносился сонный плеск – это на голубом карьере, откуда они только что пришли, ночная рыба брала мошку.

Днём карьер гудел, как растревоженный улей. Пионерские крики, матросские тельняшки, транзисторы с песнями Софии Ротару, запах жареной на костре картошки и хлорки от резиновых кругов. Мальчишки наперегонки бороздили прохладную, изумрудную на глубине воду, красуясь перед загорелыми девчонками. Но сейчас, после заката, это место будто вымерло, вернувшись к своему древнему, каменному покою. Лишь луна, круглая и самодовольная, как медальон, плыла в тёмной воде, разбиваясь при малейшей ряби.

Они бежали по узкой тропке, вьющейся по самому краю обрыва. Слева – тёмная пропасть карьера, справа – склон, поросший молодыми, ещё неокрепшими сосенками и белоствольными берёзками. Девушка смеялась, её светлые волосы мелькали в лунном свете.

— Я кошка! — бросила она через плечо, ускоряя бег. — Дикая, лесная! Попробуй, догони!

Парень, дыша ровно и глубоко, настигал её. Его тень, длинная и угловатая, скользила по камням.

— Эге-гей! — крикнул он, и в его голосе была игра, но что-то глухое, звериное. — Сейчас догоню и съем! Потому что я серый волк, а волки в такую ночь питаются дикими кошками!

Он поймал её за талию, они, смеясь и спотыкаясь, едва не слетели с тропы, но удержались. Смех стих, перейдя в сбивчивое, частое дыхание. Они перешли на быстрый шаг, плечо к плечу. Тропинка, извиваясь, уводила их от воды, в глубь соснового бора. Воздух стал суше, пахнуть смолой и песком.

Бор встретил их торжественной, почти церковной тишиной. Столетние сосны уходили стрелами в чёрное небо, усеянное бриллиантовой россыпью. Млечный Путь раскинулся над головой туманной, сияющей рекой. Луна, пробиваясь сквозь редкие лапы, клала на землю причудливые пятна света, и казалось, идешь по гигантской шахматной доске.

Они шли молча, прислушиваясь к ночи. Шорох под ногами казался оглушительным. Дорога, накатанная лесовозами, мягко пружинила под слоем рыжей хвои.

И вдруг — кресты. Сначала один, покосившийся, с облупившейся голубой краской. Потом ещё, и ещё. Старое лесное кладбище. Заброшенное, забытое. Оградки покорёжило временем, на некоторых ещё висели жестяные звёздочки. Лунный свет падал на них жёстко, безжалостно, выхватывая из тьмы то фото покойника на обелиске, то чёрную провалившуюся дыру склепа.

Девушка вздрогнула и прижалась к парню. Он почувствовал, как дрожит её рука.

— Долго ещё? — прошептала она, и в её голосе не было прежней игривости.
— Нет. Не долго. Здесь рукой подать. Скоро придём.

Он говорил твёрдо, спокойно, но сам ускорил шаг. Кладбище осталось позади, но ощущение, что за спиной следят мёртвые, пустые глазницы, не отпускало.

Наконец, бор расступился. Перед ними, на узкой полоске меж лесом и тёмной гладью небольшого лесного озера, стоял дом. Старый, бревенчатый, под высокой, мшистой крышей. Окна, как слепые глаза, отражали лунный свет. Рядом — покосившийся сарай и колодец-журавль.

Парень достал из кармана ключ — тяжёлый, советский, «английский». Скрипнул заржавленный замок. Дверь, вздохнув, открылась, выпустив навстречу запах затхлости, старого дерева и пыли.

В доме было холодно, сыро. Но когда он щёлкнул выключателем, зажглась лампочка под потолком — тусклая, в сорок ватт, но свет. Электричество сюда провели давно, для лесников. Комната была почти пуста: грубая деревянная кровать, стол, два стула, кирпичная печь. Прибрано, но пыльно. Видно, что здесь давно не жили, но кто-то изредка наведывался и поддерживал порядок.

— Уютно, — с наигранной бодростью сказала девушка, но поёжилась от холода.
Он кивнул, уже занятый делом. Открыл заветный шкафчик. Там лежали запасы: тушёнка в жестяных банках, гречка, сгущёнка, пачка чая, сухари. Советский НЗ, неприкосновенный запас, знакомый любому, кто бывал в долгих командировках.
Развели в печурке огонь. Закипел чайник. Запах тушёнки с гречкой постепенно вытеснил запах запустения. Девушка, уставшая от дороги и впечатлений, клевала носом. Поев, она прилегла на диван, застеленный старой, колючей дерюгой, и почти мгновенно уснула, с детской беззащитностью поджав под себя ноги.

Он постоял, глядя на неё. Лунный свет из окна падал на её лицо, делая его бледным, почти фарфоровым. Потом наклонился, достал из рюкзака большое клетчатое одеяло, тяжёлое, ватное, и осторожно укрыл её. Поправил прядь волос на её лбу. Его лицо в полутьме было непроницаемым.

Минуту он слушал её ровное дыхание. Потом отодвинул поскрипывающий половик в углу комнаты. Под ним была аккуратная, почти невидимая в полу заплатка. Ловким движением он поддел её ножом и откинул. Чёрный квадрат подпола.

Он спустился вниз, в холодную, пахнущую землёй темноту. Руки, привыкшие к работе, на ощупь нашли в нише небольшой, плотно завёрнутый в промасленную ткань свёрток. Рация. Не игрушка, а серьёзный, профессиональный аппарат. Он расчехлил его, проверил клеммы. Потом потянул за тонкий, замаскированный под электропроводку кабель, который вёл через всё подполье и дальше, на чердак, где на коньке крыши была аккуратно выведена наружу антенна.

Его пальцы, ещё минуту назад нежно поправлявшие волосы спящей девушки, теперь стали точными, быстрыми, холодными. Он включил питание. На панели загорелся тусклый зелёный глазок. Надел наушники.

Взглянул на часы. Луна плыла в своём графике, но для него был важен другой, невидимый распорядок — расписание сеансов связи.

Он сделал первый вдох, глубокий, как перед прыжком в ледяную воду. И начал.
Точки. Тире. Паузы. Нервные, отрывистые движения ключа. Тире. Точки. Пауза. Каждое движение — отточенное, выверенное. Электрические импульсы, рождённые здесь, в сыром подполе советского лесного дома, уходили по проводу на крышу, превращались в радиоволну и устремлялись в ночное небо. Пробивались сквозь ионосферу, над спящими городами, колхозными полями, секретными заводами и военными частями, над «железным занавесом», чтобы утонуть в шуме эфира где-то далеко, за океаном.

А наверху, под старым клетчатым одеялом, спала девушка. И снились ей, наверное, летняя ночь, смех и голубой карьер, а не короткие, сухие щелчки, доносившиеся сквозь доски пола, словно тиканье часов, отсчитывающих чьё-то время.


Глава 2

Поезд на Москву

Сентябрь 1983 года

Поезд «Сибиряк» отходил от платформы в пять утра, когда на востоке только-только начинала брезжить свинцовая заря. Илья стоял у окна вагона, прижав ладонь к холодному стеклу, и смотрел, как мимо проплывают знакомые до боли силуэты родного городка: корпуса завода, где теперь коротал дни его отец, пятиэтажные «хрущёвки» с тёмными квадратами окон, покосившийся забор товарной станции.

Городок отступал неохотно, цеплялся за поезд коптящими трубами и унылыми улицами, но поезд набирал ход, и вот уже за окном замелькали берёзовые перелески, размокшие от осенних дождей поля, одинокие стога сена, похожие на сторожевые курганы.

— Соколов! Отрываешься от коллектива? — раздался за спиной бодрый голос классного руководителя, Анны Васильевны. — Иди к нам, чай разливаем!

Илья обернулся, сделал привычное, отрепетированное за годы лицо — лёгкая, открытая улыбка, прямой взгляд. Маска идеального комсомольца.

— Сейчас, Анна Васильевна.

Он прошёл по коридору плацкартного вагона, где уже вовсю кипела жизнь их делегации. Десять человек, лучшие из лучших: отличники, активисты, будущее района. Они заняли целое купе и два соседних. Пахло варёной колбасой, яблоками, дешёвым одеколоном и сигаретами, курили в тамбуре, тайком от Анны Васильевны.
— Садись, Илюша, — подвинулась Наташа Семёнова, староста, девица с твёрдым, как удар топора, подбородком. — Держи, бутерброд с сыром.

Илья взял, поблагодарил. Его ценили, но держали на лёгкой дистанции. Все знали про отца. Исключение из партии — это не простуда, это клеймо. Оно слегка затронуло и сына, сделало его успехи чуть более призрачными, а его самого — чуть более одиноким. Он это чувствовал кожей.

— Так, тишина! — Анна Васильевна подняла кружку. — Поднимаем наш импровизированный бокал за успешную поездку! За честь нашей школы! За то, чтобы достойно представить наш край на Всесоюзной выставке достижений народного хозяйства!

Все чокнулись эмалированными кружками. Илья сделал глоток сладкого, горячего чая. Выставка. ВДНХ. Москва. Эти слова звучали как заклинание, как пароль в другой мир. Мир, где нет унылого заводского цеха, запаха дыма от сигарет  в подъезде и молчаливого, сломленного человека за журнальным столиком по вечерам.

Он вспомнил лицо отца сегодня утром. Алексей Петрович встал затемно, чтобы проводить его. Молча помог донести чемодан до двери. Потом крепко, до хруста в костяшках, сжал ему плечо.

— Смотри в оба, сынок, — хрипло сказал он. И всё. Больше ни слова. Но в его глазах, некогда ясных и смелых, а теперь потухших, как заброшенные карьеры, Илья прочитал всё: и гордость, и страх за него, и собственную безысходную горечь.

«Недостаточная бдительность». Эта формулировка из постановления райкома жгла Илью изнутри, как тлеющий фитиль. Его отец, который ночами сидел над чертежами, который вывел завод на новые рубежи, который верил в эту систему, как в Евангелие — «небдительный». Из-за того, что не захотел закрыть глаза на брак в партии поставщика, родственника парторга Зайцева. Из-за того, что посмел поставить техническую истину выше партийной «целесообразности».

Поезд резко застучал на стыках, выбивая дробный, тревожный ритм. За окном поплыли бесконечные леса, мрачные и безлюдные.

— Ребята, — сказал Анна Васильевна, понизив голос, хотя вокруг были только свои. — Вы все знаете, что международная обстановка сейчас… сложная. Враги мира и социализма ведут подлую игру. Недавняя трагедия с южнокорейским лайнером… — она сделала паузу, подбирая слова, утверждённые инструктажем в районо. — Это чудовищная провокация. Империалисты пытаются очернить нашу миролюбивую политику, представить Советский Союз агрессором. Вы должны быть готовы дать решительный отпор любой лжи, если с вами попытаются заговорить на эту тему. Особенно ты, Илья, с твоим английским.

Все взгляды устремились на Илью. Он кивнул, его лицо было спокойным, почти бесстрастным.

— Конечно, Анна Васильевна. Я понимаю.

Он понимал больше, чем они могли предположить. Понимал, слушая «Голос Америки» и «Би-би-си» на собственноручно собранном приёмнике, спрятанном под фальшивым дном письменного стола. Понимал, что мир за пределами их вагона и их учебников — чёрно-белой картинки, где «мы» — всегда правы, а «они» — всегда коварны, — гораздо сложнее, страшнее и притягательнее. Там, в эфире, сквозь шум и шипение глушилок, звучали другие голоса. Они говорили о «холодной войне», о гонке вооружений, о сбитом «Боинге», называя вещи своими именами. Илья ловил каждое слово, анализировал, сравнивал. Его технический гений, его талант полиглота превратились в оружие познания. Запретного познания.

— А в Москве мы увидим Красную площадь? — спросила Наташа, разряжая напряжённость.
— Обязательно! И Мавзолей! И МГУ! — загорелась Анна Васильевна.

Разговор перешёл на безопасные рельсы. Илья отстранился, снова глядя в окно. Леса сменились полями, поля — редкими деревеньками. Страна катилась за окном, огромная, необъятная, застывшая в своём осеннем оцепенении.

К вечеру, когда стемнело и большинство ребят, убаюканные стуком колёс, разошлись по полкам, Илья вышел в тамбур. Там, прислонившись к горячей стенке, курил Виктор, парень из параллельного класса, сын полковника из местного гарнизона.

— Привет, мозг, — кивнул Виктор, выпуская струйку дыма вверх. — Не спится?
— Отец передавал привет, — негромко сказал Виктор. Илья насторожился. Их отцы были знакомы, даже дружны когда-то. — Сказал: «Передай Илье, чтобы держался. Всё меняется. И чёрная полоса тоже кончается».

Илья молчал. Глотать было больно.

— Он… он так и не сломался, по-твоему? — вдруг вырвалось у Виктора, с неподдельным юношеским любопытством.

Илья посмотрел на тлеющий кончик сигареты в руке товарища.

— Сломался, — тихо, но отчётливо сказал он. — Просто не все умеют ломаться с грохотом. Некоторые ломаются тихо, изнутри. Как перегоревшая лампочка.
Виктор затянулся, его лицо в полумраке стало серьёзным, почти взрослым.

— Жесть. И из-за этого урода Зайцева… Папа говорил, твой отец — гений. Настоящий. Таких мало.

«Гений», — мысленно повторил Илья. Слово казалось теперь нелепым и горьким, как осколок разбитого зеркала.

— Знаешь, — Виктор понизил голос до шёпота. — Говорят, в Москве сейчас… особая атмосфера. После этого самолёта. Американцы звереют. Учения НАТО какие-то идут. У нас, слышал, приведены в повышенную готовность. Будто бы пахнет жареным.

Илья кивнул. Он и сам ловил это в эфире — металл в голосах дикторов, тревожные ноты. Мир балансировал на грани. А они, дети из глубинки, ехали в его эпицентр, как на экскурсию.

— Нам бы только чтобы не было войны, — простонал Виктор, бросая окурок в пепельницу-раковину.

«Чтобы не было войны», — подумал Илья. Но какая-то война уже шла. Тихая, необъявленная. Война лжи и правды, страха и достоинства. И в этой войне его отец уже проиграл. А он… он только вступал на поле боя.

Поезд мчался в ночи, унося его прочь от прошлого, навстречу неясному, тревожному будущему. Илья Соколов, золотой мальчик из глубинки, сжимал в кармане кулаки. В душе клокотала та самая, недетская обида. И вместе с ней — холодная, стальная решимость. Он должен был понять. Должен был увидеть всё своими глазами. Должен был найти ответ. Или свой собственный путь.

А за окном, в кромешной тьме, неслись назад огни забытых полустанков — словно искры от гигантского, невидимого костра, в котором медленно и неумолимо сгорала эпоха.


Глава 3
 
Роковое знакомство на Арбате

Москва обрушилась на Илью каменным цунами. После тихого, утопающего в зелени и тишине провинциального города, столица гремела, сверкала и давила. Он стоял на смоленской площади, вцепившись в ремень рюкзака, и чувствовал себя песчинкой, затерянной в гигантском, пульсирующем механизме. Высотки смотрели на него свысока, широкие проспекты несли потоки машин, а люди шли стремительно, с каменными лицами, будто у каждого было свое, крайне важное задание. Здесь не было места его тоске; она растворялась в этом грохоте, становясь просто фоном, едва различимым шумом в оркестре мегаполиса.

Арбат стал откровением. Узкая, пешеходная улица, залитая осенним солнцем, казалась островком почти европейской вольницы. Художники выставляли картины, музыканты играли на гитарах, пахло дорогим парфюмом и свободой — той, о которой он читал в запрещенных книгах. Здесь, среди этой пестрой толпы, его школьный английский, отточенный на пластинках «The Beatles» и тщательно переведенных стихах Элиота, перестал быть абстракцией.

Он тренировался, мысленно описывая прохожих, вывески, пытаясь уловить обрывки речи настоящих иностранцев. И тогда он его увидел.

Мужчина лет сорока, в элегантном, но неброском плаще, внимательно рассматривал гравюры уличного художника. У него было открытое, интеллигентное лицо и спокойная, располагающая улыбка. В руках он держал томик в мягкой обложке — Илья мельком разглядел фамилию: «Набоков».

— Excuse me, — голос Ильи прозвучал громче, чем он планировал. Иностранец обернулся. — How can I get to Metropolitan? «Арбатская»? Я, кажется, немного заблудился.

Мужчина улыбнулся шире. «Конечно. Но вы уже почти у цели. Идите прямо, потом налево у этого кафе. Ваш английский очень хорош», — сказал он с легким, приятным акцентом.

Так начался разговор. Его звали Майкл. Майкл Андерсон, преподаватель сравнительной литературы из университета в Торонто. Он был в Москве на месяц, читал лекции в МГУ и «впитывал атмосферу». Илья, распираемый гордостью и любопытством, рассказал о своей школе, об отце-инженере (опустив детали), о любви к физике и поэзии.

— Удивительное сочетание, — заметил Майкл, и его восхищение казалось искренним. — Рационализм Ньютона и хаос Паунда. В вас чувствуется редкая глубина, Илья.
Они пили кофе в крошечной кафешке, и Майкл говорил о книгах так, как не говорил никто в окружении Ильи — без оглядки, с упоением, как о живых существах. Он цитировал Бродского, только-только получившего Нобелевскую премию, шепотом рассуждал о «Докторе Живаго», и Илья чувствовал, как тает ледяная скорлупа, в которую он заключил себя своими обидами. Здесь, с этим канадцем, он был не сыном «неблагонадежного», а умным, интересным собеседником. Его ценили.

Встречи повторялись. За неделю московской практики класса они виделись четыре раза. Майкл дарил Илье книги — «Шум и ярость» Фолкнера в оригинале, тонкий сборник стихов Одена. Илья, в свою очередь, принес ему томик Пастернака. Это был обмен сокровищами.

В последний вечер, гуляя по почти пустому Арбату, Майкл сменил тему.

— Знаешь, Илья, помимо литературы, я веду небольшой социологический проект, — начал он задумчиво. — Изучаю, как индустриальный ландшафт формирует культурную идентичность региона. Абстрактно, да?

Илья кивнул, не понимая к чему клонит собеседник.

— Мне нужен взгляд изнутри. Официальные справочники — это сухая статистика. А человек, выросший среди заводских труб, видит другое. Ты же из промышленного города?
— Да, — ответил Илья. — У нас несколько крупных предприятий.
— Вот видишь! — Майкл оживился. — Мне бы очень помогло, если бы ты, как знающий человек, просто перечислил основные заводы в твоей области. Их общую специализацию. Не секреты, боже упаси! — он засмеялся. — Просто общую картину. Чтобы понять масштаб. Это как карта для моего исследования.

 Илья замедлил шаг. В голове пронеслись предостережения уроков начальной военной подготовки: «Бдительность — оружие гражданина». Но что здесь предостерегаться? Он мысленно пробежался по городу: «Металлургический завод» — все знают, что там сталь; «Химкомбинат» — удобрения; «Завод тяжелого машиностроения» — станки. Это не секреты. Это написано на досках почета у проходных. Это знает любой.

А потом он вспомнил отца. Его согнутую спину над чертежами, которые уносили в «первый отдел». Его опустошенные глаза после очередного выговора «за недостаточную бдительность». Система, которая сожрала его отца, требовала слепого послушания и молчания. Она не прощала самостоятельности мысли.

Чувство мстительной горечи поднялось комом в горле. Да, это мелочь. Сущая безделица. Но это был его, Ильи, первый тихий бунт. Его способ сказать: «Я не принадлежу вам. Мой ум — мой».

— Хорошо, — сказал он, и голос его звучал чуть хрипло. — Я попробую вспомнить. Это же для науки.

Майкл мягко положил руку ему на плечо. — Именно. Для науки и взаимопонимания между нашими культурами. Спасибо, Илья. Ты настоящий друг.

Вернувшись в свой город, Илья не сразу сел за задание. Давила тоска, вернувшаяся с удвоенной силой после московского всплеска. Серые улицы, знакомые до боли лица, вечный запах гари с промзоны — все напоминало о безысходности. Но мысль о Майкле, о его доверии и об их интеллектуальном союзе, была лучом.

Он действовал методично, как отец, решавший сложную инженерную задачу. В школьной библиотеке, в подшивках местной газеты «За индустриальные победы», в старых учебниках по экономической географии он выискивал открытые данные. По памяти восстановил расположение цехов, о которых слышал от отца. Не детали, а общую структуру. «Металлургический — черная металлургия, ванадиевые сплавы. Химкомбинат — производство аммиака и азотных удобрений. Машзавод — горно-обогатительное оборудование, экскаваторы». Он даже нарисовал схематичную карту, отметив расположение заводов относительно города и железной дороги.

Справка заняла три страницы аккуратным почерком. Он перечитал ее. Ничего секретного. Сухие факты. Но, собранные вместе, они обретали вес. Становились портретом промышленного сердца региона.

Через две недели пришло письмо от Майкла на адрес школы — обычное, дружеское, с благодарностью за гостеприимство и вложенным конвертом «для ответа». Внутри лежала фотография с Арбата, где они оба смеются, и короткая записка на прекрасной бумаге: «Дорогой Илья! Твоя помощь неоценима. Твоя справка — образец ясности мысли. Особенно интересен военный аспект — я имею в виду возможное dual-use некоторых производств (и гражданское, и оборонное применение). Это ключевой момент для моего исследования. Если будут какие-то дополнительные соображения на этот счет — буду благодарен. Надеюсь, наш диалог продолжится. Твой Майкл».

Илья замер, держа в руках тонкий листок. «Военный аспект». «Dual-use». Слова висели в воздухе, как запах грозы. Игра перестала быть абстрактной. Майкл мягко, но недвусмысленно намекнул на суть. Он интересовался не социологией. Он интересовался оборонным потенциалом.

В ушах зазвенело. Комната поплыла. Это уже шпионаж. Это предательство.

Но тут же, громче, яростнее, поднялся другой голос, голос накопившейся боли: А что они сделали с отцом? Разве это не предательство? Бросить человека, отдавшего системе все, умирать в нищете и забвении? Они предали первыми. Они предают каждый день.

Он схватился за голову. Конфликт разрывал его изнутри. С одной стороны — пропахшие нафталином понятия «Родина», «долг», «честь». С другой — живая, кровоточащая рана несправедливости и жажда хоть как-то, хоть чем-то, ударить по этому монолиту равнодушия.

Он посмотрел на фотографию. На ней он улыбался по-настоящему. Впервые за многие месяцы. Майкл дал ему это чувство — значимости, уважения.

Илья медленно подошел к печке, растопил ее. Долго смотрел на пламя. Потом разорвал записку Майкла и швырнул клочки в огонь. Они вспыхнули и исчезли. Фотографию он спрятал в книгу.

Предательство или месть? Игра или война? Он не знал. Он знал только, что точка возврата, похоже, осталась позади. А впереди была пустота, в которой лишь два якоря: гнетущая тоска прошлого и опасная, соблазнительная нить, протянутая из будущего человеком с Арбата по имени Майкл. И он, сам того до конца не понимая, уже начал за нее держаться.


ГЛАВА 4

Агент «Сокол» и девушка с завода

Решение было принято. Окончательно и бесповоротно. Словно щелкнул затвор карабина. В голове у Ильи стоял холодный, металлический звон. Он проанализировал риски, как учил его Майкл: страх разоблачения, тюрьма, расстрел — против голода, бесперспективности, тусклого существования в вечном дефиците. Чаши весов качнулись. Страх перед нищетой и забвением перевесил абстрактный страх перед государством.

На следующей встрече, уже в городе Ильи, в условленном месте — на пустыре за старым кирпичным заводом — Майкл, теперь уже не притворявшийся добродушным «дядей Мишей», выдал ему паспорт агента. Четкие, выверенные инструкции на тонкой папиросной бумаге. Система связи.

«Мёртвые» почтовые ящики. Мелом на третьей снизу плитке забора у рынка — условный знак. Затем — ниша в кирпичной кладке разрушенной котельной. Туда Илья будет класть отснятую плёнку в гильзе от патрона, обёрнутую в чёрный целлофан. Оттуда же забирать микроплёнки с заданиями и деньги.

Радиопередачи. Здесь пригодилось его старое хобби. Коротковолновик «Волна-К», купленный когда-то с премии, стал орудием шпионажа. В 03:15, на частоте, забитой в память, он должен был слушать цифровые посылки. Голос диктора, читающего наборы чисел: «Десять, сорок четыре, ноль, семьдесят три…» Ключ к шифру — страница 107 из прижизненного издания «Тихого Дона», стоявшая у него на полке. Работа кропотливая, нервная. Каждый раз, настраивая приёмник в предрассветной тишине, он чувствовал, как по спине ползет липкий холодный пот.

И финансовый вопрос был улажен. Часть — наличными, в рублях, через «мёртвый» ящик. Небольшая, на жизнь. Основной гонорар капал на счёт в «Банк Люксембург унд Швейцарше Хандельсгезельшафт». Абстрактные цифры, которые он мысленно переводил в машины, виллы, достойную старость. Они казались нереальными, как сон. Реальными были хрустящие десятирублевки в кармане, на которые он, наконец, купил матери тёплую дублёнку и банку настоящего кофе.

Задание первое. Составить карту промышленных предприятий района: номера, условные наименования («Почтовый ящик №…»), профиль, примерная численность рабочих. Информация, которую внимательный человек мог собрать, просто наблюдая.

Илья стал «Соколом». Он гулял по городу с блокнотом художника. Рисовал скетчи зданий, а на полях помечал: «Завод №214, въезд через КПП с красной звездой, 5-7 грузовиков «Урал» в час, предположительно, механообработка». Считал автобусы, идущие в «посёлок завода №311» в утренней смене. Слушал разговоры в пивных, где рабочие после смены, пропустив по кружке, жаловались на нормы или хвалились премией. Постепенно мозаика складывалась. Его отчёты, написанные невидимыми чернилами между строк невинных писем «родственнику в Прибалтику», получали одобрение. Майкл через «ящик» передал первую ощутимую премию. Илья купил себе новый костюм. Шерстяной, тёмно-синий. Он хорошо сидел.

Именно в этом костюме он зашёл в городскую библиотеку имени Горького. Ему нужны были свежие технические журналы — «Машиностроитель», «Приборостроение». Чтобы говорить на языке своих будущих «объектов».

В читальном зале пахло старыми книгами, пылью и женскими духами. Он сидел за длинным столом, делая выписки, когда почувствовал на себе взгляд. Поднял глаза.
Напротив сидела девушка. Красивая. Неброская, но с каким-то внутренним светом. Тёмно-русые волосы, собранные в нехитрый узел, чистый, высокий лоб, внимательные серые глаза. Она углублённо что-то чертила в огромной тетради, тонкой лекальной линейкой, с лёгким наморщенным от сосредоточенности лбом. Рядом лежала стопка журналов «Стандарты и качество» и книга — «Сопротивление материалов».

Илья наблюдал за ней украдкой. В её движениях была точность, уверенность профессионала. Он решился.

— Простите, — тихо сказал он, через стол. — Не могли бы вы передать журнал «Вестник машиностроения»? Вон тот, на полке.

Девушка вздрогнула, оторвалась от чертежа. Взглянула на него, потом на полку. Улыбнулась. Улыбка преобразила её лицо, сделала его открытым и тёплым.

— Конечно, — её голос был низковатым, спокойным. Она легко дотянулась и подала ему журнал. — Вы тоже технарь?
— Скорее, интересующийся, — ответил Илья, возвращая улыбку. — Илья.
— Анна. Но все зовут Аня.

Так началось их знакомство.

Аня работала техником-чертёжницей на заводе № 311. Том самом, что фигурировал в его отчёте под грифом «предположительно, точное приборостроение, возможно, оборонный профиль». Она обожала свою работу. Говорила о ней с тихим, сдержанным пафосом, который не раздражал, а вызывал уважение.

— Понимаешь, — говорила она, гуляя с ним по осеннему парку, — у нас там не просто «железки» штампуют. Каждый узел, каждая деталь — это часть большой системы. От точности моей линии на чертеже зависит, сработает ли… в общем, выполнит ли изделие свою задачу. Это ответственность.

— «Изделие»? — невинно переспрашивал Илья, и сердце его сжималось холодным комом. — Что-то серьёзное?
— Очень, — она кивала, с гордостью. — Спецзаказы. Для обороны страны. Не могу вдаваться в детали, сам понимаешь.

Он понимал. Каждый её словесный кирпичик ложился в отчёт, который он потом, ночью, с ненавистью к себе, шифровал для Майкла. «Источник „Весна“ (неосведомлённый контакт с завода №311) подтверждает оборонную направленность предприятия. Упоминает „спецзаказы“, „высокую точность“, „системы“».

Они встречались всё чаще. Ходили в кино на «Полосатый рейс», смеялись. В кафе «Метелица» пили кофе с молоком и делились бутербродом с докторской колбасой. Он влюблялся. По-настоящему, впервые в жизни. Её искренность, ум, тихая сила были для него как глоток чистого воздуха после этих лет лжи и  притворства. С ней он мог быть просто Ильей — начитанным, немного уставшим от жизни, но честным парнем.
Но «просто Ильей» он быть не мог. Он был «Соколом». И его задание теперь звучало чётко: «Установить номенклатуру продукции завода №311. Получить любые технические подробности».

Их разговоры превратились в мучительный, изощрённый танец. Он выстраивал хитроумные ловушки.

— Читал сегодня в журнале про новые сплавы, — говорил он за чаем у неё дома, в маленькой комнатке в заводском общежитии. — Удивительная стойкость к вибрациям. Наверное, для авиации такие нужны?

— У нас на участке как раз идут эксперименты со сплавами, — оживлялась Аня. — Но не столько на вибрацию, сколько на перепады температур. Колоссальные перепады…
Она замолкала, ловя себя на слове. На её лице появлялась лёгкая тень. Секретность была впитана в кровь.

— В общем, сложные задачи решаем, — уходила она в сторону.

И каждый такой «проговор» был для него ударом. Он выходил от неё и шёл в уборную на вокзале, где его тошнило от нервного напряжения. Он смотрел в тусклое, покрытое налётом зеркало и видел лицо предателя. Милого, внимательного парня, который ласково держал за руку девушку и вытягивал из неё государственные тайны.

Однажды вечером они сидели у неё, слушали по радио «Голос Америки» (она включала его шепотом, с азартом нарушителя, но из любопытства, а не из идейных соображений). Говорили о будущем.

— Знаешь, Илья, — задумчиво сказала она, глядя в окно на огни завода, где даже ночью горели цеха. — Иногда мне кажется, что мы с тобой живём в каком-то параллельном мире. Ты — умный, начитанный, но как будто не от мира сего. А я — тут, в цеху, в чертежах, в цифрах. И наш мир — он реальный. Из металла. Он тяжёлый, но прочный. И мы его строим.

Он взял её руку. Её пальцы были чуть шершавыми от работы с бумагой.

— А разве я нереален? — попытался пошутить он, но шутка не получилась.
— Ты — другой, — она посмотрела на него прямо, проницательно. — Иногда у меня такое чувство, что ты чего-то не договариваешь. Будто у тебя своя, отдельная жизнь, о которой я ничего не знаю.

Ледяная игла прошла по его позвоночнику. Она чувствует. Чувствует ложь.

— У всех есть своя отдельная жизнь, Анечка, — тихо сказал он. — Даже у тех, кто работает на «прочном мире из металла».
— Нет, — она покачала головой. — У нас там — одна жизнь на всех. Коллектив. Мы одна команда. Старик Фёдоров, мой начальник, говорит: «Здесь, Аннушка, личное отступает перед общим. Потому что общее дело — оно и есть самое главное». И я ему верю.

Эти слова ранили его больнее всего. Она говорила о вере, о деле, о коллективе. О том, во что он сам когда-то верил. А он был волком-одиночкой, продавшим свою стаю. Его «общее дело» теперь было там, за океаном, в сейфах банка.

Разлад рос внутри него, как раковая опухоль. Любовь к Ане, чистая, светлая, яростная. И ненависть к себе — грязная, удушающая. Он ловил себя на том, что во время их встреч мысленно составлял вопросы, чтобы выудить информацию. Потом, оставаясь наедине, бил кулаком по стене, до крови стирая костяшки.

Однажды он получил через «ящик» новый приказ. С фотографией. «Необходимо установить, соответствует ли цех №7 (см. схему) указанным параметрам. Возможен ли доступ?»

На схеме, снятой, вероятно, со спутника, был контур её завода. И крестиком был помещён тот самый цех, в котором, как он знал из её случайных фраз, работала Аня.
Он сидел в своей комнате, смотря на эту схему, а потом на её фотографию, которую она подарила ему на день рождения. На ней она смеялась, запрокинув голову.

Илья «Сокол» опустил голову на стол и зарыдал. Беззвучно, чтобы не услышала мать. От бессилия, от стыда, от страшного понимания: точка возврата пройдена. Он должен предать её. Или предать Майкла и обречь себя на разорение, а может, и на смерть.
Выбора не было. Был только путь вперёд, в темноту, где светлое лицо Анны становилось всё призрачнее, а цифры на банковском счете в Люксембурге — всё реальнее.


Глава 5

Прозрение и повинная

Дождь стучал в стекло, словно пытаясь выстучать код. Илья сидел у окна, курил «Беломор» и слушал, как Аня, вернувшаяся с очередного совещания, с воодушевлением рассказывала о новом прорыве.

«Представляешь, Илюш? — голос ее звенел, как натянутая струна. — Запускаем новую линию на «Соколе». Полная автоматизация, точность — до микрона. Это же не просто станки, это щит. Настоящий щит для страны».

Она говорила о графиках, о снижении брака, о том, как это укрепит оборону. Слова падали, как тяжелые, отлитые из свинца слитки, прямо в душу Ильи. Каждое «повышение эффективности», каждая «оптимизация» в ее устах звучала как гимн. А в его ушах — как точный, выверенный ответ на запрос Майкла. «Интересуют новые производственные мощности оборонного сектора, особенно в области точного машиностроения». Вот оно. Не абстрактные «данные», а конкретная линия, щит, который она с такой гордостью выстраивала.

Он смотрел на нее, жестикулирующую за столом, на яркое пятно губной помады на чашке, на знакомую, дорогую до боли ямочку на щеке, и вдруг мир перевернулся. Не с грохотом, а с тихим, ледяным щелчком в мозгу. Он предавал не систему. Не безликого Левиафана. Он предавал ее. Ее веру, ее труд, ее бессонные ночи над чертежами. Он предавал отца, который строил эти заводы, на которых теперь работал его сын-шпион. Он предавал страну, которая была для них не политическим строем, а воздухом, языком, памятью улиц. Обида на отца, та старая, гноящаяся рана, вдруг померкла, стала ничтожной царапиной перед чудовищной, гнойной язвой его собственного предательства.

Месть оказалась не сладкой. Она оказалась самоубийством.

Ночью он не спал. Лежал и смотрел на спящую Аню. Лунный свет серебрил ее ресницы, делал беззащитным и юным ее лицо. Рука его сама потянулась поправить прядь на ее лбу, но замерла в воздухе. Он не имел права. Его прикосновение было осквернением. Он был вирусом, занесенным в этот чистый, ясный мир. И вирус должен быть уничтожен.

На рассвете он сел за стол. Писал долго, мучительно, выворачивая душу наизнанку. Это не было оправданием. Это было подробное, отчаянное признание. Он описывал все: первую встречу с Майклом, шифры, явки, полученные деньги (пачка нетронутых рублей лежала на дне чемодана, как мертвый талисман). Он писал, что готов на все, лишь бы остановить утечку, которую сам же и организовал.

Он не пошел в милицию. Он пошел прямо туда, куда вела его внутренняя логика расплаты — в большое, мрачное здание комитета.  Его шаги по холодному граниту парадной лестницы отдавались в висках пульсацией. Он сдал все. Бумаги, деньги, себя. Следователь, сухолицый майор с внимательными, усталыми глазами, выслушал его молча, почти без вопросов. Было ощущение, что его ждали.


Глава  6

Суд и приговор

Допросы были не столько пытками, сколько беседами в серой, безвоздушной камере времени. Майор был дотошен, как бухгалтер, и спокоен, как хирург перед операцией. И однажды, раскладывая перед Ильей фотографии — Майкла в другой шляпе, Майкла в Берлине, Майкла, беседующего с человеком, чье лицо Илья видел в газетах на скамье подсудимых, — следователь сказал негромко, констатируя факт:
«Вы, конечно, понимаете, Смирнов, что ваша связь с Анной Викторовной не была случайностью?»

Илья поднял голову. В ушах зазвенело.

«Она профессионал высокого класса. Из специальной школы. Их учат многому. В том числе — влюблять в себя. Если задача того требует».

Мир сузился до точки на столе, куда следователь положил новую фотографию. Аня в форме, строгая, незнакомая. Аня, принимающая рапорт. Илья почувствовал, как почва уходит из-под ног. Не было ни любви, ни случайности. Была оперативная игра. Его боль, его муки совести, его прозрение — все это было частью сценария, написанного где-то в кабинетах этого же здания. Он был пешкой, которую вывели на нужное поле и убрали с доски. Аня… Аня была красивой, умной, холодной фигурой, ферзем, который принес королю — системе — его голову.

Суд был закрытым. Быстротечным, как выстрел. Публичное линчевание «завербованного слабака» было ни к чему. Гораздо ценнее была тихая ликвидация канала утечки и нейтрализация иностранного агента Майкла, который, как выяснилось, был взят под наблюдение еще до Ильи, благодаря «работе» Анны Викторовны. Илья был лишь последним, кричащим звеном в этой цепи.

В камере-одиночке время теряет линейность. Оно сгущается в комки — обрывки воспоминаний, острые, как осколки. Он думал не о политике, не о патриотизме. Он думал о выборе.

Перед ним когда-то лежали две дороги. Одна — узкая, заросшая терновником обид, ведущая в туман мести. Он выбрал ее, польстившись на ее мнимую прямоту. Другая — широкая, солнечная, с радостью созидания и ее смехом. Дорога любви, творчества, простой человеческой верности. Он мог бы стать другим. Не героем, нет. Просто человеком. Мужем. Возможно, отцом. Писать свои стихи, пить с друзьями дешевый портвейн, спорить о Бродском, злиться на дурака-начальника, радоваться первому снегу. Обычная, драгоценная, единственная жизнь.

Но он выбрал яд. И теперь ему предстояло испить чашу до дна. Месть, которой он так жаждал, обернулась против него с карающей точностью бумеранга. Он предал — и был предан. Он хотел разрушить систему — а система, хладнокровная и всевидящая, использовала его слабость, его боль, его самое светлое чувство, как инструмент, и выбросила его, как использованную салфетку.

Эпилог

И вот сидит он в каменном мешке, и душа его — как высохшая речная раковина, в которой завывает ветер пустоты. Жизнь, что могла быть длинной песней, обернулась коротким, фальшивым звуком, оборвавшимся на полуслове. Любовь, что казалась шелком, оказалась стальной петлей. Обман отца, обман женщины, обман самого себя — три греха, три тяжелых камня на шее утопленника.

О, глупец! О, слепец! Он думал, что торгуется тайнами с заокеанским дьяволом, а на самом деле продавал по кускам собственную душу, да еще и по сходной цене. Он мнил себя мстителем, а был лишь пешкой на большой доске, где фигуры двигались по законам, ему неведомым. Он жаждал признания — и получил его в полной мере: признание следователю, признание суду, признание самому себе в эту бессонную ночь.

Когда за ним пришли, он не сопротивлялся. Шел по холодному коридору, и в ушах стоял не звон стали, а ее смех — тот самый, на первой встрече. Такой же далекий и недостижимый, как луна в колодце. И в последний миг, перед тем как мир сжался в точку абсолютной тьмы, он подумал не о Боге, не о стране, а о том, что самая страшная клетка — не из железа, а из собственных ошибок. И ключ от нее он выбросил сам, в тот день, когда впервые протянул руку за конвертом с чужими деньгами.

Суд приговорил Илью к высшей мере.

Приговор был приведен в исполнение быстро и буднично. Без злобы, без торжества. Как техническая необходимость. Как удаление больного зуба. В отчете появилась краткая запись. В деле поставили жирную точку. А где-то в городе шла своим чередом жизнь, и женщина с ямочкой на щеке, надев другую маску, готовилась к выполнению нового задания.