О сусликах... Часть 10

БИОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ...

В опустевшем кабинете стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь нервным постукиванием карандаша по столу. Степан Иванович Говорухин пялился в пустой монитор, мысленно видя себя на ковре у издателя.  Пахло валокордином и безысходностью. Он пялился в монитор, где мигал курсор в пустом поле для заголовка передовицы. Партия требовала разгромить оппонента элегантно. Цинично. Биологически! Биологически… Биологически… Какой бред!
И вдруг его осенило.
— Спицын! — рявкнул он в переговорку. — Ко мне! Срочно!
Терентий Павлович возник в дверях, как призрак, с блокнотом у сердца.
— Слушаю, Степан Иванович…
— Садитесь. Заказ. Высший пилотаж. — Говорухин понизил голос до конспиративного шёпота. — Нужно… осмеять одну фигуру. Но так, чтобы он взвыл, а придраться не смог. Понимаете? Ни намёка, но все намёки.
— Понял, — прошелестел Спицын, открывая блокнот. — Осмеять. Без намёков.
— Именно! И тут я вспомнил про ваших… сусликов. Про вашу скандально нашумевшую статью, непонятно каким образом оказавшуюся на передовице… И вызвавшую такой резонанс! Среди, казалось бы, здравомыслящих людей… — Говорухин сделал паузу для драматизма. — Так вот… Ваша сильная сторона, Терентий Павлович! Биологические параллели! Напишите-ка мне… «Господин Икс и его одинокий курс: суслик в поле геополитики». Чтоб все сразу поняли, что он — норное, пугливое существо, которое только землю портит! Гениально?
Спицын медленно, очень медленно поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни понимания. Была тихая, непоколебимая убеждённость.
— Степан Иванович… — начал он.
— Суслик в геополитике… — повторил Говорухин, ободряюще кивая.
— …но суслик-то… он не виноват, что он суслик, — мягко закончил Спицын. — Его экологическая ниша…
— ЧТО?! — Говорухин откинулся в кресле, будто от физического удара. — Какая ещё ниша?! Речь о передовице! О разгроме!
— Я подумал, — Спицын ещё тише опустил глаза в блокнот и вывел на чистой странице одно слово. — Лучше написать про крапиву.
В кабинете повисла тишина, густая, как кисель. Говорухин медленно покраснел.
— Про… что?
— Про крапиву, Степан Иванович. Она, знаете ли, — Спицын оживился, его голос приобрёл странные, почти восторженные нотки, — идеальный диссидент. Растёт, где не просят. Жжётся, когда её трогают. Её травят, а она весной снова тут как тут. Прямо как…
— ХВАТИТ! — Говорухин вскочил, перегнувшись через стол. Его лицо было в сантиметре от бледного лица Спицына. — Я даю вам заказ на политическую сатиру! На убойную метафору! А вы мне… КРАПИВУ?! КАКОГО РОЖНА?!
— Но биологические параллели… — кротко напомнил Терентий Павлович. — Вы же сами сказали, моя сильная сторона. Крапива — очень сильная параллель. Системная.
— Какая система?! О какой системе вы говорите?! — Говорухин обеими руками схватился за голову, будто боялся, что она сейчас лопнет. — Там, наверху, ждут разгромную статью про суслика! Про одинокого, ничтожного суслика! А вы подсовываете мне… сорняк! Мятежный сорняк!
— Она же жжётся, — с непроницаемой серьёзностью повторил Спицын, как будто это исчерпывающе отвечало на все вопросы мироздания.
Говорухин замер. Он смотрел на этого человека, который предлагал начать идеологическую битву в стране с рассказа о жгучей траве. В его глазах медленно тухла ярость и загорался холодный, леденящий ужас. Ужас человека, который понял, что он не управляет ситуацией. Что он ввязался в диалог с абсолютно другой реальностью, где главные новости пишут не про политику, а про экологию души сорных растений.
— Вон, — хрипло выдавил он, указывая пальцем на дверь. — Вон отсюда. И… и принесите мне завтра статью. Про крапиву.
— Слушаюсь, — без тени торжества кивнул Спицын и засеменил к выходу, бережно неся в руках блокнот с единственным написанным словом.
Говорухин упал в кресло. Он потянулся к ящику стола, где лежал валокордин. Его взгляд упал на чистый экран. Курсор всё так же подмигивал ему, требуя заголовка. Он медленно, одной рукой, начал печатать:
«КРАПИВА. КОГДА СОРНЯКИ ЛЕЗУТ В ПОЛИТИКУ»
Он выдержал паузу, стер написанное и набрал снова, уже с отчаянием человека, проигравшего битву за смыслы:
«КРАПИВА. МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА»
В соседней комнате Терентий Павлович Спицын, никого не слыша, уже увлечённо строчил вступление: «Представьте себе растение, которое не вписывается ни в один севооборот…»
Утро следующего дня выдалось мрачным и пасмурным. Говорухин сидел в своем кабинете и непрестанно курил. Он чуял недоброе…Тогда, с сусликами была возня…Слава Богу, пронесло! Теперь еще какая-то интрига с разоблачением. Ходим все вокруг да около…И зачем так обличать? Намеками, полутонами….
«Суслик в геополитике... Суслик... Нет, гениально. Просто и ясно. А этот кретин...»

Дверь приоткрылась. Терентий Павлович, как тень, проскользнул внутрь и молча положил на край стола исписанный листок.

— Что это? — буркнул Говорухин, даже не глядя.
— Передовица, Степан Иванович. Как вы и просили. С биологическими параллелями.
— Наконец-то опомнился! — Говорухин с облегчением потянулся к листку. — Давайте сюда вашего... суслика...

Его взгляд упал на заголовок, написанный аккуратным почерком Спицына. И прочитал его вслух, медленно, сбиваясь, словно не веря буквам:

«КРАПИВА: СОРНЯК ИЛИ ДИССИДЕНТ?»

Карандаш в его руке замер. В комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит лампа дневного света.

— Дис... диссидент? — Говорухин прошептал это слово, как похабщину. — Ты... ты что, совсем спятил, Спицын?! Какие ДИССИДЕНТЫ?! Где тут биологические параллели?! Я просил про одинокого суслика! Про норное, жалкое существо! А ты мне... крамолу подсовываешь?!

Он вскочил, скомкав листок в трясущихся пальцах.

— Это же... это прямая аллегория! Любой прочтёт и подумает! О чём ты думал, идиот?! «Диссидент»! Да это слово уже тридцать лет в печати не используют! Оно... мёртвое! Как и твоя карьера!

Терентий Павлович стоял, опустив глаза. Казалось, он не слышит этого крика. Потом он тихо, очень чётко произнёс:

— Но она же жжётся, Степан Иванович. Крапива. Разве нет? Она не вписывается. Она инородное тело в ухоженном огороде. Её выжигают. А она возвращается. Разве это не параллель?

— Это не параллель, это ПРИГОВОР! Нашей газете! Мне! — Говорухин затряс смятым листком перед самым носом Спицына. — Ты хочешь, чтобы нас закрыли?! Чтобы ко мне пришли и спросили: «Это вы у себя диссидентов пропагандируете? В ботаническом виде?»!

Он швырнул комок бумаги в угол и схватился за сердце знакомым жестом. В глазах его, помимо ярости, читался животный, панический страх. Страх не перед статьёй, а перед полной, абсолютной потерей управления. Этот тихий псих в своём выцветшем пиджачке оказался страшнее любого партийного проверяющего. Тот хоть говорит на понятном языке запретов и инструкций. А этот... этот вещает с другой планеты, где главные враги государства — колючие сорняки.

Спицын молча подошёл к углу, бережно разгладил листок и положил его обратно на стол.

— Биологические параллели, — повторил он, как заклинание. — Вы сами сказали. Это моя сильная сторона. Статья готова. Можно верстать.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, бесшумно закрыв дверь.

Степан Иванович Говорухин остался один. Он смотрел на ровный, невинный листок на столе. На этот чудовищный заголовок. Он представил, как завтра утром его вызывает издатель. Как он пытается объяснить, что «диссидент» — это всего лишь ботанический термин для упрямого растения. И как издатель, не говоря ни слова, медленно, с издевательской вежливостью, выдвигает ему ящик стола, чтобы он мог собрать свои вещи.

Он глубоко, с присвистом вдохнул, потянулся к нижнему ящику и достал пузырёк с валокордином. Капли горько пахли аптекой и поражением.

«Крапива... — думал он, глотая лекарство. — Идиот. Полный идиот. Но... .. а заголовок-то... цепляет».

Он снова посмотрел на листок. Рука сама потянулась к мышке. Курсор на чистом экране замигал ожидающе.

Медленно, с трудом, будто каждое слово давалось ему физической болью, Степан Иванович Говорухин начал печатать. Он стирал, снова печатал и зажмуривался от ужаса. Но в конце концов, на экране, под его собственной редакторской правкой, остался вариант заголовка. Безопасный. Нейтральный. Убийственно скучный.

«КРАПИВА ДВУДОМНАЯ: НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ НАШИХ ОГОРОДОВ. МНЕНИЕ БИОЛОГА» Сам понимаю, что это маразм! Это еще хуже, чем диссидент!

Он откинулся в кресле. Битва была проиграна. Война — только начиналась. А в соседней комнате Терентий Павлович Спицын, никого не слыша, уже увлечённо строчил новую статью. Первую строчку будущего текста:

«ЛЮБИСТОК, ИЛИ ТРАВА, КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ КУПИТЬ...»