И аромат цветов миндаля...

                1
              Солнце на улице сияло так, что Пётр Алексеевич чуть не зажмурился. Пока он актёрствовал в полицейском участке тротуар совсем высох, воздух посветлел, даже фасады домов, казалось, повеселели.
              «Вот как тут значит», подумалось ему, «весна разом приходит, без предупреждения».
              Легко сориентировавшись, быстрым шагом направился домой, в пансион. Голове опять стало жарко в шапке, лоб мгновенно взмок. Но что желать? Без головного убора как? И так все приличия нарушает своим расхристанным видом в измазанном чёрте чем пальто.
              На его счастье господин Трифов оказался на своём боевом посту, а троица любителей загородных поездок и дорогих покупок домой не вернулась.
              Иванов ещё в дверях полицейского участка подумал об идеальной «ширме» для посещения ресторана при известной в городе гостинице – о господине Трифове. Лучше любого переодевания для конспирации. Долго уговаривать не пришлось. Вадим Никодимович принял «на ура» идею устроить маленький «мальчишник», как он выразился. И с радостью одолжил кое-что из своего гардероба.
             «Надо же», думал господин Трифов, разглядывая в зеркале пару статных мужчин, – разноцветные клетчатые пальто, котелки, элегантные тросточки в руках, обтянутых замшевыми рыжими перчатками,– «вполне приличный человек оказался, совсем не надутый индюк как в первый день,... это он, видимо, с дороги, от усталости так кобенился...».
             На выходе они столкнулись с некстати прибывшими гулёнами и Вадим Никодимович было испугался, что их «мальчишник» сию секунду расстроится. Но трое путешественников ещё не успели покинуть коляску. Разомлев от весеннего воздуха, солнца и пары рюмок ликёра к кофе, при виде комического дуэта не смогли сказать ни слова. Только удивлённо уставились.
             Воспользовавшись заминкой, Иванов, приподняв котелок в приветствии, подмигнув начинающей хихикать Любаше, подхватил Вадима Никодимовича под локоть и потащил по исчёрканному солнцем и тенями тротуару прочь от хозяйских обязанностей и ошарашенной супруги.
             Иван Яковлевич пришёл в себя первым. Почти лихо выпрыгнул из коляски, помог сойти госпоже Трифовой, стараясь своим кругленьким корпусом отгородить от неё удаляющуюся парочку. Любаша выбралась из коляски самостоятельно и, только прикрыв за сбой уличную дверь, расхохоталась в голос, позабыв все правила поведения приличной дамы. Еле на улице-то удержалась, ей Богу!...

             Когда Трифов кутил за чужой счёт, в нём просыпалось всё  величие разгульной души, в остальное время сдерживаемое такими серьёзными ограничителями, как наипочтеннейшая супруга Лидия Михайловна и практичная жадность южной крови. Иванов дал себе зарок отправить госпоже Трифовой большой букет роз – ресторан гостиницы входил в перечень постоянно забронированных ею, столик им достался легко, а Вадим Никодимович превзошёл все ожидания. Он был настолько подавляюще ярок и громогласен, что даже если бы Пётр Алексеевич вдруг сплясал бы на соседнем столе, и то вряд ли смог привлечь к себе внимание. Никто в битком забитом ресторане не заметил как приличный господин, переговорив с метрдотелем, ненадолго покинул своего пышущего жизнелюбием сотрапезника.
             Казалось Васильев ждал его звонка. По мрачным интонациям его голоса Пётр Алексеевич понял, что ситуация в обеих столицах более чем серьёзная.
             – Я прочёл твою телеграмму, сделаю как ты просишь, но не знаю поможет ли это. Сейчас никому не до чего нет дела. Но раз подарок из Румынии, то может быть и пошевелятся, все же имидж. Ты уверен насчёт помощника?
             – Абсолютно – ответил Иванов и кратко обрисовал результат своей дневной слежки.
             Он сидел в огромном директорском кабинете один, столик с телефонным аппаратом отстоял от двери и окон довольно далеко и если  специально не кричать, вряд ли кто-то мог бы услышать его разговор. А после его фортеля с телеграммами, переживать, что разговор двух стариков подслушает телефонистка, было бы совсем уже глупо. Счёт идёт на часы – кто что успеет сделать, не до конспирации.
            Васильев был в гневе.
            «Частное лицо» Иванов стал спокоен. Его отчаянный старый соратник не побоится стремительных действий, если потребуется –действий на грани фола. 
            – Что думаешь делать дальше? – спросил наконец, после некоторого молчания Алексей Тихонович.
            – Не знаю. Буду следить по мере возможности...
            – Не лезь на рожон.
            – Кто бы говорил.
            –И все же, – голос Васильева потеплел самую капельку.– Будь предельно осторожен. Я бы на твоём месте уже сегодня переехал куда-нибудь. Если дело у них не выгорит, ты будешь первым под прицелом.
            – Куда, друг мой? Города курортные, маленькие. Все вновь прибывшие на виду. Каждый третий стучит и судачит. Кто на кого работает и кому какую информацию передаёт не разобраться, такой клубок!
            – Я тебя прошу! – в голосе Васильева опять зазвенела сталь.
            – Хорошо, придумаю что-нибудь. У меня к тебе ещё одна просьба. Как с делами закончишь, телефонируй, пожалуйста, к нам на квартиру. Там обитает ещё Анна, моя дочь, она служит медсестрой, поэтому не знаю в какое время лучше застать. Попробуй несколько раз. Только не представляйся. Скажи, что нашим попутчиком был, а теперь вернулся в Петроград и выполняешь мою просьбу. У нас все хорошо, но, мол Ялта на военном положении, все телеграммы задерживают...Успокой её как-нибудь. После моих эскапад на почте я не хочу отправлять ещё одну телеграмму на домашний адрес, подвергать дочь опасности. Ты знаешь, что это за люди, мстят жестоко...
           – Всё сделаю, береги себя.
           – До встречи.
           Васильев хмыкнул и отсоединился.
           Пётр Алексеевич тоже положил трубку на рычаг и некоторое время посидел подперев лоб руками, не позволяя себе думать, что мгновенно сработавший, свойственный контрразведчику, охотничий инстинкт не дал ему времени и возможности просчитать риск для близких.
           В кабинет директора гостиницы не проникало ни звука. Было бы хорошо посидеть здесь хотя бы пару часиков, выпить чаю, подумать в тишине, что же делать дальше и с латышом, и с помощником Гучкова-младшего. Но Пётр Алексеевич встал и направился  в зал. Пора было узнать сколько же накутил его Вадим Никодимович, расплатиться, доставить «закадычного друга» домой, выдержать атаку госпожи Трифовой и Ивана Яковлевича... И только потом ему, видимо, удастся подумать. Составить хоть какой-то план противодействия Гучкову и компании.
          Иванов знал, несмотря на риск – не отступит...


                2
         Иванов дал увлечь себя в водоворот курортной жизни. Брали две коляски: в одной устраивались «дорогой гость и друг» господин Иванов, мадам и месье Трифовы, хозяева пансиона; в другой — Любаша, всё более вживающаяся в образ помощницы доктора, и опьянённый праздной жизнью, вниманием эффектной женщины и ароматами начинающейся весны Иван Яковлевич. Ездили в городской парк слушать симфонический оркестр, катались по набережной, наслаждаясь первыми ясными, по настоящему солнечными днями, устраивали пикники за городом...
         А воздух действительно начинал пьянить, даже погружённый в свои думы Иванов вынужден был это признать. Аромат от распускающихся цветов миндаля, жасмина и розмарина стоял дурманящий. И тот, кто прогуливался в Ливадийском парке на склонах Могаби, в одночасье укрывшихся перламутрово – розовой невесомой шалью, просто обязан был влюбиться хотя бы на денёчек. Друга своего Пётр Алексеевич не осуждал и на его неуклюжую суету в ухаживании за бывшей уже – в этом Иванов ни секунды не сомневался – горничной внимания старался не обращать, дабы не смущать воспрянувшего духом доктора.
         Мадам Трифова, поглядывая на парочку, мысленно поздравляла себя с удачно исполненной ролью ялтинского «Пигмалиона». Лидия Михайловна почти любила этих двух постоянно смущающихся счастливцев, вверивших себя её заботам.
         Пора было вводить их в общество по настоящему, одних ресторанов уже недостаточно. Госпожа Трифова начала внимательно изучать афиши ялтинских театров, пытаясь угадать, в какой театр – «Лотос», «Вулкан» или «Одеон-Олимп» – соберётся на спектакль местная элита. Доктора следует со всеми хорошенько перезнакомить. Пора ему задуматься и о собственном кабинете в городе. Не вечно же пока щедрый господин Иванов будет безропотно оплачивать счета.
         Несмотря на обилие прогулок на свежем воздухе, Иванов спал плохо. Доктор отбирал у него газеты, дабы «не терзал себе нервы». Но и слухов было достаточно, чтобы понять, что дела в Петрограде идут всё хуже и хуже. Столкновения на улицах продолжаются, и можно с минуты на минуту ожидать, что войска перейдут на сторону мятежников...
         По ночам Пётр Алексеевич в который раз перечитывал найденную в доме Трифовых книжку Бунина – сборник рассказов в дешёвом издании. На какое-то время ритм бунинского повествования утягивал за собой. Иванов прикрывал глаза, проговаривая только что прочитанные фразы, наслаждаясь  их плавным течением. Так, с зажатой в руке брошюрой, он засыпал, но через два-три часа вскакивал, как от звука сигнального горна, задерживал дыхание, стараясь утихомирить боль в груди и, убедившись, что сердце бьётся потише, вставал.
         Одевался потеплее, к утру в комнатах второго этажа становилось слишком прохладно. С конца января из-за блокировки морских путей дела с доставкой угля  шли из рук вон плохо. Лидия Михайловна, как и большинство ялтинских обывателей, надеявшихся на скорую тёплую погоду, вынужденно экономила на топливе, упорно отказываясь покупать по сумасшедшим ценам дрова.
         Пётр Алексеевич гасил керосиновую лампу, в который раз укоряя себя, что опять уснул, не прикрутив фитиль. Накинув плотное стёганое одеяло на плечи, в полной темноте устраивался в кресле у окна ждать рассвет. Это бездумное занятие прекращалось, лишь небо светлело. Тогда он аккуратно расправлял на кровати согревавшее его одеяло, одевался для выхода и, зажав в руке обувь, спускался вниз. Лестница от его шагов всё равно поскрипывала, но мягко, уютнее, что ли, чем при топтании в ботинках. И, кажется, он никого не будил...
         Господин Иванов не переставал удивляться той тишине, что устанавливалась в предрассветной Ялте. С удовольствием прогуливался посреди проезжей части Вишнёвой улицы, наслаждаясь отсутствием обычных дневных звуков... Выходил на набережную, но там бывало беспокойно от шума ветра и  грохота набегающих волн.
Дождавшись полного восхода солнца, сопровождаемого щебетом вездесущих воробьёв и розовой прозрачностью лепестков на цветущих кустах миндаля, отставной титулярный советник возвращался к дому...
         В этот раз выйти в предрассветную тишину Иванов не успел. Услышав негромкий, но настойчивый стук в дверь своей комнаты, он замер, прижимая ботинки к груди, затем, перехватив их поудобнее, как для удара – хоть какое-то «оружие»,- резко распахнул дверь. Перед ним стоял сосед – полицейский, протягивая отпечатанный в типографии лист. Не спросив разрешения, Андрей Осипович вошёл, запалил стоящую на столике лампу, но Пётр Алексеевич смог прочитать только две фразы: «ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ» и  «МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРОЙ» - так дрожал в руках тонкий листок, так всё поплыло перед глазами. Он сел на кровать. Собравшись с силами, заставил себя дважды прочитать прыгающие перед глазами слова.

         Манифест Государя об отречении.

         – Как это возможно? – произнёс господин помощник пристава дрожащим голосом. – Государь! Как он может отказаться от своих божественных прав? У него гарнизон, полиция, огромная армия, в конце концов! Что и кто ему может  угрожать?!
         Пётр Алексеевич лишь покачал головой. Что тут говорить?
         – Вы ошибаетесь, Андрей Осипович, – с горечью произнёс Иванов.
         Он говорил тихо, но не для того, чтобы успокоить своего молодого соседа, просто сил больше ни на что не осталось.
         – Нет у него никого и ничего более. Самодержцем Николай Романов был до октября пятого года, потом власть уступил, а сейчас больше никто... И слишком поздно кого-либо звать, когда сам клятву преступил. Месяц-два, и камня на камне от Дома Романовых не останется... Да поможет Господь Бог России, – прочитал он на этот раз вслух, приподняв лист.
         Помощник пристава опустился в единственное кресло у окна, закрыв ладонями лицо, словно желая спрятаться от всего наступающего, совсем по-детски шмыгнул носом.
         Пётр Алексеевич вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице...
         И только прикрыв за собой входную дверь, на узком крылечке, он вспомнил о ботинках, что до сих пор крепко сжимал в руке.


                3
         Всю свою жизнь исповедуя православие, Пётр Алексеевич был плохим прихожанином. Бывал ли он в церкви? Конечно. Иногда на праздники, на крестины детей, когда служили панихиды по родным, по Софьюшке...Но чтоб прийти и помолиться – всего два раза в жизни, моля о чуде спасения умирающей жены и о мудрости при решении о продаже имения...
         К кирхе он подошёл не задумываясь куда и зачем движется, наверное потому, что при всех его передвижениях по городу, скромная лютеранская церковь каждый раз служила опознавательным знаком. Подтверждением, что новый обитатель города не заблудился и оказался, в конце концов, на своей улице.
         Была ли церковь открыта в такую рань каждый день Пётр Алексеевич не знал, но сегодня дверь была не заперта. Остановился перед порогом, секунду поколебавшись, потянул к себе дверь. Чуть скрипнув, она пропустила его в сумеречную тишину и плотно встала на место, ограждая от всего, что осталось там, в мiру.
         Через высокие окна свет не поступал, солнце ещё не встало. Не горела ни одна свеча. Лишь белели стены и потолок, да едва проступали контуры двух ближайших скамеек.
         «Всё не так, как у нас », подумалось ему, «всё теперь не так...и икон нет...как же мне?».
         Опомнившись, он быстро перекрестился, потянулся рукой к голове, вспомнив, что надо снять шапку. Но шапки не оказалось, и он опять замер, чувствовал себя совсем беспомощным, не сознавая, что же теперь делать дальше...
         То ли посветлело за окнами, то ли глаза попривыкли к полумраку, но он стал чётко различать все предметы и убедился, что в храме совсем один. Один на один с Богом. Ещё раз перекрестившись, Пётр Алексеевич двинулся по проходу к алтарю, стараясь ступать как можно тише, гулкое эхо шагов казалось здесь сейчас неуместным. Остановился, оставив за спиной темнеющие ряды скамеек, и опустился на колени перед алтарём.
         Молить Бога сидя на скамье он посчитал кощунством...

         Вадим Никодимович, специально поджидая возле двери, встретил Иванова целым ворохом новостей. Подхватив жильца под локоть, господин Трифов почти силком втянул его в гостиную, пытаясь скороговоркой выложить все и сразу, повторяясь и путаясь. В комнате, показавшейся Петру Алексеевичу совсем тесной из-за количества присутствующих, они застали сцену, достойную мольеровской комедии.
         Раскрасневшаяся кухарка с не меньшим энтузиазмом, чем хозяин дома, пересказывала последние новости, щедро дополняя их собственными наблюдениями и оценками. Дамы, – мадам Трифова, Любаша и две гостьи, знакомые Лидии Михайловны, – оккупировав стулья за накрытым к утреннему кофию столом, награждали оратора охами и ахами.
         Возле окна, спиной ко всем, стоял нахохлившийся Иван Яковлевич. Одет он был кое-как, видимо всеобщий ажиотаж и потрясение от услышанных новостей застигли его врасплох и не позволили закончить утренний туалет. Иванов встал рядом и спросил участливо:
         – Как ты, Ваня?
         – Гадко на душе. Где ты был? Я весь извёлся, думал случилось что, да ещё эти...,– он мотнул головой в сторону дам и замершего рядом с ними Трифова. – Даже постучал к нашему доблестному молодому соседу, хотел уговорить отправиться на твои поиски. Но он, кажется, сегодня у себя в комнате не ночевал, – растерянно добавил Бартингов.
         Оставив доктора продолжать наблюдать «уличную жизнь» за окном, несмотря на грандиозные события жизнь на Вишнёвой ничуть не изменилась, – та же тишина и размеренность, Иванов начал подниматься по лестнице. Вадим Никодимович бросился за ним вслед, громко излагая на ходу пришедшие на ум новые анархистские прожекты. Дерзость его мыслей не имела границ. Пётр Алексеевич медленно поднимался, пытаясь во всей этой суете и гомоне сообразить, что же следует предпринять. На последней ступеньке он развернулся всем корпусом к пышущему идеями Трифову и предложил:
         – Ведь не будет рановато нам сейчас мадеры вашей выпить, как вы считаете, Вадим Никодимович?
         – Рановато? При таких-то делах?
         Трифов бодро скатился вниз. Иванов шагнул в свою комнату в одиночестве.
Андрей Осипович, как смог, устроился на кровати поверх наброшенного одеяла, подложив одну руку под подушку, а ноги, не сняв сапоги, на приставленную табуретку. Гомон из гостиной хоть и долетал сюда, но молодого полицейского не потревожил, он крепко спал здоровым сном уставшего человека...
         Пётр Алексеевич тихо закрыл дверь и поспешно спустился в гостиную. Страсти там все не утихали. Иванов потянул за руку доктора Бартингова:
         – Иван Яковлевич, накинь пальто по-быстрому, главное, туфли смени, поторопись. Нам надо выйти.
         – Зачем? Куда?
         Задавая вопросы доктор, тем не менее, живо направился к себе. Через минуту он натягивал пальто, стараясь попасть рукой во второй рукав. Иванов распахнув дверь, обернулся на шум. В конце коридора появился Вадим Никодимович с подносом в руках.
         – Без нас начинайте, – крикнул он удивлённому Трифову и потащил за собой доктора.



                4
         Не сбавляя шаг Пётр Алексеевич взлетел на маленькое крыльцо и рванул на себя дверь полицейского участка.
         Он рассчитал все правильно.
         Первый этаж здания пустовал, двери всех комнат на распашку, но никаких следов погрома. Стопки чистой бумаги и чернильницы аккуратно стоят на столах, на своих местах. Стулья чинно разместились вдоль стены, шкафы и сейф не вскрыты...
         Пётр Алексеевич шагнул в кабинет, который отводился помощнику пристава, и ещё раз огляделся.
         – Посмотри, что наверху, – ни секунды не сомневаясь, что его приказ будет исполнен, бросил он Бартингову.
         Доктор, опершись двумя руками на стол, хрипел, стараясь отдышаться.  Давно он не участвовал в таких гонках! За лосём этим длинноногим не угонишься, да ещё в руку вцепился будто клещами, не вывернешься. Он и увещевал, и ругался, пока задыхаться не начал – всё бестолку. Хорошо по дороге не встретили никого знакомого, позору не оберёшься!
         – Иван, наверх! Нет времени! – ещё более непререкаемым тоном скомандовал опекаемый друг, накручивая ручку телефонного аппарата.
         Иван Яковлевич медленно, все ещё ожидая восстановления дыхания, направился к прикрытой двери, за которой, как он помнил по первому посещению, должна быть какая-то лестница.
         –  Барышня, скорее! – услышал он за спиной нетерпеливое требование Петра Алексеевича, чётко продиктовав номер, тот уже не мог более ждать. – Алексей Тихонович, ты? Говори первым, у меня новостей мало...
         «Не тратит время на приветствие и политесы, как всегда!», усмехнулся доктор, «а я его лечить надумал! Дело ему надо, а не процедуры...».
         – Вы кто? – уставился Иван Яковлевич на появившегося из-за двери помятого, чуть скособоченного на одну сторону старика.
         Весь вид у появившегося полицейского был словно истёртый временем, да и одет он был несколько странно. Поверх расстёгнутого кителя полицейского конной стражи, из-под которого виднелась сероватая исподняя рубашка, на все ещё широких, но уже не бравой выправки, плечах болталась поношенная шинель десятника.
          – Не извольте, беспокоиться, господин доктор! Все свои, – старик торопился застегнуть хотя бы одну пуговицу на кителе. – Конюх стражи, отставной. Ввиду военного времени и особых обстоятельств призван к службе. Возвернулся, значит. А шинельку свою старую свояк мой презентовал, вот я из дому и прихватил по случаю ночного бдения, зябко-с, ежели плохо протоплено.
          – Вы меня знаете! Откуда?
          – Как не знать. В одном доме с господином с помощником пристава, с Андреем Осиповичем нашим, проживаете.
          – Так вы сторож! А ещё кто есть? Там, наверху, в жилых комнатах?
          – Никого-с, как бумагу прочитали, так никого-с.
          – Бумагу? Приказ?
          – От царя бумагу! Главней любого приказа!
          – Так в манифесте нет приказа полицию распустить!
          – Никто и не распущен, временно дислоцирован, значит. В прошлые разы-то много нашего брата пострадало, особливо кто в участке оказался. Народу-то надо нагуляться, наволиться, а полиция – того, предел. Не допускает. Вот руки и чешутся. А как подуспокоятся, так мы и приберём всех, кто шибко начудить успеет. А за меня, господин доктор, – мягко улыбаясь дополнил старик.– беспокоиться не след, меня тут знают, не тронут. Все знают, что у деда Поликарпа лучшая гарда[*], всю хворь снимает. Меня мой дед подучил, когда я, значит, мальцом с ним ходил, с Брянщины мы, – доверительно поведал старик.
          Иван Яковлевич обернулся, услышав как звякнул трубка о рычаг и Пётр крутит ручку индуктора, подтверждая отбой.
          – Во всём здании только мы трое, – «доложился» доктор. – Вот и...– он посмотрел на кивающего старика...
          – Ормёнко мы, Поликарп Лексеич, – подсказал тот.
          – Вот и Поликарп Алексеевич подтверждает.
          Иванов отрешённо смотрел куда-то поверх их голов, выстукивая по столешнице пальцами неровный, нервный ритм.
          – Побережиться ему надоть, не лындать по городу туда-сюда, – вдруг нарочито громко произнёс сторож, в пустой комнате полицейского участка его голос прозвучал резко. – Видный больно. Пока народец шумливый, такой беду к себе привадит, да сгинет и не заметишь! Уводи его от греха. Пойдём-ка, выведу вас на переулок. Неровён час, кто уж и шастает-то снаружи...

ПРИМЕЧАНИЕ
*местное название самогона в Брянской губернии, преимущественно в Климовском районе.


                5
           В начале марта 1917 года, узнав о манифесте, весь Южный Крым переживал тот же колоссальный эмоциональный подъём, что и вся Россия. Из курортного городка русской аристократии Ялта в одночасье превратилась в фейерверк политических дискуссий.
          Слова деда Поликарпа, хранителя полицейского участка, не выходили у Ивана Яковлевича из головы. Он вдруг припомнил, что Пётр неизвестно, чем занимался, пока они развлекались под предводительством Лидии Михайловны. А маскарад, который он устроил на пару с супругом хозяйки, а потом привёз  храпящего Трифова в пролётке....зачем ему это было надо? А марш-бросок в полицейский участок? А ежевечерние шушуканья с молодым соседом, который безвылазно сидит у себя в комнате, как под арестом?
           Доктор Бартингов видел как подействовало на его друга отречение Императора и очень боялся, что один Иванова не удержит, если ему, как говорится, вожжа под хвост попадёт. Конь хоть и не молодых кровей, но навыки и рвение не пропали, обязательно ввяжется во что-то.
           «Бережить его надо, правду говорит Поликарп Лексеич, бережить».
           Доктор, устроив «заговор» с Любашей и Андреем Осиповичем, составил целый план, как уберечь Петра Алексеевича от необдуманных действий пока в городе чествуют революцию, Временное правительство и прочая, и прочая.
           Господина Иванова заставили клятвенно пообещать не выходить из дому одному. Отныне все «революционные места» в Ялте они посещали втроём, отдав выбор маршрута от митинга к митингу и от ресторана к ресторану, – «господа! нельзя же этому всему на сухую внимать», – торжествующему господину Трифову.
Дамы в похождениях не участвовали. В гостиной Лидии Михайловны они составили собственный политический кружок, главным информатором в котором по-прежнему выступала кухарка Катерина.
           О смене власти в столице здесь, в Ялте, как и во всей Таврической губернии, стало известно с запозданием, что ничуть не мешало бурному обсуждению с само собой возникающими домыслами и самыми фантастическими трактовками.          Представители местной общественности и политической элиты поспешили заявить о поддержке Временного правительства, направив в столицу целый ворох приветственных телеграмм.
           В адрес председателя Государственной Думы Родзянко поздравления с пожеланием успехов в «разоружении отживших форм государственного управления» шли нескончаемым потоком и, будучи громогласно зачитанными, вызывали восторги толпящейся на набережной публики. Хмельные от «свободы» и весеннего воздуха обыватели собирались в группки, мгновенно перерастающие в стихийные митинги и требовали отправки новых поздравлений и пожеланий, составленных в самых возвышенных эпитетах. Не отставало и Ялтинское земство, выражая «полную готовность отдать все силы для поддержки нового правительства»[ Цитаты из телеграмм, опубликованных  6 марта 1917 г. в газете «Южные ведомости».].
           В прессе вовсю хвалили Гучкова и Шульгина – «героев, добившихся отречения старого деспота», правда, крымские труженики пера никак не могли разобраться – к кому все же переходит власть. К лицам, сплотившимся около Временного Комитета Государственной Думы, по мнению которых Николай II добровольно отрёкся от престола, или к Советам рабочих и солдатских депутатов, политические лидеры которых считали отречение вынужденным и всего лишь начальным этапом революционной борьбы. Ясно было одно, никто не имеет ни малейшего представления кем и каким образом закладывается там, в северной столице, фундамент новой России. Никто не задавался вопросом – а почему там?
          Первые дни прошли довольно мирно и даже спокойно, если не принимать во внимание крикунов всех мастей на стихийных митингах. Многие выставляли себя непосредственными свидетелями столичных событий. Вадим Никодимович, указывая то на одного, то на другого очередного выступающего, предоставлял своим гостям-товарищам полную информацию о роде деятельности доморощенных ораторов. Все это веселило его чрезвычайно.
          Пётр Алексеевич морщился от избыточного экстаза бесцельно перемещающейся публики, от вульгарных шуток господина Трифова, но терпел. Во всеобщей суете и сумятице он пытался высмотреть своих старых знакомцев. Всё и всех знающий Вадим Никодимович был как нельзя кстати. А вот друга Бартингова, быстро устающего и постоянно теряющегося в толпе, он отправил бы домой с удовольствием, заодно присмотрел бы доктор за безвылазно сидящим в своей каморке, оставшимся не у дел помощником пристава, представил бы его перед всеми больным, так, на всякий случай. Но Иван Яковлевич упорно отказывался. Не может же он, как говорят французы, и на мельнице быть, и у печи. Он волновался за юношу, впавшего, на врачебный взгляд, в беспричинное затворничество, но за Петра переживал больше. Тем более, что полицейские участки лишь прикрыли на время и никакого насилия к полицейским чинам не применяли, не то, что в пятом году...

           Вечерами, после турне по революционным улицам и питейным заведениям, Иванов навещал Андрея Осиповича, – «порадовать» очередной порцией новостей о городских событиях. Медленно, но верно комната помощника пристава приобретала неряшливый вид, как, впрочем и все комнаты гостей и даже хозяев. В отличии от кухарки, горничная преданность своему долгу не сохранила. Болталась неизвестно где, в первый же день заявив, что «ныне все равны, так пусть господа сами своё....выгребают!». Получив не менее смачное напутствие от госпожи Трифовой, горничная гордо удалилась дышать воздухом Свободы, Равенства и Братства, как выразился после очередной рюмки мадеры Вадим Никодимович.
           – Не беспокойтесь, господа, – обнадёжила хозяйка своих жильцов, – ещё три-четыре дня и все бытовые сложности прекратятся. На голодный желудок много не надышишься, надобны деньги. Работы в городе не так много, найдём мы замену этой шлёнде.