О эссе Качественное душевное творчество. Катя

Определенно, существуют такие тексты, которые читаешь глазами, и они остаются лишь на поверхности ума, как рябь на воде. И есть тексты, которые читаешь самой душой, и они, подобно камертону, касаются некой сокровенной, никому не доступной струны, заставляя звучать всё твое существо в унисон с их мелодией.

Работа Александра Ивановича Алтунина «Качественное душевное творчество» – из последних. Это не простое описание интеллигента; это его портрет, написанный светом, где каждая черта – не штрих пера, а пульсирующая жилка в организме идеи. Читая, невольно ловишь себя на мысли, что словно смотришь в идеальное зеркало – не свое отражение, а то, каким оно могло бы быть, если бы собственная душа нашла в себе мужество отшлифовать каждую свою грань до алмазного блеска.

С первых же строк встречает не сухая дефиниция, а утверждение, полное внутренней тишины и силы: «Интеллигент, как правило, имеет качественное душевное творчество». Эта фраза совершенно не означает начало списка качеств, это – открытие двери в иной мир, доступный каждому, кто пожелает его увидеть. Мир, где внутренняя жизнь – не хаотичный поток реакций, а осознанное, выстраданное творчество.

Автор сразу обнажает суть этого явления: это «естественная насущная потребность, без которой он не мыслит свое существование в принципе». Здесь нет места позе или желанию «выпендриться»; здесь царит аскеза духа, превращающая ежедневный труд души в воздух, которым дышишь, ощутив который однажды – уже не сможешь жить прежде.

И в этом – первое, оглушающее противостояние с нашей эпохой потребления мгновенного, эпохой, где душа часто пребывает в праздности, бесполезной и легкомысленной, а ум – в плену клипового сознания, так незаметно навязанного обществом. Алтунин рисует фигуру, стоящую как утес против этого потока: его интеллигент – это вечный созидатель, чья мастерская находится внутри, противостоя привычному обществу.

Что же он творит? Не книги и не симфонии в первую очередь – он творит саму ткань своих отношений с миром. «Интеллигент старается подходить творчески к построению отношений и с окружающими, и с самим собой». Эта мысль пронизывает весь текст, как золотая нить. Его творчество – это «создание качественной душевной отдушины для самого себя» и «качественного психологического комфорта» для других: не просто помочь, а создать целый микроклимат доверия и понимания, требующий «изучения индивидуальных особенностей каждого человека».

Это альтруизм, лишенный всякой слащавости, трезвый и мудрый, ибо «интеллигента нельзя считать наивным и доверчивым». Его доброта – не бездумный порыв, а архитектурное сооружение, где каждый кирпич – осмысленное действие, а фундамент – «правила психогигиены и психопрофилактики».

И здесь же возникает мощнейшая антитеза, которую автор проводит с леденящей ясностью. С одной стороны видим интеллигента, чье бытие есть непрерывное усилие по возделыванию внутреннего сада, который просто не позволяет себе видеть свою жизнь как-то иначе. С другой же – «большинство обычных людей», «примитивные и глупые, деструктивные и дисгармоничные» типы, общение с которыми он избирательно ограничивает, помня: «с кем поведешься, от того и наберешься». Это не снобизм. Это – хирургическая точность диагноза, громкая, но точная правда.

Алтунин не осуждает никакой из типов; он констатирует разлом, пропасть между двумя способами существования. Его интеллигент «четко знает и понимает свое очень значительное превосходство», но это знание не раздувает его, а смиряет, ибо он видит дистанцию до идеала, требующую «сто жизней по сто лет», он не тешит себя стремлением к идеалу, ведь идеала не существует, что дает бесконечные возможности работы над собой.

Эта двойная перспектива – превосходство над толпой и ничтожность перед абсолютом – и есть источник его невероятной внутренней устойчивости и той самой «скромности», которая является не отсутствием дара, а благоговением перед ним.

Читая эти строки, испытываешь странную смесь восторга и щемящей грусти. Восторг – от прикосновения к выверенной, кристальной системе ценностей, где «классические достоинства и добродетели души занимают особое место», где царит «принцип целесообразности», а не «банальный рационализм».

Грусть – от осознания, насколько часто наш собственный внутренний мир часто представляет собой не стройный собор, а поле после битвы, где хаотично разбросаны обломки добрых порывов и сорные травы слабостей, порожденные стереотипами, обществом, событиями вокруг, что затмевает в нас всякую индивидуальность и делает шаблоном, подобным обществу. Автор, словно мастер-реставратор, показывает эталон стремления, и от этого эталона становится и светло, и больно.

Особую, почти музыкальную глубину тексту придает разговор об эстетике души. «Интеллигент особенно тонко чувствует нюансы и детали эстетики… Интеллектуального, психологического и духовного характера». Его творчество «отличается выразительностью и колоритностью, богатой психологической палитрой». Это ключевой момент рассуждений автора.

Душевное творчество – это не только этика, но и эстетика. Это стремление к тому, чтобы внутренние движения были не только правильными, но и прекрасными, красивыми и эстетичными – «утонченными и изящными», а при необходимости – «изысканными».

Мысль о том, что можно творить не только картины, но и собственные реакции, что можно оттачивать не только фразу, но и душевный порыв, ошеломляет и завораживает. Это превращает жизнь в высокое искусство, где сам человек – и материал, и творец, взаимодействие которых при умелом обращении формирует наполненную личность из шаблонного отрывка общества.

Финал работы – нарастающий гимн ответственности. «Интеллигент отличается повышенным чувством долга и ответственности. Халтурить он просто не умеет». Он – «надежный человек. Во всех смыслах». Эти слова, завершающие титанический перечень качеств, звучат не как пункт в резюме, а как тихая, но несокрушимая печать.

Печать целостности личности: с любой стороны эта личность изящна, стройна, выверена. Ее отличает отрицание себя как идеала и, вследствие, перманентное стремление к идеалу, которого при этом в духовном мире не существует. Он остается интеллигентом «и в нищете, и в тюрьме, и в концлагере», ибо его сущность – не во внешних атрибутах, а в безупречной внутренней отделке, непоколебимой, независящей ни от кого.

Закрывая последнюю страницу приходит ощущение, что прочитано не эссе, а духовный манифест. Манифест, бросающий вызов душевной лени и умственной расхлябанности, ставшей уже нормой в современном обществе, но неприемлемой для интеллигента.

Алтунин не просто описал тип личности – он зажег маяк в тумане современного экзистенциального разброда для каждого, кто способен его увидеть. Его интеллигент – это не социальная прослойка, а состояние духа, достижимое лишь через ежедневный, изнурительный и радостный труд души. Этот текст – жесткий, но любящий укор и одновременно – протянутая рука.

Он говорит: смотри, как можно. Смотри, как должно. И в тишине после прочтения рождается не просто мысль, а безмолвный вопрос, обращенный к самому себе: я готов попробовать приблизиться к этой невероятной, требовательной, сияющей гармонии? Готов ли начать творить не вовне, а внутри, сделав свою душу главным произведением жизни? Ответ на этот вопрос и есть начало пути каждого.