Насиженное место

***
Прошло лето. Жара, сгребая в охапку свои знойные платья и опалённые соломенные шляпы, умчалась на юг, подгоняемая стаями птиц. Солнце, утомлённое бессмысленным светильничеством, категорически заявило: «Хватит!» — и, свернувшись тусклым клубочком где-то за горизонтом, перестало греть этот, в общем-то, сомнительный земной уголок. Похолодало. Откуда-то, видимо, по расписанию, прилетели тучи — серые, неопрятные. Нагрянули ветра — холодные, зубастые, с неприятной привычкой залезать за шиворот. И дожди начали лить без перерыва, словно кто-то небесный забыл закрыть кран и ушёл пить чай. На сцену, шурша золотыми и багряными юбками, вышла Осень. Та самая, что когда-то, очень давно, воспел Александр Сергеевич, вероятно, от нечего делать. Короче говоря, пора настала.
С наступлением холодов с деревьев посыпались люди, а за ними и с шуршанием — жёлто-красные сухие листья. Кто-то подметил, что мужчины — преимущественно с берёз, с характерным шлепком и негромким «Ой!». Женщины, более изящные или просто более осторожные, валились с тополей, часто при этом прихватывая сумочки и загадочно ворча: «Ну вот, опять!» С дубов, клёнов и прочих менее популярных деревьев на землю шлёпались парами, иногда с детьми или домашними животными — определить было затруднительно, большого различия между ними не ощущалось. Одни падали плашмя, как мешки с картошкой, другие — кувырком, пытаясь ухватить пролетающую мимо ворону, третьи — строго вертикально, с каменным лицом, будто исполняли служебный долг.
Те, кто приземлялись удачно (две ноги и голова вверх), моментально вскакивали, начинали тщательно отряхиваться. Отряхивали мусор: случайно прилипших соседей, летние сны и навязчивые мысли. Потом они деловито собирали всю свою утварь, накопленную вокруг дерева за лето: скрипучие табуретки, клетки с чижами, которые давно сбежали, но клетки жалко, горшки с засохшей геранью, стопки газет и прочий жизненный хлам. Затем начиналась земная суета «Поиск нового жилища». Подыскивая новое жилище — обычно что-то квадратное и с крышей. Устроившись, принимались заниматься непонятными для себя делами. Однако, странное дело, работа у них шла умеренно, и всё получалось складно, хоть и абсолютно бесполезно.
Те же, кто падали неудачно (ноги и голова вниз), оставались лежать. Лежали они тихо, с достоинством, как упавшие герои. Со временем их подбирали и сваливали в небольшие кучи, которые потом торжественно поджигали. Эти кучки дымили чуть ли не всю осень, наполняя воздух специфическим ароматом тления и лёгкой безысходности.
Вокруг дымящихся куч иногда собирались дети. Они веселились, водили хороводы, пели нестройными голосами: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!», шалили — кидали в огонь шишки. А может, это были домашние животные? Трудно сказать. Они были мохнатые, иногда лаяли или мяукали, но могли и процитировать Пушкина. Наверное, всё же дети. Взрослые, особенно мужчины, вечером, после своих непонятных дел, испытывая непреодолимую тягу к огню, подходили к этим кучкам и совершали ритуал «по маленькой нужде». Отчего по всей округе распространялся ещё более неприятный, едкий и философски глубокий запах, намекавший на бренность всего сущего.

***
Серафим Шишкин долго сидел на своей обнажённой берёзе. Он был человеком основательным, даже занудным. Он вычитал, что процент неудачных приземлений с берёз составляет ровно 27,8, и эта цифра засела у него в голове, как заноза. Он боялся. Боялся падать. Боялся характерного хруста, который, по слухам, издают кости неудачников. Боялся гореть в одной из этих аккуратных куч, смешаться с другими, и никто не отличит Серафима Шишкина от, скажем, Петрова или Сидоровой и вокруг пляшут неопознанные твари. Такая перспектива Шишкина не прельщала. Он цепко, как филин, держался руками и ногами за родную, но предательски оголившуюся берёзу, впиваясь в кору так, что дерево начало слегка поскрипывать от неудобства. Он разговаривал с ней: «Держи, родная! Не поддавайся! Мы с тобой переживём всех!».
С каждым днём становилось всё холоднее, противнее, ветер всё сильнее и сильнее завывал, а Шишкин, синий от холода, но упрямый, продолжал сидеть на голой ветке и опускаться на землю, вроде бы, не собирался. Более того, он начал подозревать, что у него растут корни. Он питался запасами: сухими мухами, случайными семенами, выпавшими из птичьих клювов.
Окружающие, копошащиеся внизу, постепенно стали замечать одинокую, закоченевшую фигуру Шишкина, торчащую на берёзе. Это зрелище действовало на них магически. Занимаясь своими непонятными делами, они периодически поднимали головы к небу. Увидев Серафима, они неизменно оживлялись. Некоторые даже позволяли себе покривляться: показывали ему язык, строили рожи. Отчего их трудовая деятельность, а главное, её результаты, повышались до невероятных высот.
И вот однажды, в самом конце осени, когда наступила глубокая ночь, и все, включая Серафима Шишкина (который спал стоя, приклеившись лбом к стволу), отошли ко сну, произошло то, чего он так боялся всю осень. Ему приснился сон. И сон был не из приятных. Как будто у его берёзы, вразрез со всеми ботаническими законами и сезонными предписаниями, выросли большие, сочные, зелёные листья. Не просто выросли — они захватили дерево как оккупанты! Шли годы, десятилетия, а листья не только не опадали, но становились всё пышнее, гуще и наглее. Они шелестели сплетнями о Шишкине. Он же, Серафим, превратился в нечто древовидное, оброс мхом и забыл собственное имя. Всю оставшуюся вечность он жил на дереве, прыгал, как белка, но неуклюже, с ветки на ветку, питался исключительно пыльцой и в случае малейшего неудовольствия показывал фиги невидимым прохожим внизу. Но однажды, при особенно неудачном прыжке на очередную, казалось бы, надёжную ветку, случилось непредвиденное: ветка оказалась предательски сухой внутри и, не выдержав его вечного веса и накопленной тоски, громко хрустнула: «Караул! Ломаюсь!». Крича что-то нечленораздельное и не выпуская обломок предательской ветки, Шишкин полетел вниз, прорезая себе головой путь в этой проклятой, густой, вечнозелёной листве. Падая, он испытывал огромный ужас и страх не столько от высоты, сколько от осознания двух вещей: во-первых, это вовсе не сон, а во-вторых, сейчас он стукнется о твёрдую землю, откуда лежал только один путь — в одну из безымянных кучек.
Очнулся Серафим Шишкин на рассвете. Сером, сопливом. Все вокруг ещё спали мирным сном, похрапывая в такт капающему с веток дождю. Как он и подозревал в последний миг падения, это оказалось не сном. Он лежал плашмя на твёрдой, холодной, откровенно враждебной земле. В руках, словно драгоценный трофей или оправдательный документ, он судорожно сжимал здоровенную, обломанную ветку своей бывшей «родной» берёзы. Пальцы были белые, одеревеневшие от напряжения и холода, и разжать их не представлялось возможным. С трудом, со стонами, Шишкин выкатился из-под ветки. Осторожно, он встал на ноги. Земля под ними качалась и уходила куда-то вбок. Тщательно, методично, он обследовал своё тело: руки? Есть. Ноги? Тоже есть, хотя и подгибаются. Голова? На месте, но гудит. Шишкин облегчённо вздохнул, выпустив облачко пара: кроме десятков синяков всех оттенков радуги, кровавых ушибов и разбитой головы, все кости оказались целы. «Повезло», — прошелестела мысль, похожая на последний опавший лист.
Осмотрев округу сквозь дымку боли и утреннего тумана, Шишкин не нашёл ничего интересного или подходящего для своего дальнейшего существования. Решение созрело мгновенно: «Искать новое жилище!». Первые шаги давались Шишкину с огромным трудом. Ноги, отвыкшие за долгие месяцы сидения на берёзе от твёрдой поверхности, путались, подворачивались и вели себя как отдельные, враждебно настроенные существа. Земля казалась негостеприимной, колючей, слишком шумной (каждый лист хрустел предательски громко). Хотя постепенно он свыкся с неудобствами (сводясь в основном к ворчанию и потиранию ушибов), ходьба ему быстро надоела. Она была слишком медленной, слишком вертикальной. И тогда Шишкин опустился на четвереньки. О, это было другое дело! Стабильность! Четыре точки опоры! Скорость! Он рванул с места, как гончая. Впервые за долгое время на его лице, испачканном землёй и кровью, появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку.
Земля тем временем готовилась к холодной и лютой зиме. Почва мирно уснула до весны, укрывшись тонкой, бесполезной коркой инея. Шишкин, человек (или уже существо?), не привыкший к земле, тем более к холодной земле, сразу же стал мёрзнуть. Передвижение на четвереньках хоть и было эффективным, но не спасало от пронизывающего холода. Весь продрогший, окоченевший и стучащий зубами так, что, казалось, вот-вот выбьет искры, он остановился отдохнуть возле маленькой дымящейся кучки. Тепло от тлеющих угольков было слабым, но единственным в этом ледяном мире. Шишкин придвинулся ближе, подставив закоченевшие ладони. Через некоторое время, ощутив жалкие крохи тепла, проникшие сквозь ледяную броню, Серафим Шишкин вдруг заплакал. Громко, навзрыд, как ребёнок. Он вспомнил своё беззаботное существование на дереве. Вспомнил, как ему было там хорошо, высоко, вдали от этой грязной, холодной земли, дымящихся куч и непонятных дел. Вспомнил свою берёзу, предавшую его во сне и наяву. Вспомнил ветер в лицо и фиги прохожим.
И тут его осенило. Мысль ударила, как обухом по разбитой голове. Шишкин вздрогнул, как от электрического разряда, и резко вскочил на все четыре конечности. Он ПОНЯЛ! Он понял с кристальной, болезненной ясностью: он НЕ СОЗДАН для жизни на земле! Эта плоскость, эта твёрдость, эта необходимость ходить (или ползать) среди новых, отвратительных ощущений — грязи, холода, запаха тления и чужих «маленьких нужд» — не для него! Его стихия — вертикаль! Ветки! Хвоя!
Он вытер слёзы и сопли рукавом (рукав от этого стал только грязнее и мокрее), плюнул в дымящуюся кучку в знак прощания с земным опытом. Плевок, шипя угодил на что-то ещё горячее, и в глубине кучи кто-то (или что-то) отчётливо зашипело в ответ: "Пшшшш-шёл вон!". Серафим не стал разбираться. Он, оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, рванул прочь. Он прыгал через кочки, кусты и лужи, покрытые тонким ледком. Его цель была ясна. Вдали виднелась приличная, пушистая сосна. Она не была берёзой, но это было дерево! Высокое! Зелёное! Без предательских листьев! В один миг, без разбега, одним мощным, абсурдным прыжком, Шишкин запрыгнул на нижние ветки и моментально растворился в густой, колючей, но такой родной и спасительной хвое. Последнее, что видели проснувшиеся от шума соседи — это мелькнувший среди веток хвост его потрёпанной куртки.

***
Шли годы. Цикл продолжался. Люди, как и положено, когда приходила пора, забирались на деревья. А когда наступал час «Х» — падали. Кучки складывали, торжественно жгли, вокруг них кривлялись и водили хороводы неопознанные существа. Мужчины продолжали падать чаще с берёз, женщины — с тополей. Но с тех пор Серафима Шишкина никто и никогда не видел, и не слышал. Ни на земле, ни на привычных берёзах. Ходили слухи. Говорили, что где-то в чаще слышен лёгкий скрип и изредка мелькает фига в густой хвое. Но это, вероятно, была просто игра света и ветра.
Однако помните: если вам когда-нибудь на голову упадет шишка, особенно сосновая, и упадет она не просто так, а с явным умыслом и точным расчётом — это не значит, что она упала случайно. Это может быть простое напоминание. Напоминание о том, что кто-то наверху всё видит. И не одобряет.