Три подруги

Его существование — сущий мой каприз! Я, бывало, изреку, возлежа на диване, не глядя в его сторону:
— Милый, мне потребовалась сумма. Немыслимая. Огромная. Чтоб глаза вылезали.
И он, не издав ни звука, не задав ни единого вопроса (рот его в такие мгновения застегивался на невидимую пуговицу), бросался вон из комнаты, словно его вытолкнула незримая метла. Исчезал. А возвращался — посиневший, странно приплюснутый, с загадочными синяками на лице, но с пачкой. Совал её мне в руки, дышал при этом ртом, как рыба, выброшенная на берег.
— Вот, — говорил он.
Я, лениво пересчитывая, изрекала:
— Дорогой, теперь мне от тебя ровным счётом ничего не требуется. Ни-че-го. Чистота потребностей.
И тогда он, кивнув с тем же пустым усердием, отправлялся к дивану, складывался на нём в три сложения и замирал. Сидел. Не читал, не свистел, не глядел в стену. Он просто сидел, изредка шевеля ушами, дабы отогнать назойливую муху, принимавшую его, видимо, за неодушевлённый, но тёплый предмет. Превращался в мебель. В предмет обихода, тихо и преданно пустующий.
— А мой-то… — говорю я потом подругам, поправляя причёску. — Совершенный механизм. Заведи — и работает. Останови — и ржавеет. Удобнее ковра. И молчаливее тени.
И смеётся. А он сидит в соседней комнате, ушами шевелит. Мух отгоняет. Ждёт нового каприза, как пружина, сжатая в тёмном кармане небытия.
— А вот мой, — начинает первая подруга, закручивая на палец чересчур вьющийся локон, — мой до того усердный, что однажды, по моей словесной команде «исчезни с глаз моих долой», взял, да и влёгся под порог. Прямо плашмя. Лежал, понимаешь, тихий такой, притворившийся половицей. Я неделю через него переступала, даже приметила, что левый ботинок от соли, начищенной начисто об его ухо, протирается. Удобно. Только на восьмой день заскучала: то ли по лицу его, то ли по тому, как он суп варит с инженерной точностью. Сказала: «Антон, возникни!» Он — хлоп! — и вскочил, весь в пыли, с прилипшей к щеке конфетной обёрткой. Молчит. Ждёт. Я ему: «Щей!» И он, не отряхнувшись, помчался щи варить. С тех пор у нас так: нужен — человек, не нужен — предмет интерьера. Иногда даже велю ему в коридоре торшером стоять — освещение, правда, от этого не улучшается, но вид солидный.
— Мой муж ещё похлещи, — хвастается вторая подруга, разглядывая свой маникюр как бы сквозь него. — Мой — не просто механизм. Мой — будильник с характером. Завела его однажды на непрерывное чувство вины, так он до сих пор тикает. Всё извиняется. За то, что дышит громко, за то, что тени отбрасывает некорректно, за восход солнца, на который повлиять не в силах. Приносит зарплату — извиняется, что сумма круглая, а не квадратная. Целует в щёку — тут же кается в недостаточной силе притяжения своих губ. Но это цветочки. А вот ягодки: в прошлый вторник я, скуки ради, ляпнула: «Ох, голова болит! Видно, от твоих мыслей, они у тебя все колючие!» Что ты думаешь? Ушёл в кабинет. Сижу, чай пью. Вдруг — стук. Выхожу. А он посреди комнаты стоит с деревянным бруском и усиленно, с сосредоточенным видом, зашкуривает себе лоб. «Что ты делаешь?» — спрашиваю. «Сглаживаю углы, дорогая, — отвечает. — Чтобы мысли скользили, не цеплялись». Теперь у него на лбу такое глянцевое пятно, что в нём, как в зеркале, можно пудру поправлять. Красота.
Я слушаю подруг, томно поправляю брошь. Смотрю в дверной проём, где в полумраке неподвижно, в три сложения, сидит моё сокровище. Ловлю себя на мысли, что даже завидую немного: их-то хоть шкурят или в торшеры определяют. А мой… мой даже пыль не привлекает. Совершенство пустоты. Идеальная полезность в полном бездействии. Мечта.
— Кажется, — говорю я, зевая, — мне опять потребовалась сумма. Немыслимая.
И мы все три заливаемся серебристым, колокольным смехом. А из соседней комнаты доносится едва уловимое шуршание — это он, сорвавшись с дивана беззвучным вихрем, уже мчится исполнять. И где-то скрипит наждачная бумага, и где-то тикает будильник, и где-то, наверное, лежит под порогом человеческое существо, стараясь не дышать.