Принципы рационального распределения

В комнату вбежала жена.
— Ты что, афиши не читаешь вообще? — жена, запыхавшись, возбуждённо размахивала перед его лицом ярким глянцевым листком, едва не задев им кончик его носа. Бумага пахла свежей типографской краской. 
— Эти цветные обрывки псевдоискусства? — муж флегматично поднял брови, даже не отрывая взгляда от статьи в медицинском журнале. На странице красовалась микрофотография атипичных клеток, напоминавшая абстрактный, но куда более честный пейзаж. — Нет, не читаю. У меня для этого есть более ценные материалы. Вот, например, исследование о воспалении яичников. Они, в отличие от ваших афиш, не обещают мне иллюзий. Только факты. Холодные, неудобные, но факты. 
— Так ты вообще ничего не знаешь? Ничего! — её голос взвился до сопрано, которым она когда-то пыталась петь в школьном хоре. 
— О, поверь, дорогая, — в его голосе зазвучала та профессиональная, слегка утомлённая уверенность, которую он оттачивал годами в смотровом кабинете, — я знаю то, что многим твоим восторженным кумирам и не снилось. Я — гинеколог. Я каждый день вижу результаты необдуманных восторгов, незапланированных порывов и прочих романтических глупостей. Это, знаешь ли, отрезвляет куда лучше, чем любая критическая статья. 
— Но ты не знаешь, что к нам приезжает Миша! Наш Миша! 
— Если бы я отслеживал передвижения каждого Миши, пожаловавшего в наш город, — муж с аккуратным стуком отложил журнал на стол и тяжело вздохнул, будто выслушивая очередную историю о нерегулярном цикле, — я бы работал не в женской консультации, а в морге. Там, знаешь ли, учёт попроще. И клиенты менее восторженные. И молчат уже окончательно. 
— Да нет же, это он! Тот самый! Из детства! Мишка, твой друг! Ты что, забыл? 
— Да ну? — в его голосе впервые пробилась тонкая искра интереса, тут же присыпанная густым пеплом скепсиса. — И что, наш вечно не в ладах с гаммами Миша вознёсся так высоко, что даёт концерты? И теперь я, солидный мужчина с дипломом и скальпелем, должен сломя голову нестись за билетами, как мальчишка в подворотне? Причём, полагаю, билеты эти нынче стоят как месячный запас одноразовых перчаток. Не рентабельно, Софа. 
— Именно! Он теперь солист! Очень известный! Мы ведь пойдём, правда? Всё-таки это же часть нашей жизни! Нашей молодости! 
— Ты серьёзно, Софа? — муж медленно откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди в красноречивом, почти патологоанатомическом жесте. — Давай восстановим хроническую картину. Анамнез, так сказать. Мы росли в одном дворе. Делили одну песочницу, полную сомнительного биологического материала, потом — одну школу, где он списывал у меня алгебру, потом — одну музыкалку, где он вечно забывал гаммы, а я вечно забывал, зачем мне это всё. Затем мы влюбились в одну девушку — в тебя, помнишь? И, о чудо мужской солидарности, вместе же её и бросили, когда она потребовала выбирать. Потом я, дурак, на тебе всё-таки женился — а он был у нас свидетелем. В дешёвом смокинге и с гитарой, которую так и не освоил. И теперь, спустя столько лет, чтобы увидеть этого самого Мишу, мне нужно выложить ползарплаты за лапароскопию, отстоять многочасовую очередь в кассу, купить клочок бумаги с его улыбкой во весь рот — улыбкой, между прочим, явно с признаками гипертонии — и пойти благоговейно аплодировать, пока он карябает струны и поёт про «дружбу, что в сердце живёт»? — Он сделал театральную паузу, дав концентрированной иронии нависнуть в воздухе, как запах антисептика. — О, нет, дорогая. Это нарушает все мои принципы рационального распределения времени и средств. Если он так отчаянно хочет меня видеть — пусть зайдёт в мой кабинет. Приём по записи, но для старых друзей сделаю исключение. Посмотрю его бесплатно. Проведу пальпацию. А вот за ностальгию, за эти сладкие сказки о прошлом, которое было не таким уж и сладким, — пусть платит он. Наличными. Я человек простой, гинекологический.