Анастасия и Календарь

Что день грядущий мне готовит?
А.С. Пушкин

Анастасия проснулась. Не сразу. Сначала открылся один глаз, потом другой. Солнце, эта наглая, весёлая субстанция, уже вовсю светило — не просто светило, а резвилось. Оно прыгало по пылинкам, которые кружились в луче, просочившемся сквозь щель в занавеске, точно сквозь щель в мироздании. На подоконнике, греясь в этом солнечном хаосе, лежал кот. Кот был в зайчики. Это не метафора. Он был покрыт пятнами, очень напоминавшими зайцев в прыжке. Солнце, играя с пылью и зайцами на коте, беззастенчиво обещало День. Хороший День. Обещание висело в воздухе, как невыполнимая клятва.
Но Анастасии было не до солнца. Ей хотелось в туалет. Очень хотелось. Однако существовал Ритуал. Ритуал был важнее физиологии. Или, по крайней мере, предшествовал ей с железной необходимостью.
Поэтому Анастасия, отлепив себя от постели с усилием, поплыла, точнее, проследовала к стене.
На стене висел Отрывной Календарь.
Календарь этот был ей всучен некой старушкой на перекрёстке. Старушка эта клокотала, как старая паровая машина, и сунула календарь в руки Анастасии со словами: «На, дитятко, вековечный спутник!» Или что-то в этом роде. Анастасия запомнила только клокотанье и чувство лёгкого отвращения. Чтоб ей, старушке, пусто было. В самом прямом смысле. Пусто и тихо.
Календарь висел. Листок его, вчерашний, болтался, как отмерший лист, готовый к отделению. Анастасия подошла. Без эмоций. Без чувств. Только с опаской. Опаска была постоянным фоном, как цвет обоев. Она осторожно, двумя пальцами, как берут нечто скользкое или потенциально опасное, ухватила уголок вчерашнего листа. Рванула. Лист оторвался с тихим шелестящим вздохом. Под ним открылся Сегодня.
Анастасию не интересовали цифры. Календарная арифметика — дата, месяц, год — была набором бессмысленных значков, как букашки на бумаге. Физика времени — восход, закат, продолжительность дня — казалась скучной выдумкой учёных мужей, не имеющей отношения к подлинной сути вещей. Исторические события, якобы происходившие в этот день на протяжении бренного существования человечества? Их в календаре и не было! Что, несомненно, огорчило бы тех странных субъектов, которые ищут в прошлом повод поднять свой тонус. Жалкие людишки.
Нет. В центре листка, крупно, жирно, кроваво-красным цветом, печаталось Слово. Одно-единственное Слово. Оно и было сутью дня. Его предписанием. Его неотвратимым приговором.
Сегодня Словом была «ПЕЧАЛЬ».
Оно властвовало на листке. Оно заполнило собой комнату. Оно ударило Анастасию по голове невидимым молотом. Плечи её немедленно согнулись, образовав дугу скорби. Голова последовала за плечами, как камень, брошенный в колодец. Так, сгорбившись, с опущенной головой, Анастасия и стояла, созерцая в пол слово «ПЕЧАЛЬ», отпечатавшееся теперь и на сетчатке её глаз.
И вот, с Печалью, вцепившейся ей на спину невидимыми когтями, Анастасия побрела в туалет. Сидела она там с Печалью. Размышляла о вечном и невечном, но преимущественно с Печалью.
С Печалью же она умывалась. Вода была холодная, лицо — бледное, а Печаль — липкая и тёплая. Она обволакивала каждое движение, каждую каплю воды.
Завтрак. Анастасия села. Кот в зайчики прыгнул на стол, ожидая молока. Анастасия налила молока коту. Себе налила чаю. С Печалью. Она жевала хлеб. Хлеб был чёрствый. Печаль делала его ещё черствее. Кот лакал молоко. Молоко казалось ему нормальным. Кот был свободен от календаря. Анастасия смотрела на кота с Печалью и лёгкой, совершенно бесполезной завистью.
С Печалью она надела пальто. С Печалью застегнула пуговицы. С Печалью открыла дверь. С Печалью вышла на улицу, в свой печальный, предопределённый день.
И весь день был таков. Печаль шла рядом, дышала в затылок, нашептывала унылые мысли. Солнце? Оно продолжало беззастенчиво светить, играть с пылью где-то там, наверху. Но Анастасия шла в тени Печали. Встречные люди казались серыми и угловатыми. Деревья — голыми и тоскливыми. Звуки города — скрежет, гудки, крики — доносились сквозь вату Печали, превращаясь в монотонный, унылый гул. Печаль. Печаль. Печаль. Каждый шаг, каждый вздох, каждый миг — пропитан, насквозь прожарен Печалью. Она была не чувством, а атмосферой, законом, единственно возможным состоянием бытия на этот конкретный отрезок времени.
Вечер наступил. С Печалью Анастасия вернулась домой. С Печалью разделась. С Печалью поужинала тем же чёрствым хлебом и холодным чаем. Анастасия сидела на стуле. Смотрела в стену. Стена была покрыта обоями. На обоях — цветы. Унылые, печальные цветы. Кот прыгнул к ней на колени. Он был тёплый. Но и его тепло не могло пробиться сквозь слой Печали. Он мурлыкал. Печально.
Пора было спать. Анастасия совершила вечерние процедуры (умывание, чистка зубов — всё с Печалью). Подошла к кровати. Взглянула на Календарь. Завтрашний листок был скрыт. Таинственный. Непредсказуемый. Лотерея.
И вот, наконец, постель. Анастасия с Печалью забралась под одеяло. Легла. Печаль устроилась рядом, заняв значительную часть кровати, холодным пятном. Анастасия смотрела в потолок. Печаль смотрела вместе с ней. Так и заснула Анастасия. С Печалью. Обнявшись, так сказать. В переносном смысле. Или в самом прямом? Кто их разберёт, этих Анастасий и их Печали.
До завтрашнего утра. До новой лотереи. До нового Слова, которое, как горошина из треснувшего стручка, выпрыгнет из календаря и прилипнет к ней на весь следующий день. А пока — Печаль. Сплошная, беспросветная, календарно утверждённая Печаль.