Интермедия V

Как только Ержинский, отчеканивая каждое слово, произнёс фразу «такой человек должен существовать», в дверь постучали. Стук был негромким, почти застенчивым. Прежде чем кто-либо успел ответить, дверь приоткрылась наполовину, и в проёме возникла фигура человека небольшого роста.
Дети, случайно встретившие бы его в коридоре, наверняка бы радостно закричали: «Карлсон!» и попытались бы заглянуть ему за спину в поисках пропеллера. Сходство было разительным. Рыжеватые, вечно растрёпанные волосы торчали вихром, пухлое и милое лицо казалось абсолютно беззащитным, а лучики морщинок у глаз и губ красноречиво говорили о его неиссякаемой жизнерадостности. Одевался он неброско, в полуобывательском стиле, так что, идя по улице, растворялся в толпе без остатка. Никто, глядя на это воплощение добродушия, не мог бы и подумать, что этот человек состоит на службе в органах безопасности. Но он действительно работал в этом секретном учреждении. Многие его знали, и все считали безобидным дурачком, этаким юродивым при организации. Его присутствие действовало на издерганных нервозной работой сотрудников как успокоительное, напоминая о каком-то другом, простом и тихом мире.
И раз уж он оказался в центре внимания, следовало немного остановиться на его послужном списке.
Фамилия, имя, отчество – Гермоген Полотенций. Национальность – прочерк. Скорее всего из крестьян. Образование – неполное среднее. Не судим. Рост — метр шестьдесят семь. Вес – восемьдесят семь. Особые приметы — отсутствуют.
Больше в личном деле о нём ничего не значилось, и, глядя на этот воплощённый образчик «незначительности», никто не пытался что-либо выяснить дополнительно. Попал он на работу в Службу Безопасности не по своей воле, а по воле абсурдных обстоятельств. Однажды в отдел «Неизвестные» позвонили из городской психиатрической больницы и сообщили, что милиция доставила им человека, найденного бредущим по Северной дороге в сторону города. Задержанный не сопротивлялся, на вопросы не отвечал, лишь беззвучно улыбался, и после безуспешных попыток допроса его отправили на экспертизу. Психиатры провели все тесты, включая самые строгие, и вынесли вердикт: пациент вменяем, психически и физически здоров, но упорно не сообщает о себе никаких сведений.
Служба безопасности, для которой любая загадка была потенциальной угрозой, заинтересовалась этим человеком. Его перевезли на загородную базу «Дознайка». Провели свои, более изощрённые тесты, гипноз, даже попытались применить душ Шарко. Но и им, как гражданским, удалось выудить лишь обрывочные сведения: имя, фамилию и примерный уровень образования. Национальность определить по фамилии и строению черепа не удалось. Отпечатки пальцев ни в одной базе не значились. Ни одна спецслужба, ни одна розыскная система такого человека не разыскивала.
Было решено: пока Полотенция не ликвидировать. А тут как раз подвернулся случай — в главном здании освободилась вакансия ночного сторожа. Его приняли на работу, выделили каморку возле гаражей и поставили на довольствие.
Работа Полотенция заключалась в следующем: как только заканчивался официальный рабочий день у агентов, он появлялся с метлой и начинал убирать скопившийся мусор на своём участке. Потом мыл полы в коридорах, а до утра бдительно следил, чтобы на его территории не случилось пожара или иной чрезвычайной ситуации. С появлением утренних уборщиц, в сопровождении охраны, он собирал свои нехитрые пожитки и отправлялся спать.
Послеобеденные часы он проводил в небольшом леске на территории учреждения. Этот клочок дикой природы, опоясанный колючей проволокой, стал его настоящим владением. Он ходил там медленно, погружённый в вечные раздумья, и на его лице почти всегда играла та самая, ничуть не меняющаяся, улыбка. Осенью его можно было застать за собиранием грибов, которые он потом сушил у себя в каморке, наполняя её терпким, лесным ароматом.
Работал в службе безопасности Полотенций уже около трёх лет. За всё это время на него никто не жаловался, не делал замечаний. Сам он ни на кого не обижался, разговаривал мало и, казалось, был абсолютно счастлив в своём ограниченном мирке.
Единственным его другом был Ворон — так он назвал ворону, которую подобрал ещё птенцом, выходил и выпустил на волю. Умная птица прилетала почти каждый день, когда Полотенций гулял в своём леске. Она садилась ему на плечо, и он рассказывал ей длинные, запутанные истории, шепча их в её чёрное, переливчатое перо. Досадно было лишь, что птица не могла ответить, а лишь понимающе кивала головой, склоняя её набок, словно вслушиваясь в тайный смысл, а затем взмывала в небо. И Полотенций оставался наедине со своими секретами.
Сегодня всё шло как обычно. Полотенций, по своему расписанию, приступил к обязанностям. Он собирал разбросанные бумаги, относил полные вёдра в мусорный контейнер, его метла мерно шуршала по каменным плитам. Затем начался обход — проверка, закрыты ли все двери. Система была отлажена: если он обнаруживал незапертый пустой кабинет, то вызывал охрану, та фиксировала нарушение и выясняла, кто виноват в халатности. Так, проверяя двери, он подошёл к кабинету совещаний. Постучал, нажал на ручку — дверь поддалась. Полотенций очень удивился: открытые двери уже давно не оставляли по небрежности. Он приоткрыл её и аккуратно заглянул внутрь.
— Извините, рабочий день уже окончен, я думал, тут никого нет, — тихо произнёс Полотенций и собрался закрыть дверь.
— Гермоген, подойди сюда! — Голос Ержинского, обычно холодный и ровный, сейчас звенел от нетерпения. Такая удача заставила его внутренне подпрыгнуть.
— Я не имею права заходить в кабинеты, это не мой участок, — добродушно, но твёрдо ответил Полотенций. — Извините, мне работать нужно.
— Ты успеешь. Сейчас я тебе приказываю зайти и подойти ко мне, — голос Ержинского стал жёстче.
— Без письменного разрешения не имею права, — Полотенций добродушно улыбнулся, как будто объяснял ребёнку простейшее правило.
— Мария, напишите разрешение и дайте ему, — бросил Ержинский своей помощнице.
— В разрешении должна стоять подпись любого из начальников отдела, а так не имею права, — вежливо парировал Полотенций, стоя на пороге.
— Мария, напишите и дайте мне на подпись! — Ержинского, человека без нервов, будто бы выточенного из льда, эта бюрократическая преграда начала всерьёз выводить из себя. Подчинённые с интересом наблюдали за столь яркой переменой в шефе: значит, нашёлся тот самый, нужный им человек.
Медичь быстро набросала бланк, Ержинский с размахом поставил подпись. Бумагу передали Полотенцию через порог. Тот внимательно изучил документ, сверяя подпись с образцами в своей памяти, убедился в правильности печатей и подписи, аккуратно сложил его и спрятал во внутренний карман своей униформы. Только после этого он спокойно вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь. Он впервые за три года работы переступал порог чужого кабинета. Оглядев присутствующих тем же спокойным, немного отрешённым взглядом, он медленно подошёл к столу и всем улыбнулся своей милой, детской улыбкой.
— Как работа? — просто спросил Ержинский, стараясь казаться неформальным.
— Хорошо.
— Нравится у нас работать?
— Да.
— А как Ворон, здоров?
— Вроде бы да, — улыбка на лице Полотенция на мгновение дрогнула и стала натянутой. Он очень не любил, когда интересовались его другом, чувствуя сквозь показное дружелюбие холодную, изучающую опасность.
— Говорить птица умеет?
— Нет.
— Жаль. Ладно, а хотелось бы тебе, Гермоген, получить повышение? Чтобы тебе присвоили внеочередное звание — рядовой агент?
— Я не люблю армию, — улыбка снова заиграла на его лице, словно он сказал что-то забавное.
— Мы не относимся к армии, мы сами по себе, — Полотенций невольно задел самолюбие Ержинского. — Мы самые лучшие.
— Всё равно не хочу, — безразлично сказал Полотенций.
— А если прикажу выполнить задание?
— Ваше право. С письменного разрешения обязан выполнить любое приказание.
— В этом ты абсолютно прав, отказаться ты не можешь. Ответь, хотелось бы тебе съездить в какой-нибудь город, посмотреть, как там живут люди?
— Наверное, да, — на самом деле Полотенций мечтал уехать отсюда. Он не любил задерживаться на одном месте, а здесь, в этом каменном мешке, он застрял уже слишком долго.
— Если мы поручим тебе задание… следить за человеком. Скорее, не следить, а следовать за ним и внимательно наблюдать за всем, что вокруг тебя происходит. А потом вместе с этим человеком вернуться обратно и подробно обо всём увиденном доложить нам. Тогда ты согласишься поехать? Это даже не задание, а так… поручение.
Наконец-то выпал шанс вырваться из паутины. Полотенций не показал, как он рад, лишь ответил, по-прежнему улыбаясь:
— Тогда, пожалуй, поеду.
— В таком случае мы дадим тебе такое задание.
— Но у меня нет денег на поездку.
— Тебе всё дадут. Сейчас можешь идти спать.
— А как же дежурство? — Полотенций всё ещё не верил в свою удачу, цепляясь за знакомый распорядок. — Я не могу покинуть участок без особого распоряжения.
— Хорошо, сейчас всё устроим, — Ержинский набрал номер по внутреннему телефону. — Алло, говорит офицер Ержинский, отдел «От и До». Мне нужен начальник охраны.
В трубке послышался треск, затем голос:
— Начальник охраны слушает.
— Иосиф, это Феликс. Найдите замену Полотенцию.
— Он что-нибудь совершил? — испуганно спросил начальник охраны.
— Ещё нет. Он нужен нашему отделу для выполнения особого задания, на непродолжительное время.
— Всё понял. Охрана будет через две минуты.
— Не надо. Мой человек его проводит.
— Понял. Успехов.
Ержинский положил трубку и взглянул на Полотенция.
— Всё устроено. Иди спать. Завтра утром за тобой придут. Тебя проводят в отдел «Кройки и Шитья», там подберёшь себе одежду, возьмёшь сменное бельё. После отведут в отдел «Бумаги», там распишешься и получишь трёхмесячную зарплату тайного агента. Там же выдадут паспорт. Люди, которые будут тебя сопровождать, отвезут на железнодорожный вокзал, покажут нужного человека. За ним ты и будешь следовать. В контакт с человеком не входить. Если сделаешь какую-нибудь глупость, будешь уничтожен. Сделаешь всё правильно — отметим. В общем, как говорится — или грудь в медали, или голова в канаве. Теперь иди, если вопросов нет.
Полотенций улыбнулся в ответ и молча повернулся к двери. Ержинский кивком приказал Втирлицу проводить его до каморки, дабы без лишних свидетелей убедиться, что их уникальный агент не потеряется по дороге.
Как только дверь в каморку захлопнулась и звук шагов Втирлица затих вдали, Полотенций прислонился к стене и глубоко вздохнул. Потом он тихо, но истерически рассмеялся, но, опасаясь быть услышанным, быстро подавил смех. По его лицу текли слёзы — слёзы облегчения. Улыбаясь, он по-детски принялся мурлыкать себе под нос весёлую песенку, которую не слышал с детства. Он был безумно рад. Завтра он будет ехать в поезде! Он обретает потерянную свободу. Теперь ему никто не будет отдавать приказания, указывать, что можно, а что нельзя, он сам себе хозяин. Ему было безразлично, куда его пошлют, лишь бы подальше от этих серых стен и людей в тёмных костюмах. А если его посылают следить за человеком в город, где нет их агентов, — что ещё нужно для счастья? Лично ему — больше ничего. Больше в такое место он не попадёт никогда, уж лучше смерть. Ирония судьбы заключалась в том, что Служба Безопасности сама давала ему билет на свободу: одежду, которую он сам выберет, кругленькую сумму денег (хотя он привык обходиться и без них, но с ними было легче) и, главное, паспорт. А с паспортом, выданным Службой Безопасности, можно жить где угодно, и никто не тронет.
Он попытался заснуть, но тщетно. Радость била в нём ключом, не давая сомкнуть глаз. Он ворочался на жёсткой койке, глядя в потолок, и в конце концов сон сморил его. Ему снился прекрасный сон, какого он не видел все три года. Снились огромные поля пшеницы, шелестящие на ветру, будто разговаривающие с ним, а вокруг — множество маленьких птиц, дающих концерт в честь его освобождения. Сам Гермоген шёл по извилистой дороге и весело подпевал им. Впереди виднелась роща, он торопился к ней, птицы сопровождали его, играя и кружа в воздухе. Полотенцию было жарко от палящего солнца, он уже слышал успокаивающий шум ветвей, они манили его к себе, он чувствовал влагу холодного источника. Как хотелось напиться родниковой воды и заснуть под сенью могучих деревьев! Вот он уже почти достиг цели…
Сильный, рубящий стук в дверь вырвал его из объятий сна. Он испуганно вскочил с кровати, сердце бешено колотилось. Часы показывали пять утра. Вспомнив вчерашний разговор, он немного успокоился, но горькое разочарование и первобытный страх не отпускали — ему не дали досмотреть сон, не дали дойти до цели.
Стук повторился. Полотенций осторожно открыл дверь. На пороге стояли двое в чёрных плащах. Один, без лишних слов, прошёл внутрь, отстранив Гермогена, окинул каморку быстрым, выверенным взглядом и грубо бросил:
— Одевайтесь. Побыстрее.
Полотенций начал надевать свою рабочую робу, но агент грубо остановил его: «Это не понадобится». Гермоген на прощание улыбнулся своему последнему пристанищу. Он был уверен — сюда он больше не вернётся.
Он вышел в коридор. Второй человек жестом приказал следовать за ним. Полотенций оглянулся: его каморка оставалась открытой настежь, словно чёрная дыра в прошлое. Они свернули за угол, и его старая жизнь бесследно исчезла.
Его повели по бесконечным коридорам. Все шли молча. И, как он и предполагал, первой остановкой стал отдел «Кройки и Шитья». Если бы передумали, его бы уже вели в противоположную сторону — в подвалы.
Так и оказалось. Его ввели в огромное помещение, заставленное стеллажами и завешанное одеждой. Пахло нафталином, пылью и чуть-чуть сыростью. В центре комнаты на стуле восседал дежурный огромных размеров, с заспанным лицом. Один из сопровождающих протянул ему бумажку. Тот прочёл, смерил Полотенца оценивающим взглядом, тяжело поднялся и жестом велел следовать. Он остановился перед одной из занавесок и отдернул её. Полотенций замер: он никогда не видел столько одежды, и вся она, как он сразу понял, была рассчитана на его неказистую комплекцию. Его оставили одного выбирать. Он долго бродил среди костюмов, рубашек, плащей, теряясь и нервничая. Наконец, сделав выбор, он подошёл к столу. Дежурный переписал номера вещей в журнал, отдал ему переодеться, а остальное бельё агент аккуратно сложил в новый, ничем не примечательный чемодан.
Затем был отдел «Бумаги». Там ему вручили толстый бумажник, туго набитый крупными купюрами. Он расписался в двух журналах подряд. Потом ему протянули новенький паспорт. Полотенций был поражён: в нём была вклеена его свежая фотография. Он не мог вспомнить, когда его снимали. Это молчаливое, всевидящее внимание системы вызвало у него лёгкую дрожь, но он тут же поймал себя на том, что теперь этот паспорт — его пропуск на волю. Сложив бумажник и паспорт во внутренний карман куртки, он снова последовал за своими тенями.
У выхода из здания их ждало такси с потухшими шашечками. Водитель, завидев их, завёл мотор. В салоне царила гнетущая тишина, изредка нарушаемая треском рации. Полотенций сидел у окна, жадно вглядываясь в пейзаж за окном.
— Мы в городе, — сухо сообщил агент на переднем сиденье в рацию.
— У нас пока тихо, — прозвучал в ответ такой же безжизненный голос, и снова наступила тишина.
Город просыпался. Люди спешили на работу, жизнь кипела вокруг — настоящая, не призрачная. Машин становилось всё больше. Начинался новый день.
Такси остановилось на вокзальной площади.
— Мы покажем вам человека, за которым вы будете следовать. А теперь сидите и ждите, — не поворачивая головы, сказал агент, сидевший рядом с Полотенцием.
— Можно сходить, купить себе покушать? — робко спросил Полотенций. Он ничего не ел со вчерашнего обеда. — Я быстро.
Ему ничего не ответили. Водитель молча достал из-под сиденья термос и пакет с булочками. Кофе был горячим и крепким. Выпив стакан и проглотив две булочки, Полотенций поблагодарил. Водитель не удостоил его ответом. Полотенций снова уткнулся в окно.
Внезапно рация взорвалась треском. Полотенций вздрогнул. Остальные сохранили ледяное спокойствие.
— Объекты вместе, скоро будем у вас. Конец связи, — донеслось из динамика.
— Скоро этот человек будет здесь, — агент посмотрел на Полотенция. — Вы помните, что нужно делать?
— Да.
— Вы помните, что с вами будет, если не выполните задание?
— Да, — на лице Полотенция на мгновение промелькнула улыбка и тут же исчезла. Эту перемену никто не заметил.

***
Ровно в семь утра в квартире Кафкина раздался звонок. Он, уже одетый, вскочил с кресла и, затаив дыхание, подошёл к двери. В глазок он увидел Нелюбимова. Облегчённо выдохнув, он впустил начальника, нервно выглянул в коридор и захлопнул дверь.
— Раздевайся, Петрович, кофе попьём, — с тоской в голосе предложил Кафкин.
— Кофе — это хорошо, с удовольствием выпью, — с не меньшей грустью отозвался Нелюбимов. — Всю ночь не мог заснуть.
— А мне кошмары снились. Подвалы какие-то, глубоко под землёй, а в них… — Кафкин подозрительно огляделся и перешёл на шёпот, — не поверишь, одни Дзержинские и Кутузовы ходят. Словно мёртвые. И улыбаются.
— А Кутузов здесь при чём? — так же шёпотом поинтересовался Нелюбимов.
— Сам не знаю. Но тут что-то нечистое.
— Ты прав. Тут уже второй день нечистое происходит.
— А мне ещё в самое пекло лезть. Страшно представить, что меня там ждёт?
Кафкин вышел на кухню и вскоре вернулся с двумя чашками, от которых валил густой пар, распространяя терпкий запах растворимого кофе. Нелюбимов взял свою, вдохнул аромат и поморщился.
— Растворимый? — недовольно буркнул Нелюбимов.
— Да, бразильский, — отмахнулся Кафкин, он думал совсем о другом.
— Плохи у нас дела, Фёдор, — с наигранным спокойствием сказал Нелюбимов, отхлебнув глоток. — Очень плохие.
— Что случилось? — Кафкину почудился шорох за стеной, и он вздрогнул.
— Куда ты едешь? — Нелюбимов старался не смотреть ему в глаза.
— Что-то я тебя, Петрович, не пойму? — в голосе Кафкина зазвучала тревога.
— Ты адрес на конверте смотрел?
— Да… — Кафкин отчаянно хотел верить, что адреса там нет, но он прекрасно его помнил.
— Ну, и какой там адрес?
Кафкин вышел и через минуту вернулся, держа в дрожащих пальцах злополучный конверт.
— Вот, — он прочитал вслух, и голос его дрожал. — Иксовская область, город № N, улица Бездорожная, дом номер 6, редактору газеты «N-ский вестник».
— Ну, а теперь скажи, где находится этот город? — спросил Нелюбимов, глядя на него с безнадёжностью.
— Но тут же… в Иксовской области…
— А то, что нашу газету можно выписать и купить только в нашей стране. А в ней нет Иксовской области! Фёдор, в нашей стране нет Иксовской области. И города № N — тоже нет!
— Как это нет? — Кафкин не знал, радоваться ли ему или прощаться с жизнью. Призраки из сна снова заплясали перед глазами. — И что нам делать?
— Сам не пойму. Но делать что-то надо, иначе мы пропали.
— Кажется, мы уже пропали.
— Не торопись. Авось, пронесёт.
— Как же, пронесёт! Нужно срочно уезжать из страны! Хорошие журналисты нужны везде!
— А кто тебя выпустит? Ты не забывай, за нами следят. Нужно что-то предпринять.
— Но что?
— Будем ждать.

***
В машине на вокзале по рации сказали: «Объекты задерживаются. Ждите».

***
— И долго ждать? Да и что ждать? Ждать, когда за нами приедут и мы исчезнем в подвалах комитета? — Кафкин был готов зарыдать.
— Фёдор, спокойно! Если у нас такого города нет, значит, над нами кто-то пошутил. А значит, в комитете уже об этом знают. Там ведь не дураки сидят, — последнюю фразу Нелюбимов сказал чуть громче, на случай, если стены действительно имеют уши. — Мне кажется, мы можем расслабиться. Игра закончилась.
В этот момент в комнате зазвонил телефон. Оба от неожиданности вскрикнули.
— Возьми трубку, — просипел Кафкин, первый пришедший в себя. — Это телефон.
— Твой телефон, ты и поднимай, — Нелюбимов схватился за сердце.
— Может, не брать?
— А если это из комитета? Сообщают, что всё это чья-то шутка.
— Я бы этого шутника подвесил за ноги, пусть тогда шутит. Алло!..

***
В Службе Безопасности человек в чёрном, с наушниками на голове, сделал аккуратную пометку в блокноте: «В личное дело Кафкина: склонен к садизму, сам боли боится. Мания власти».

***
— Алло, я вас слушаю! — Кафкин вслушивался в тишину на другом конце провода.
— Доброе утро! — раздался приятный женский голос. — Могу я поговорить с Фёдором Кафкиным?
— Я вас слушаю. С кем я разговариваю?
— Звоню по поручению Бориса Ревенкина, редактора газеты «N-ский вестник».
— Послушайте, хватит шутить! — взорвался Кафкин. — Постеснялись бы, такая молодая, а издеваетесь над серьёзными людьми. Вашего города не существует!
— То есть как это не существует? А откуда я, по-вашему, звоню? — голос оставался невозмутимо вежливым.
— Честно говоря, мне это и не интересно. А знал бы, так давно бы приехал, тогда узнали бы, как шуточки шутить!
— Я до сих пор не понимаю, о чём вы говорите и почему пытаетесь меня оскорбить. Поэтому сообщаю то, что должна: Борис Ревенкин в своём письме забыл указать, как можно к нам попасть. Если вы будете к нам ехать, тогда поезжайте на вокзал и купите билет на поезд, который идёт до конечной станции дольше всех остальных. Тогда обязательно попадёте к нам.
— И каким же образом? — язвительно спросил Кафкин.
— Не беспокойтесь, всё устроится само собой.
— Конечно, не беспокойтесь. Прямо сейчас и выезжаю.
— Тогда всего вам доброго и до встречи.
— И вам всего доброго. И, главное, удачи. Она вам очень пригодится.
Кафкин положил трубку и расхохотался, давясь слезами облегчения.

***
Ержинскому срочно доложили: состоялся разговор Кафкина с неизвестной. Разговор записан, но определить, откуда исходил звонок, не удалось — «сгорела» линия. Причина выясняется.

***
— С кем разговаривал? — спросил Нелюбимов.
— С шутником. Вернее, с шутницей. Блудницей, — весело ответил Кафкин. — Жаль её. Может, в это мгновение она уже едет в сторону глубоких подвалов. Может, коньячку? За окончание наших мучений, а, Петрович?
— Если так, тогда можно и коньячку.
Кафкин уже открывал бар, чтобы выпить с другом за спасение, как снова зазвонил телефон.
— Наливай, я возьму, — небрежно сказал Нелюбимов. — Алло?
— Александр Петрович? — спросил металлический, безжизненный голос.
— Да, — удивлённо ответил Нелюбимов.
— Передайте, пожалуйста, трубку Фёдору Михайловичу.
— Одну минутку… — Нелюбимов снова почувствовал ледяной ужас. — Тебя спрашивают. Боюсь, пить ещё рано. А может, уже и поздно.
Кафкин подошёл к телефону, пытаясь сохранить остатки уверенности.
— Кафкин слушает.
— Фёдор Михайлович, к вам только что звонила девушка. Так вот, сделайте всё, как она просила. Ради вашего же блага. Заранее вас благодарим и хорошей вам поездки.
В трубке послышались короткие гудки. По лицу Кафкина ручьём потекли слёзы.
— Ну, Фёдор, успокойся, на, выпей, — Нелюбимов налил две полные рюмки коньяка, одну протянул Кафкину, другую выпил залпом.
— За что? Чем я провинился?
— Всё хорошо, Фёдор, успокойся. Сейчас соберёмся и поедем на вокзал. Ты сделаешь хороший репортаж, отправишься в отпуск, станешь героем. Я знаю, у тебя получится, — Нелюбимов допивал уже третью рюмку, но хмель не приходил.
— Хорошо… Надо успокоиться. Я сейчас… — Кафкин вышел из комнаты.
Нелюбимов закурил и сел в кресло. Через пять минут он забеспокоился — а вдруг Кафкин что-нибудь с собой сделает? Он уже хотел окликнуть его, но тот вошёл в комнату собранный, с дорожной сумкой в руке. Он молчал, боясь, что голос его подведёт.
— Вот и хорошо, — Нелюбимов затушил сигарету. — Присядем на дорожку.
Оба сидели в кресле. Минуту каждый думал о своём, но оба — об одном и том же. Кафкин мысленно прощался с квартирой, карьерой, жизнью. Нелюбимов с грустью думал, что такого корреспондента ему вряд ли кто заменит. Но что поделать — лучше Кафкин, чем он сам.
— Ну, пора. Поехали.

***
На вокзале, в такси, снова затрещала рация: «Объекты выехали, будут через семь минут. Агент Полотенций должен постоянно держаться объекта. Возможен вариант «Контакт». Конец связи».
— Вы слышали? — спросил агент.
— Да. А что значит «вариант «Контакт»? — поинтересовался Полотенций.
— Вариант «Контакт» предполагает, что вы можете вступить с объектом в контакт, но ничем не выдавать себя. Понятно?
— Да, конечно. Большое спасибо, — Полотенцию не терпелось вырваться из этой душной машины и бежать, бежать без оглядки.
Ровно через семь минут к вокзалу подъехали две машины. Из первой вышли Кафкин и Нелюбимов и направились к кассам.
— Объекты прибыли, передаём вам. Конец связи.
Вторая машина, постояв минуту, уехала.
Водитель такси, не говоря ни слова, вышел и направился к кассам. Через десять минут он вернулся с билетом в руке.
— Вот ваш билет, — сказал агент на переднем сиденье. — Место рядом с объектом. В купе вы едете вдвоём. Постарайтесь не спать и всегда держите объект в поле зрения. Остальное — по обстоятельствам. Как только прибудете на место, сразу свяжитесь со службой. Все номера телефонов и адреса — в вашем портмоне. Всё. Удачи вам, агент Полотенций. И помните: нарушение инструкций и невыполнение задания будет строго караться. И не пытайтесь скрыться — наши агенты повсюду. Теперь можете идти.
Полотенций вышел из машины. За ним вышел и его спутник.
— Следуйте за мной, — коротко бросил тот и пошёл к перронам. Полотенций послушно зашагал следом.
— Вот ваш вагон, — агент остановился у старого, выцветшего на солнце вагона. — Всего хорошего. И будьте осторожен.
Он передал билет проводнице. Та молча, с каменным лицом, отдала честь агенту, пробила билет и жестом пригласила Полотенция внутрь.
Он осторожно поднялся в тамбур. Он никогда в жизни не ездил в поезде, и всё здесь было для него внове и волнующе. Проводница молча провела его по коридору, указала на дверь купе и удалилась в своё купе, чтобы слушать, что происходит внутри.
Полотенций остался стоять на пороге. На нижней полке сидел молодой человек и читал книгу.
— Здравствуйте! — тот закрыл книгу и представился с вымученной лёгкостью. — Фёдор Кафкин.
— Доброе утро, — кивнул Полотенций и положил сумку на сиденье.
— А вы бросьте её наверх, там есть место.
Кафкин был удивлён: пассажир никак не отреагировал на его известную фамилию. Даже агент должен был бы как-то проявить себя. Но незнакомец просто забросил сумку наверх, сел у окна и, не говоря ни слова, уставился на начинавший двигаться пейзаж. Поезд набирал ход.
— Может, чаю? — снова пытался завести беседу Кафкин.
— Нет, спасибо, — Полотенций забыл о Службе Безопасности, о заданиях, о всём на свете. Ему безумно нравились мелькающие за окном деревья, дома, поля. Он чувствовал, как начинается его новая жизнь.
Кафкину ничего не оставалось, как снова взяться за книгу.
Было уже за полночь, когда Кафкин решил лечь спать. Он так и не смог в течение дня разговорить своего странного соседа, который всё время смотрел в окно и тихо улыбался. Кафкин разобрал постель. Сосед не двигался.
— Я выключу свет? — спросил Кафкин.
— Конечно, — ответил тот, не отрываясь от окна.
Свет погас. Кафкин ещё с полчаса вглядывался в темноту, где угадывался силуэт у окна. Когда поезд проносился мимо освещённых станций, он видел всё ту же загадочную, блаженную улыбку. В конце концов, сон сморил и его.
Поезд гипнотизировал своим стуком. Для Полотенция это была музыка свободы. Он жалел, что не ездил в поездах раньше, ему хотелось мчаться так всю оставшуюся жизнь. Он забыл о сне, для него существовал только этот бесконечно меняющийся мир за стеклом. Он был частью ночи, и ночь принимала его в свои объятия. Он забыл о страхе. Гермоген Полотенций был счастлив.
Утром Кафкин проснулся от того, что поезд стоял. Он открыл глаза и увидел то же самое: сосед сидел в той же позе, с той же улыбкой.
— Который час? — пробормотал Кафкин.
Сосед не ответил. Кафкин сел и посмотрел в окно. Поезд стоял на какой-то безлюдной, заброшенной станции. Он хотел было пойти умыться, но вспомнил, что на станциях туалеты закрывают. Кафкин встал, оделся и вышел в коридор. В вагоне было тихо и пусто. Он спустился в тамбур — дверь была открыта, проводницы нигде не было видно. Сойдя на перрон, Кафкин огляделся и от неожиданности одним прыжком вскочил обратно в вагон и бросился к своему купе.
Сосед всё так же сидел у окна.
— Мы давно стоим? — почти закричал Кафкин. Тот молчал.
— Где мы находимся?
— Дома, — тихо и очень спокойно ответил сосед, и его улыбка показалась Кафкину теперь не безумной, а полной какого-то потустороннего знания.
Кафкин в панике схватил свою сумку и выскочил из вагона. Он замер на перроне, подняв голову. Под крышей вокзала, покрытой ржавчиной и птичьим помётом, огромными, кривыми буквами было выведено:

«ГОРОД № N»

Сердце Кафкина бешено заколотилось. Это была правда. Он прибыл. Всё оказалось правдой. Он ещё раз, с суеверным страхом, посмотрел на надпись и, подхватив сумку, медленно пошёл в сторону города.
Из окна вагона за ним смотрели глаза Гермогена Полотенция. Но взгляд их был уже остекленевшим и неподвижным. Он наконец-то прибыл домой. Туда, где его никто не найдёт. Туда, где нет приказов, слежки и страха. Его тело, на которое он больше не обращал внимания, постепенно остывало, кровь остановилась. Но на его лице застыла улыбка абсолютного, безмятежного покоя. Он доехал. Он приехал домой.
Гермоген Полотенций был по-настоящему счастлив. И абсолютно свободен.