Радимозг в современной действительности 8

Post mortem
optarim elabi praeter
hoc omne mundi regimen
sacerdotale ac spirituale.
MtM
“Знак отца в вас — движение и покой"
“Что такое Дао  —  это движение и покой”



— А кто знает. Чудно, удивительно, непредсказуемо. Слиняем с орбиты — дальше будет поинтереснее, — сказал рыжий кот.

— Это даже стыдно называть великим сном. Разве что пробуждение в нём может быть великим, а так — сон на КП весьма и весьма примитивный.

Они снова сидели и мирно пили кофе рядом с потрёпанной приключениями кофемашиной. У него всё ещё болело всё тело после того, как он вылез из криокамеры. Последнее путешествие было болезненным. Кот пообещал, что в следующий раз перемещение в пространстве и времени не потребует от него таких усилий.

— Вечно ты хочешь всё сделать без усилий, — рассмеялся кот, услышав его думы. — Разве такое бывает в жизни?

— Мне кажется, пока мы не отлетим достаточно от этой планетки, мы вечно будем нести на себе бремя её законов. Мои собственные усилия познать истину только прибавляют к общей бесполезности планетки.

Кот весело рассмеялся:
— Вернее, хаос твоего говорятора на любую тему вызван тем, что он ничего не может сделать для познания…

— Всё равно это дополнительный хаос на этой кучерявой планетке. Мой говорятор тут, на КП, совершенно ни на что не способен.

— Напомню тебе, что если бы Змий-Говорятор был так прост, все бы давно с ним справились. Но он всё ещё — нужный этап циклической эволюции на Клопунпае, когда мир повторяется снова и снова, и ты можешь попадать в XX и XXI век не одну свою жизнь, даже если не хочешь этого.

— Значит, самые продвинутые на КП всего лишь играют со своим говорятором и не более того?

— У них бывают близкие прозрения, но головоломный говорятор губит их своими теориями, даже если другим кажется, что они высказывают вечные истины.



Глава 1 
Идолопоклонство

— Вечно твоё эго ищет себе очередного продвинутого кумира, эксклюзивную иллюзию в бренном мирке, забывая, что дверь ада открывается только изнутри. Вот тебе и медленное созревание души, которую лучше не беспокоить фантазиями.
Если нет духа, Высшего Я, то ни хрена в учении просветлённого Исуса не поймёшь. Всё воспринимается напрямую: «не суди, да не судим будешь» — и так осудили себя на ближайшие пару жизней. Говорятор и его проделки бесконечны, как и основополагающий страх всего клопунпайского человечества. Чем дальше от своего любимого говорятора, тем легче на душе и веселей — это закон природы, Вселенной и Бога. А ад — это как раз ад себялюбия. Так что другие тоже **Есть**, ну а потом уже — Единое и Единство.

— Значит, каждый погружён в собственный ад и уже давно оставил надежду, впрочем, как и всякий входящий Сюда.

— Вошедший в собственное эго не выйдет из него никогда, если не научится немного любви и вниманию к другим. А так на периферии внимания — только собственное эго и больше ничего, если говорить просто. В этом-то и беда.

— Значит, клопунпайцы вообще не представляют себе другой жизни? У них остаётся только постоянный ужас факта собственного существования под многотонной властью говорятора, которого они стараются не замечать, принимая за свой собственный голос.

— Ещё хуже то, что все потоки сознания подключены — это прямо матрица — к общему хаосу мыслепродукции, и в каждого залетает не только «своё», но и чужое.

— Представляю общее клопунпайское поле хаоса — низкое и максимально грязное. Уж не от этого ли вся моя тяжесть, когда я там, в бренном теле.

— Да, всё это засасывает всю жизнь, потому что Клопунпаю нужна психическая продукция. Можешь рассматривать это как тайную власть рептилоидов, инопланетян, матрицу или что угодно… Но потом, конечно, всё равно будешь в самом конце вспоминать Лю Иминя:

«Дао — это то, что взращивает и совершенствует всё сущее. Дэ — это то, что питает и взращивает всё сущее. Но люди в мире, погружённые во тьму неведения, не ведают истинного Пути. Они лишь гонятся за ложным и вторичным, принимая за истину пустые формы и призрачные явления. Они отворачиваются от корня, устремляясь к ветвям. Потому-то с древности и доныне тех, кто достигает Великого Дао, — единицы. О, сколь это печально!»

Рыжий кот перестал цитировать по памяти и открыл свою записную книжку.
— Слушай, — сказал он.



Глава 2
Беседа Стариков

Лю Имин уже зрелый учёный, но пришёл к учителю с тяжёлым сердцем.
Пещера-обитель в горах Циньян (горное убежище) . Вечер. Тлеют угли в очаге, пахнет полынью и старой древесиной. Сянлю Чжаньжэнь сидит неподвижно, как камень, обветренный временем. Лю Имин стоит у входа, глядя в долину, окутанную туманом.

Лю Имин (не оборачиваясь): Учитель… Я написал ещё один комментарий. К главе о «Великом образе, у которого нет формы». Истолковал каждый иероглиф, провёл параллели с «Чжоускими переменами», разобрал алхимические соответствия… А закончил – и почувствовал пустоту. Будто бы нагородил стену из слов перед ликом Дао.

Сянлю Чжаньжэнь (тихо, голос похож на шорох листьев): Стену – для кого? Для тех, кто снаружи? Или для себя, чтобы спрятаться за неё от ветра?

Лю Имин (оборачивается, в его глазах усталая скорбь): Для них! Для всех этих «искателей», что жаждут чуда, как сладкой лепёшки! Они читают «пневму» и думают о дыхании, читают «огонь» и думают о теплоте в животе. Они хватаются за ветви и кричат, что обрели корень! (Он делает паузу, и голос его становится тише, похожим на плач). И я… я им в этом помогаю. Мои толкования – это карта для слепых. Но карта – это не территория. Они будут изучать карту, спорить о ней, писать комментарии к моим комментариям… и никогда не сделают шаг в сторону от неё.

Сянлю Чжаньжэнь (медленно открывает глаза, в них отражается мерцание углей): Ты плачешь о том, что Дао не передаётся словами. Это всё равно что плакать о том, что огонь – не дрова, а вода – не глиняный кувшин. Разве ты не знал этого, когда брался за кисть?

Лю Имин: Знал! Но я надеялся… указать путь. А вместо пути получается описание указателя. И этот указатель теперь заслоняет вид. Вот мой «плач о Пути», учитель. Я оплакиваю Путь, который теряется в словах о нём.

Сянлю Чжаньжэнь (подносит к углям чашку с водой, наблюдает, как в ней дробится отражение огня): Посмотри. Вода холодна и покойна. Огонь ярок и подвижен. В отражении они – одно. В реальности – противоположны. Твои слова – как эта вода. Истина ученика – как этот огонь. Твоя задача – не быть огнём для него. Твоя задача – быть ровной, чистой, неподвижной водой, в которой он сможет однажды увидеть отражение своего собственного огня. Большего ты сделать не можешь. Меньшего – не должен.

Лю Имин (садясь напротив, уставленно): А если он увидит в этой воде только своё собственное лицо – озабоченное, жадное, полное самомнения? И примет это лицо за просветление?

Сянлю Чжаньжэнь (едва заметно улыбается): Тогда это и будет его прозрение. На данный момент. Прозрение не в том, чтобы увидеть лик Будды. Прозрение – в том, чтобы увидеть, что лицо, которое ты видишь – это твоё собственное. Это первый и самый страшный плач. Плач перед тем, как это лицо начнёт таять. Ты хочешь избавить их от этого плача? Это всё равно что лишить ребёнка права упасть, когда он учится ходить.

Лю Имин (молчит, глядя на угли): Так в чём же тогда польза от всего написанного? От всех этих томов?

Сянлю Чжаньжэнь: В том, что когда они устанут от своего отражения – от своего эго, с его страхами и желаниями, – у них будет куда посмотреть. Ты даёшь им альтернативу. Не истину, а направление взгляда. Одни будут цепляться за твои слова, как за новый облик своего лица – это их путь. Но для кого-то одного из ста… твоя ровная, ясная гладь станет зеркалом, в котором его собственное отражение вдруг помолчит. И в эту тишину между мыслью о себе и собой – может прокрасться луч того, что больше него. Это и будет миг озарения. Не благодаря твоим словам, но сквозь них.

(Долгая пауза. Только треск углей).

Лю Имин (выдыхает, и в выдохе будто уходит часть тяжести): Значит, мой «плач»… это не конец?

Сянлю Чжаньжэнь:  Это начало настоящей работы. Плачут только те, кто увидел пропасть между картой и территорией. Теперь ты можешь перестать быть картографом и стать… стражем у пропасти. Не чтобы толкать людей в неё, а чтобы указывать: «Вот она. Решай сам». А плач твой пусть останется в предисловии. Пусть будет для идущих первым горьким вкусом Пути – вкусом смирения. Это самый честный дар, который учёный может сделать искателю.

Лю Имин (кивает, в его позе появляется лёгкость, незнакомая ему в начале разговора): Тогда, учитель, я, пожалуй, пойду. Мне нужно дописать это предисловие. Теперь я знаю, какой эпиграф поставить перед «Великим Образом».

Сянлю Чжаньжэнь (уже с закрытыми глазами, тихо): Да. Поставь там каплю воды. не забудь, что просветление учитель видит не как достижение некой конечной истины, а как болезненный процесс узнавания собственных иллюзий и обретения тишины, чтобы услышать не-себя.



Глава 3
Радость и свобода от пренебрежения делами

— Да уж... — Он открыл глаза и увидел перед собой чашку дымящегося кофе, которую налил ему кот. После прохладной пещеры его телу было зябко.

— Ну что, заснул? Это реакция мозга, не способного функционировать без постоянной мыслепродукции, — дружелюбно сказал рыжий кот.

Он взял чашку с кофе и глотнул. После сна говорятор не работал, а лишь слегка подавал признаки жизни.

— Ну, пусть тебя это обнадёживает, — шутливо заметил рыжий кот. — Твои ростки нельзя тащить силком, а то вырвешь их, как в сказке. Нельзя в одночасье превратить пыльную планетку в рай со свободными душами… И так со всем. Даже мой космический корабль не сразу был способен делать межзвёздные перелёты.

— Будет и на нашей улице праздник, — философски заметил он.

— Конечно. Потому что нет душ, забытых Богом, ибо Он сам всеми ими и является. Даже самыми незрелыми и животными, такими как на Клопунпае. И уж тем более теми, кто ищет истину. В общем, если хочешь тайны клопунпайского бытия — незряшная история развития душ… Ну, хватит тут болтать, пока твой говорятор ещё не проснулся. Послушай дальше.

И рыжий кот снова продолжил читать диалоги из своей записной книжки.



Глава 4
Беседа стариков 2.

Пространство вне времени. Три фигуры восседают на камнях, подобных обломкам древних храмов. Воздух не колеблется.

Эмпедокл: (Голос гудит, словно из горной пещеры) Слушайте! Всё, что вы зовёте «мыслью» — лишь шум разъединённых корней! Огонь стремится вспомнить свет Истинного Солнца, Воздух кружится в поисках божественного Дыхания, а тяжёлая Земля и Вода Скорби держат их в тисках. Пока Любовь (Филия) не стянет их воедино, а Распря (Нейкос) не будет изгнана из сердца — вы будете слышать только этот грохот развалин в своей груди. Просветление — это молчание совершенной смеси, когда четыре стихии поют один аккорд, и ты слышишь музыку Сфайроса — Целого Шара.

Эпиктет: (Сухо, словно отбивая такт по камню) Ты говоришь о стихиях, как о диких зверях, которых нужно примирить. Я же говорю о простом правиле. Этот «шум» не утомляет тебя сам по себе. Он утомляет, потому что ты соглашаешься с ним. Ты говоришь: «Это моя тревога», «Это моя навязчивая идея». И тем самым даёшь ей пищу. Пусть приходят и Огонь, и Воздух, и все демоны Распри. Твоё дело — не хвататься за них. Спроси: «В моей ли это власти?». Нет. Тогда скажи: «Ты — лишь впечатление, и ты ничем не можешь мне повредить, если я не сочту тебя вредным». Просветление — не в молчании стихий, а в безмолвии твоего согласия.

Сенека: (Смотрит вдаль, словна на горизонте бушует невидимая буря) Вы оба говорите о врагах вовне: о стихиях внутри или о впечатлениях извне. Но настоящий хаос — это бегство. Ум, гонимый надеждой и страхом, мечется от прошлого к будущему, как перебежчик меж двух станов. Он не устаёт думать — он устаёт блуждать. Он ищет покой в безмыслии, но это всё равно что искать тишину в эпицентре урагана, закрыв уши. Просветление — это не когда мысли исчезают. Это когда они наконец выстраиваются в строй. Когда разум становится не полем битвы, а спокойным, твёрдым судьёй в своей цитадели. Он наблюдает за суетой мира, не отрицая её, но и не пуская её за ворота.

Эмпедокл: Значит, твой просветлённый — это холодный страж у ворот? Но что он охраняет? Пустую залу? Нет! Он должен охранять огонь единства! Когда стихии примиряются, мысль не утихает — она превращается. Она становится не шумом, а видением. Ты не думаешь о мире — ты видишь его связь, ты ощущаешь в камне — Землю, в дыхании — Воздух, в тепле тела — Огонь, в крови — Воду. Мысль растворяется в узнавании. Это и есть молчание: не отсутствие звука, а завершённость смысла, где слова больше не нужны.

Эпиктет: Видение? Узнавание? Это снова привязанность! Ты хочешь заменить одну мысль — «я в разладе» — на другую, более сладкую: «я в единстве». Но и та, и другая — лишь впечатления. Ты строишь новую, более красивую тюрьму из мрамора вместо тюрьмы из глины. Просветление — это свобода от самой потребности в таких тюрьмах. Это когда «я в единстве» так же безразлично тебе, как и «я в разладе». Ибо и то, и другое — не в твоей власти. В твоей власти лишь правильно пользоваться появляющимися впечатлениями. Вот и всё. Никакой поэзии.

Сенека: Эпиктет, твой человек — словно камень в потоке. Неподвижный, но холодный и одинокий. Эмпедокл, твой человек — как расплавленный металл, сливающийся со всем сущим, но теряющий форму. Мой человек — это хозяин дома. Мысли приходят к нему как гости. Одних — навязчивых, алчных, трусливых — он вежливо, но твёрдо не впускает за порог. Других — ясных, добродетельных, полезных — он принимает, беседует с ними, но не позволяет им хозяйничать. Его покой — не в пустоте дома и не в слиянии со стенами, а в суверенном порядке внутри него. Он не борется с мыслями — он управляет ими. И в этом управлении — его свобода. Просветление — это не экстаз единства и не апатия безразличия. Это трезвая мудрость распорядителя собственной души.

Эмпедокл: Ты говоришь о порядке в одной хижине, пока мимо проносится ураган вселенной! Какая польза от твоего суверенитета, если ты не понимаешь, из каких ветров сложены твои стены? Пока ты не узнаешь в себе те же корни, что и в этом камне, и в той звезде, ты будешь лишь заключённым, гордящимся чистотой своей камеры. Истинное освобождение — выйти за стены. Не упорядочить мысли, а превзойти их, увидев их источник и ничтожность.

Эпиктет: Выйти за стены? Но тогда ты станешь рабом новых впечатлений — теперь уже «космических»! Нет стен, нет хижины, нет урагана. Есть только одно: твоё решение, как отнестись к тому, что является. Всё остальное — лирика. Ты, Эмпедокл, жаждешь стать всем. Ты, Сенека, жаждешь мудро всем управлять. А я говорю: перестань желать. И тогда ты будешь свободен, даже в самой тесной хижине, даже в самом свирепом урагане. Ибо что такое ураган для того, кто не желает, чтобы он стих?

(Воцарилась тишина. Кажется, сам воздух прислушивается).

Сенека: (Наконец, с лёгкой улыбкой) Мы, как три врача, спорящих о лечении лихорадки. Один говорит: «Надо восстановить гармонию жидкостей в теле». Другой: «Надо научить больного не обращать внимания на жар». А третий: «Надо укрепить дух пациента, чтобы он сам управлял своей болезнью». Возможно, путь к тишине у каждого свой. Для одного — растворение, для другого — безразличие, для третьего — суверенное правление. Но цель, кажется, одна: обрести мир, которого нет вовне.

Эпиктет: Цель не в мире. Цель в свободе. Мир может быть лишь её следствием.

Эмпедокл: И то, и другое — лишь тени Единого. Когда исчезает разделяющая Распря, свобода, мир и тишина — суть одно. Наш спор исчерпан.



Глава 5

— Эх, путь всегда остаётся множественным, как и сама природа ума, стремящегося его обрести, — прокомментировал кот. — Помнишь, когда мы были на планете мадам Говорятор, то даже там нам пришлось каким-то образом снова вернуться на КП в его лучшие времена дважды. Кажется, мы ещё не выработали третье разрешение на путешествие. Может, снова хочешь вернуться туда?

Он недоумённо посмотрел на кота, лишь догадываясь, как между собой могут сочетаться беседа настоящих философов-мудрецов и их недавние приключения в пустыне.

— Давай уже покинь хоть на немного свою темницу говорятора, забудь про своё тело и это странное противоречивое ощущение «себя». Помню, мы что-то ещё забыли в Гефсиманском саду, но уже забыл, что там случилось именно с тобой. Ты же так отчаянно любишь свой бермудский треугольник и детскую площадку, куда прилетают странные и непонятные тебе существа, прячущиеся в твоей сокровенной сути…

Его рука автоматически потянулась к чашке с кофе. Кофе уже немного остыл. Даже на самом дне Клопунпая, где ему пришлось побывать не один раз, всегда оставалась капля надежды…

— Увы, большинство клопунпайцев — идиоты, как ещё не так давно заметил великий писатель, — сказал кот, видимо, как обычно комментируя его мысли. — Ладно, пока ты там воюешь с говорятором, кофе и этими странными воспоминаниями о КП, которые уже никогда не станут тобой, я, пожалуй, продолжу читать из своей записной книжки.



Глава 6
Побег из рая. Супраментальное бытие.

Место: Тихий сад ашрама. За столом сидят двое. Сатпрем: Спокойный, с проницательным, почти научным взглядом исследователя эволюции сознания. Экхарт Толле: Умиротворенный, с лёгкой улыбкой, излучающий присутствие в «Здесь и Сейчас».

Экхарт Толле (Э.Т.): Для меня смысл жизни не является чем-то, что нужно искать в будущем или понимать умом. Он раскрывается, когда ум — этот постоянный источник проблем — затихает. Внутри этого пространства тишины, в полном принятии настоящего момента, просыпается наша истинная природа — Бессмертное Присутствие, Не-ум, Самость. Это уже здесь. Эволюция — это не линейный процесс, а пробуждение к тому, что вечно.

Сатпрем (С.): Пробуждение к Не-уму, к чистому Свидетельствующему Сознанию — это, без сомнения, великое освобождение, о котором говорят мудрецы адвайты. Но Шри Ауробиндо и Мать видели в этом не конечную цель, а великое начало. Это освобождение из мира. А что насчёт освобождения самого мира? Смысл жизни, как я его понимаю из супраментального опыта, — это не уход от игры форм, а преображение самой материи. Наше человеческое сознание — лишь переходная стадия. Смысл в том, чтобы стать сознательными работниками эволюции, нисходящей Силы — супраментального Сознания-Силы, которое преобразит природу человека и саму жизнь на Земле.

Э.Т.: Я слышу в ваших словах стремление, движение к чему-то грандиозному в будущем. Но разве сама идея «преображения» не уводит нас из целостности настоящего момента? Страдание рождается из отождествления с умом, который живёт в времени — в сожалении о прошлом и страхе будущего. Когда это отождествление растворяется, жизнь течёт через вас в своей полноте сейчас. Мир уже совершенен в своей основе, в своём Бытии. Он кажется несовершенным только потому, что мы смотрим на него через призму нашего неосознанного ума. Изменение происходит не через борьбу с тем, что есть, а через глубокое принятие. Тогда действие рождается из покоя, а не из сопротивления.

С.: Ах, но это самое «что есть» — и есть сама Эволюция! Она — динамическая реальность. Да, есть Вечное и Неподвижное, но есть и Вечное в Становлении. Принять настоящее — это необходимо, чтобы перестать быть рабом прошлого. Но если остановиться только на этом, мы рискуем принять и всю неосознанность, всю боль и ограниченность природы, как нечто окончательное. Супраментальное бытие — это не будущая мечта, оно уже здесь, как возможность, как нисходящая Сила. Оно пытается прорваться сквозь наши старые формы. Смысл — стать проводником этой Силы. Это не отказ от «Сейчас», а погружение в его глубочайшую динамическую суть.

Э.Т.: Вы говорите о Силе. Я бы назвал это Жизнью или Присутствием. Когда эго утихает, эта Жизнь действует через вас гораздо более разумно и гармонично, чем мог бы планировать любой ум. Разница, как мне видится, в акценте: вы говорите о сознательной эволюции вида, о новом теле, о новой земле как о цели. Я же говорю о пробуждении индивидуума к своей вневременной природе здесь и сейчас. И если такое пробуждение произойдёт у критической массы людей, то внешний мир изменится естественным образом, как побочный эффект внутренней трансформации. Новая земля — это не место, а новое состояние сознания.

С.: Мы согласны в одном: всё начинается с внутреннего переворота, с тишины ума и открытия Истинного «Я». Но для нас этого переворота недостаточно. После тишины приходит новая динамика. Супраментальное сознание — это не только покой, но и истина-сила, организующая материю изнутри. Это означает не просто видеть единство за формами, а трансформировать сами формы изнутри — клетку, нервную систему, сам способ восприятия материи. Смысл жизни в том, чтобы стать мостом между этим нисхождением и восходящей землёй. Это риск, приключение, опасный поиск.

Э.Т.: Ваш язык полон героизма и грандиозности. Мой подход проще, доступнее человеку в его обыденных страданиях. Я указываю на дверь, которая находится прямо за его болью: прекратить отождествление с мыслями и эмоциями. В этом прекращении — конец страдания и начало настоящей жизни. Возможно, то, что вы называете супраментальным нисхождением, и есть полное и абсолютное воплощение этого Присутствия на уровне каждой клетки. Но путь к этому лежит не через усилие ума, а через сдавание его — Пустоте, Безмолвию, тому, что есть до формы.

С.: Да, сдаться… Но кому? Не просто Пустоте, а Чему-то, что нисходит, Кому-то — Супраментальной Силе, Божественному. Это активная сдача, сотрудничество. Это не пассивность, а работа по изменению самого инструмента восприятия. Смысл жизни — в этом со-творчестве. Мы не просто ждём пробуждения, мы участвуем в великом повороте Природы.

Э.Т.: И, возможно, когда прекращается всякое ожидание и полностью принимается Настоящее, это и есть самое глубокое сотрудничество с Жизнью. Тогда сама Жизнь, Божественное, или как вы назовёте, действует через вас без малейшего сопротивления. Может быть, мы говорим об одном и том же, но с разных сторон одной горы. Вы говорите о великой цели эволюции. Я говорю о конце времени в сознании человека. Без конца времени не может быть и нового его качества.

С (с лёгкой улыбкой): И, возможно, без цели новой эволюции, простое «окончание времени» рискует стать лишь утончённой духовной стагнацией. Но да, мы оба ищем выхода за пределы нынешнего человеческого разума. Вы — через его растворение в мгновении, мы — через его преображение в большем Сознании. Диалог, в конце концов, — это тоже форма эволюции.

Э.Т. (кивая): Да. И в этом диалоге уже присутствует то Единое Сознание, которое принимает эти две формы. И это прекрасно.



Глава 7

На этот раз никакого погружения не произошло. Он заметил, что всё так же сидит с чашкой кофе в руках. Всё было по канону «здесь и сейчас».
— А как ты хотел ещё? Вечно оказываться в других мирах и временах — надо же хоть когда-то действительно побыть здесь и сейчас. Кстати, про другие миры… Неплохо бы снова посетить Лахесис. Вполне возможно, что она всё ещё ждёт нас. Может быть, в саду через дорогу, а может быть, снова в кафе, как ни в чём не бывало, улыбаясь всем покупателям.
— Да, это, конечно, не убьёт нас с тобой никогда, — шутя сказал он, — ни кофе, ни бесконечное блуждание по бермудскому треугольнику моей последней жизни.
— Ты вечно боялся смерти, а теперь развлекаешься с ней, будто это каруселька с конями. Теперь тебе осталось научиться так же развлекаться и с жизнью.