***

Всю ту неделю, которая потом показалась ему одним бесконечным днем, скрип карандаша по бумаге был единственным ответом на его попытки. Он садился за стол, опускал взгляд на белый лист бумаги перед собой- и внутри наступала мертвая тишина. Та, в которой любая мысль тонула, как в болоте, не доплывая до сознания.

Иногда пугливая мысль, идея вдруг проскальзывала в сознании. Точнее робкий набросок чего-то, похожий на мысль. «Оно!» - и карандаш нервно царапал бумагу. Но следом являлся холодный внутренний взгляд, безжалостный двойник через плечо: «И что? Это всё? Кому это интересно?». И ластик съедал два-три слова, оставляя грязное, безвольное пятно.

Его мучил не недостаток идей, а их избыток. Каждая казалась одновременно и глубокой, и пошлой; и важной, и ничтожной. Писать о боли? Банально. Писать о радости? Легковесно. Правда, красота, как ему виделось, должна была лежать где-то посередине, в таком недоступном месте, куда нельзя была попасть.

В конце концов сдалось не сознание, а рука. Усталая, механическая, она перестала спрашивать разрешения. Просто опустила острие и вывела два слова, не думая о смысле, только о форме букв:

«Белесый шрам»

Он откинулся на спинку стула, смотря на эту странную, родившуюся помимо его воли фразу. Шрам. От чего? Белесый - значит старый, затянувшийся. Или только что заживающий. В этом была не идея, а ее призрак, смутное указание пути. И этого, с ошеломляющей ясностью, ему вдруг хватило.