По работе Благородство. автор Катя

Бывают такие слова, которые, пройдя сквозь века, стираются, как монеты от бесчисленных рук. Их чеканный блеск тускнеет, рельеф сглаживается, и в ладони современности остается лишь плоский, привычный кружок – знак без сути, звук без эха, а само слово – без смысла. Таким словом-призраком стало для многих «благородство». Его произносят легко, не задумываясь о весе, о той безграничной вселенной смысла, что скрыта за этим созвучием.

Александр Иванович Алтунин в своей работе берет в руки не резец реставратора, а некий волшебный сплав света и внимания. Он не восстанавливает старинную гравюру – он заново зажигает внутри слова солнце, забытое всеми, чтобы каждый его луч, каждая грань заиграла, ослепила нас своей забытой, титанической сложностью. Это не определение, а воскрешение. Не анализ, а откровение о том, каким высоким, требовательным и бесконечно прекрасным может быть человеческий дух, когда он решает не казаться, а быть.

С первых же строк автор обнажает парадокс нашей духовной слепоты: «Слово это стало очень привычным… И эта привычность рождает иллюзию того, что его понимают должным образом». Эта фраза – как тихий удар колокола, от которого дрогнет налет обыденности. Мы киваем, думая, что мы-то знаем, но Алтунин мягко, но неумолимо ведет нас вглубь, в лабиринт, где за углом первого, поверхностного понимания нас ждет второй, третий, двадцатый поворот.

Он показывает, что благородство – не три-пять добрых жестов, какими мы представляли его себе, а целая «система координат», иная планета, живущая по законам, «принципиально иным, нежели житейская». Читая это, испытываешь чувство, будто долго смотрел на схематичный рисунок человека, а тебе вдруг показали его живую и настоящую анатомию – сложную, многослойную, пронизанную сияющими нитями нервов и сосудов. Это потрясение от масштаба, вдруг осознанного.

Сердцевиной этого мира, его пульсирующим ядром Алтунин видит альтруизм особого рода – не жертву, а высшую радость самоотдачи. «Он получает гораздо больше радости от того, что что-то кому-то отдает, чем от того, что получает. И в этом его секрет неиссякаемого источника качественных положительных эмоций». Эти слова лишены слащавости. Это формула духовной физики, где отдача становится энергией, питающей «душевное равновесие и комфорт… на протяжении всей жизни».

Автор противопоставляет это миру, где «большинство… не замечает, например, за обычной внешностью красивой души». Здесь рождается первый болезненный диссонанс: мы живем в эпоху культивации оболочки, где «внешне эффектный человек» зачастую чужд не только аристократичности, но даже и самого малого – «обычной порядочности». Алтунин безжалостно констатирует: «среди внешне эффектных людей порядочных в десять раз меньше». Это не осуждение, а холодное, почти хирургическое вскрытие социальной иллюзии. И от этой правды становится и горько, и тревожно за собственные ориентиры, на которые мы так привыкли полагаться.

Далее автор выстраивает портрет, и это не статичная икона, а динамичная, дышащая картина. Благородный человек у него – это аристократ духа, чьими «авторитетами» становятся классики, мудрецы, святые. Его вера в себя базируется не на самовлюбленности, а на «обостренной самокритичности», исходящей не из житейской логики, где «почти все люди являются просто-таки замечательными», а из системы классических ценностей, где «замечательных людей не более десяти процентов».

Какая отрезвляющая, строгая математика души! Это вызов нашему раздутому «я», нашей всеобщей тяге к самооправданию, которое облегчает жизнь. Он внимателен, великодушен к слабостям, но непримирим к порокам «духовного плана». В нем есть «крепкий внутренний стержень» и «определенная внутренняя сила», но сила эта – не для подавления, а для созидания доверия. Он «дорожит своим добрым именем» и ставит «чувство собственного внутреннего удовлетворения» выше сиюминутного одобрения толпы.

Алтунин мастерски проводит нас по всем этажам этой личности. Его благородный человек – это ум, но ум с «глубиной», дающей «существенное превосходство». Это доброта, но «осмысленная», чуждая сентиментальному эгоизму. Это дипломатичность, находящая «достойные компромиссы» в мелочах, но превращающаяся в несгибаемую твердость, «когда большой компромисс невозможен в принципе».

Здесь автор касается чего-то очень важного: его герой – не бездушный идеал, а живой человек, который «теоретически… умеет халтурить, но считает для себя это неприемлемым». В этой оговорке – вся суть: благородство есть постоянный, ежесекундный выбор, труд, «большая постоянная работа над собой, скрытая от глаз окружающих»; оно не позволяет расслабиться и просто «жить», оно и есть – смысл жизни.

Особенно пронзительны разделы, где речь заходит об одиночестве такого человека в мире. Он «избирателен в общении», ибо стремится к кругу, где есть те, кто «существенно превосходят его». Он живет с пониманием, что его система ценностей отделена от большинства «целой группой ступеней… несколько этажей». «То, что для большинства людей хорошо, то в ней нередко всего лишь плохо», – пишет Алтунин, и в этой фразе – вся трагедия и величие избранности.

Его герой обречен на непонимание, но это не горькое бремя, а следствие иного – высшего масштаба видения. Он – хранитель, «посланник Высших сил», чья миссия – «повышение гармонии в себе и окружающем мире». Это уже не психология, это даже духовная метафизика, возводящая личностный идеал в космический долг такого человека.

В финальных аккордах эссе звучит мотив глубокого, философского спокойствия. Благородный человек Алтунина не борется с ветряными мельницами всеобщей глупости. Он понимает «закон медленной и постепенной эволюции». Он терпим, но не попустителен. Он служит, но не раболепствует. Его свобода – «не вседозволенность», а высшая осознанность, где, даже «в режиме автопилота», не совершается подлость. «Его эталоны не имеют ничего общего с общепринятым. Они гораздо совершеннее».

Закрывая последнюю страницу, не испытываешь восторга от образа сверхчеловека. Испытываешь тихое, щемящее благоговение о появившейся осознанности – и жгучий стыд. Благоговение перед той высотой, на которую способна взойти человеческая душа, когда она добровольно принимает на себя груз высочайшей требовательности, ответственности и служения. И стыд – за собственную успокоенность, за согласие на «удовлетворительно» в главном экзамене жизни, за совершенную покорность происходящему.

Алтунин не просто описал благородство. Он воздвиг перед нами зеркало, в котором наше время, наша культура поверхностности и потребления видится блеклой, суетной тенью. И в глубине этого зеркала, словно далекая, но неуклонная звезда, мерцает иной путь – трудный, одинокий, но сияющий подлинным, неувядаемым светом. Его работа – это не научный комментарий к понятию. Это глубокий бунт против привычной многим духовной серости. Это тихий, но настойчивый призыв: прежде чем произнести слово «благородство», остановись. И реши, готов ли ты к той бездне смысла, требований и тихой, героической повседневности, что скрывается за его звуками.