Затяжной прыжок

     Мыс дерзко врезался в море, открывая скалистую грудь штормам.      Его отвесная стена манила, круто вздымаясь над берегом в том месте,  где острозубые рифы отделяли городской пляж от «дикого» и уходили под воду. Со стороны города пологий склон  невысокого отрога казался безобидным,  домашним, почти ручным.  Эта лесистая горбатая спина, меняющая цветовую гамму настроения в зависимости от сезона и погоды,   виднелась из окна кухни.

     Шальная мысль пробраться лесом на вершину скалы вспыхнула внезапно, когда очередная обида захлестнула десятилетнее сердечко.  Бежать из дому  куда глаза глядят!
     Без дорожки, без тропочки несли ноги наугад. Подъём оказался нелегким. Едкие струйки пота текли по лицу, смешиваясь с горькими слезами. Девочка утиралась ладонями, оставляя на щеках грязные разводы. Подол короткого жёлтого  сарафана цеплялся за ветки кустарника, за острые шипы  коварной сассапарели. Треснул ситцевый подол. Боль пронзила голую коленку. И слезы  сильней брызнули из глаз.

     Она заблудилась в непролазных кущах, но, ориентируясь по веселому пляжному гомону снизу, взобралась на гору. Глазам открылся морской простор с  кораблями на рейде. Ослепило  огромное расплавленное  солнце в зените.
     Широкие сосновые лапы шатром укрывали верхушку скалы, смягчая зной. Девочка устало опустилась на сухую траву. Изодранная  кожа саднила. На коленке     запеклись яркие капли крови. Сидеть недвижно на каменистой земле, меж оголенных древесных корней, неудобно. Но она боялась шевельнуться: при малейшем движении из-под подошв сандалий мелкие камушки струились вниз. Стрёкот и жужжание невидимой жизни вокруг,  игра солнечных лучей на морской глади понемногу успокоили, высушили слезы. Ей казалось, что стоит глубоко вдохнуть,  сильно взмахнуть руками, и можно полететь над морем, широко распластав крылья за спиной. Она закрыла глаза, пытаясь представить этот дивный полет, но не смогла. Тело затекло.

     И куда же мне лететь? Я ведь не птица. Я даже не умею свить для себя гнезда. Кончится лето, наступит зима. Я просто замерзну, умру от голода и холода. И возвращаться домой не хочу. Ненавижу  отца.  Боюсь его пьяных мутных глаз. Почему мама живет с ним? Почему не хочет защитить меня? Ей, наверное, нравится такая жизнь? А я не хочу так. Я не могу каждый день в страхе возвращаться домой, под ругань и драки учить уроки… Нет, не стоит дальше жить. Лучше прыгнуть  вниз, и всё кончится прямо сейчас…
     Она, как в кино, увидела свое падение со скалы,  почти физически ощутила, как острые камни раздирают кожу. Представила себя, бесформенную, бездыханную, омываемую ленивыми волнами. Сбегутся  люди. Мама будет плакать. Жалко маму.
     Солнце, опускаясь, закатным  янтарём тронуло  горизонт. Потом его шар налился   багровым жаром, испепеляя перышки облаков, и стал медленно погружаться в морскую пучину. Тоша, хватаясь за ветки,   поднялась, размяла онемелое тело и заторопилась домой, спотыкаясь о камни и корни в стремительно темнеющем лесу.

     Сейчас, мамочка! Сейчас я вернусь, обниму и пожалею тебя, заплаканную. Вскипячу чайник, намажу булку вареньем…
     Воспоминание о еде отозвалось урчанием в животе. Девочка издалека узнала зовущий  голос матери.
     Как хорошо, что я не прыгнула. Скорей – к маме! Мама обрадуется, что я жива и здорова. Мы обнимемся, и я расскажу ей обо всём, что приключилось сегодня.
     – Ах ты, засранка! – мать оттолкнула  Тошу, прильнувшую к ней. – Почему  ушла без спроса из дому? Где шлялась до ночи? Посмотри, на кого ты похожа? Изодранная, грязная! Ну, паразитка, я тебе сейчас задам!
     На виду у всего двора, коротающего вечер на лавочках перед подъездами, мама  хворостиной погнала Тошу домой. Исхлестанная девочка,    беззвучно рыдая,  заперлась в ванной. Нет, не унижение перед чужими людьми вызвало эту бурю протеста, а  жестокая обида, теперь уже, на мать, которая не заглянула в глаза, не увидела там  любви и тревоги, не  утешила ласковым словом.
     За что? Зачем? Как же так? Неужели и мама не любит меня? Почему?.. Когда я вырасту,  буду жить совсем по-другому.   
    
     С тех пор утекло много времени. Царапины, ссадины и синяки зажили. Не затянулась только рана на сердце. И ощущение одиночества, ненужности не уступало в этом сердце место прощению.  К своим сорока восьми годам она не превратилась в Антонину Олеговну, а так и осталась Тошей, дворничихой  жэка.  У тёти Тоши никогда не было мужа, она не родила детей. Лохматый Котофейка и  разноцветные герани в горшках на широком подоконнике – вот и вся её семья. Девять квадратных метров жилой площади в безнадежно стареющем общежитии – её дом. А окраина бывшего заводского городка  разрастается новостройками.

     В тех краях, куда Антонина сбежала сразу после школы, не было ни моря, ни гор.  Лето  здесь оказалось слабым и скоротечным, но серебристо-дымчатые  ночи чаровали душу.
     В  обычный летний будний день тётя Тоша по графику убирала пятый подъезд. Замок на чердачном люке снова отсутствовал: подростки облюбовали это убежище, чтобы картёжничать да куревом баловаться. Сколько ни стыдила дворничиха, сколько ни грозила родителям нажаловаться –  ломали запоры.
     Сорванцы! Что за дети нынче пошли! Одеты и обуты с иголочки. Сыты – больше некуда! Всяких игрушек  сколько! А они курят и пьют с пеленок, жизнь прожигают зря.  Чего им не хватает?

     Сокрушаясь, Антонина поздним вечером закончила мести двор, заперла инвентарь в техническом боксе и решила сбегать домой за новым замком. Обернулась она скоро и, бубня себе под нос очередную нотацию в адрес подростков, торопливо приближалась к злополучному пятому подъезду. Было  совсем светло. Бесформенное беловатое небо еще не потускнело. И вдруг на  его плотном холщовом фоне  привиделось краем глаза какое-то движение. Антонина подняла голову и ужаснулась: две хрупкие девичьи фигурки в узких брючках и коротких рубашонках отделились от карниза и, подстреленными птицами, камнем падали прямо на неё. Она широко раскинула руки,  силясь поймать их на лету, прижать к груди, остановить это нелепое падение. «Господи! Замок не успела…» –   только и подумала Тоша.
    
           2012