Senex. Книга 2. Глава 20

Книга Вторая. Трудоголики и алкоголики

Глава 20. Гарем Квадратного Трёхчлена

Она придерживалась строгих демократических
взглядов на общество в целом и несколько
циничных на человеческую натуру; самое себя
она считала безупречно добродетельной, а весь
остальной мир — порочным. Основным её
недостатком была неискоренимая подозрительность,
мрачное предубеждение против всех людей, их
поступков и взглядов; эта подозрительность туманила
ей глаза и была ей плохим советчиком в жизни.
Ш. Бронте. Шерли

          Костогрыз установил на своём столе малюсенький аквариум и запустил в него рыбок. Кондратьева пожертвовала для аквариума раковину рапана, подаренную Грохольским.
          «А ведь аквариум - это символ тюрьмы! – вдруг подумал Василий Порфирьевич. - Костогрыз теперь поглощён аквариумом, ему не до меня. В нашу реальность вошло нечто новое».
          В середине апреля Касаткина вышла на работу и вместе с Капелькиной пришла за своими вещами. Войдя в комнату 221, они поздоровались, Касаткина стала собирать свои вещи, Капелькина ей помогала… А Василий Порфирьевич даже не шелохнулся, потому что у Касаткиной есть свой защитник. Потом пришёл сам защитник Емелин, Костогрыз помог ему отнести тумбочку в комнату 216… Но Лёня и ему не высказал своего недовольства.
          «Всё правильно, - грустно подумал Василий Порфирьевич. – “Свои” всегда всё делают правильно. А “чужие” всё делают неправильно. Они уже всё для себя решили».
          Пришёл Старшинов, остановился посреди комнаты и сказал:
          - У вас воздух стал чище!
          - Конечно! - немедленно откликнулась Кондратьева. - Зашли, не поздоровались, и одна, и другая...
          «Ну и чудеса! – удивился Василий Порфирьевич. - Ведь Касаткина и Капелькина довольно громко поздоровались со всеми, когда вошли. Вот так злоба искажает восприятие реальности.
          Итак, наши с Капелькиной жизненные пути разошлись. Мы получили необходимые уроки и стали другими людьми. Я снова остался на своём месте, а человек, который помог мне покорить новую вершину, ушёл в другую комнату. Теперь мне не только не нужно заботиться о Капелькиной, но даже запрещается это делать, потому что она полностью перешла под опеку и защиту своего начальника Емелина. Если я продолжу её опекать, то это уже будет навязчивость. Забота не должна быть навязчивой. Лао Цзы в этом вопросе был очень категоричен: “Ты не можешь знать, что добро, что зло. Но точно знай: навязанное добро - это зло”. Но кто же будет моим следующим Учителем?»
          Прошёл час, обитатели комнаты 221 пришли в себя и снова принялись промывать косточки девицам. Накопленная злоба требовала выхода.
          Дьячков вдруг стал переживать:
          - Теперь о нас будет мнение, что мы их выжили. А мы их вообще не трогали.
          Кондратьева выставила фиалки Капелькиной на полку «пирамиды Эфиопса», рядом с ними поставила другие цветы и стала их поливать…
          «Мне теперь не надо ухаживать за цветами Капелькиной, - с удовлетворением подумал Василий Порфирьевич. - Ещё одной заботой меньше».
          Капелькина и Касаткина периодически приходили к ним, чтобы забрать документы с принтера… И у Начальника бюро МСЧ Лёни Парамошкина возникло креативное предложение:
          - Надо дверь закрыть на код, пусть ломятся!
          - Нажалуются! - сказала Кондратьева.
          - Конечно, нажалуются, - с досадой согласился Лёня.
          Так соседи Василия Порфирьевича по комнате подогревали злобу друг у друга, с ней они чувствовали себя увереннее.
          Пришёл Грохольский и сообщил последнюю новость:
          - Оля уже выселила Яну от окна. Теперь Яна сидит возле двери, рядом с Емелиным.
          - Да ты что?! - удивились сослуживцы. – Хорошие же они подружки!
          Эта ситуация, по идее, могла бы стать свидетельством того, что Капелькина пострадала от своей подружки и имеет полное право на сочувствие сослуживцев. Эта ситуация могла также стать свидетельством того, что всё отчетливее начала проявляться истинная сущность Касаткиной… Но в комнате 221 произошло нечто совершенно невероятное: новость о неприглядной сущности Касаткиной спровоцировала новую порцию злобы против Капелькиной:
          - Надо отвадить Капелькину от нашего сканера, у Касаткиной есть свой сканер, - предложил Лёня.
          - Правильно! – поддакнула Кондратьева. - А то приходит к нам, вроде бы сканирует, а сама подслушивает!
          И это было ещё одним свидетельством странного отношения Касаткиной к своей подружке: у Касаткиной был сканер, поэтому она не ходила в комнату 221, а Капелькина, несмотря на наличие сканера у Касаткиной, вынуждена была ходить к ним.
          Грохольский, в свою очередь, не упустил возможности поглумиться над девицами: Касаткину он стал называть «старшей женой Емелина», а Капелькину – «младшей женой Емелина». Это на самом деле было так же смешно, как и то, что Регину Гниломедову Грохольский упорно называл «однофамилицей» Гниломедова, а за глаза - Вагиной, и Василий Порфирьевич смеялся от души. Комичность этой ситуации была ещё и в том, что в комнате 216, кроме «старшей жены Емелина» Касаткиной и «младшей жены Емелина» Капелькиной, сидела ещё и «бывшая жена Емелина» Кристина, которая в настоящий момент была законной женой Лёни Парамошкина. А поскольку Даша вела себя так же вызывающе, как и Касаткина, то Василий Порфирьевич допускал, что она тоже претендует на роль «жены Емелина». Получалось, что Борис Емелин, этот Квадратный Трёхчлен, пришёл в ПДО для того, чтобы создать здесь собственный гарем.
          Но настал момент, когда Капелькина отреагировала на злобу сотрудников бюро МСЧ: она стала ходить к Грохольскому сканировать документы. Комната 221, которая когда-то была для Василия Порфирьевича «комнатой мечты», теперь стала проклятой территорией, на которой люди не приживаются, а могут жить только растения.
          Когда соседям Василия Порфирьевича по комнате надоело ругать Капелькину, они стали дружно уговаривать Лёню занять огромный стол Касаткиной… И у Василия Порфирьевича появилось объяснение их навязчивого желания: «Кажется, они всё ещё боятся, что девицы могут вернуться… Или они боятся, что могут подселить какую-нибудь другую девицу, более красивую, чем Капелькина».
          Но Лёня пока не поддавался на уговоры… Может быть, из-за того, что в хоре уговаривающих не было голоса Рогуленко… И он твердил:
          - Я уже привык сидеть рядом с Эммой Остаповной!
          Поскольку Лёня не соглашался переехать, Грохольский сказал Василию Порфирьевичу:
          - Забирай большой стол!
          - А он без тумбочки! – решил тоже поиграть в эту игру Василий Порфирьевич.
          - А где же тумбочка?
          - Емелин забрал.
          - Но она же должна быть с этим столом! – стал возмущаться Грохольский.
          - Не знаю, начальнику виднее, - ответил Василий Порфирьевич, старательно изображая полную покорность обстоятельствам.
          И Грохольский побежал в комнату 216 разбираться с тумбочкой. Конфликт продолжался, и Василия Порфирьевича, против его воли, старались втянуть в него. Но он снова и снова напоминал себе: когда дорога судьбы Капелькиной пролегала рядом с его дорогой судьбы, он должен был оберегать её. Но сейчас, когда дороги их судеб разошлись, он уже не должен испытывать никакой ответственности за её судьбу. Он стал таким же, как другие сослуживцы. Поэтому, когда в очередной раз девиц обвинили в том, что они не общались с «коллективом», а Рогуленко ехидно сказала:
          - Это только Василий Порфирьевич общается с ними! - он пошутил:
          - А что ж тут удивительного? Ведь они молоденькие, красивые... А мне жить осталось немного... Почему бы не порадоваться напоследок? Мне нравится, когда мне глазки строят молодые девицы.
          Все засмеялись, а Василий Порфирьевич подумал совсем другое: «С молодёжью в наш “коллектив” пришло нечто новое, с которым надо было смириться. Но старики не смирились с тем, что молодёжь не пьет и не общается, и кончилось это тем, что "коллектив" разделился на молодых и стариков, и теперь мы, старики, и между собой не общаемся, и не пьём.
          Спору нет, Рогуленко – настоящий профессионал своего дела… Но она всех встречает настороженным, злобным взглядом, ожидая от любого, кто входит в нашу комнату, что он будет покушаться на её профессионализм. Она презирает всех, кто не занимается планированием, и сама ищет малейший повод, чтобы с презрением сказать: "Ты хоть что-нибудь понимаешь в планировании?" Так ведут себя наши профессионалы Рогуленко, Грохольский, Кожемякина, Старшинов, Дьячков и другие. Это агрессивный профессионализм, и он будет уничтожен новыми руководителями завода и нашей безграмотной, но наглой молодёжью. Молодые неопытные специалисты - это снаряды, которые будут бить по этому оплоту агрессивного профессионализма до тех пор, пока не разрушат его полностью. Это предопределено.
          Вообще-то, ситуация создалась удивительная: мои сослуживцы транслируют злобу, в том числе и на меня, а я спокоен. Причина в том, что, согласившись играть в игру, которую им навязала Рогуленко, все они оказались в тюрьме, надзирателем которой является та же Рогуленко. Лёня не решился удалиться от неё даже на несколько метров, говоря в своё оправдание: "Я уже привык сидеть рядом с Эммой Остаповной!" Лёня отказался использовать свой шанс, чтобы покинуть тюрьму с её надзирателем Рогуленко. Он не использовал свою квоту на свободу, и теперь я могу воспользоваться его квотой на законном основании. Я могу позволить себе больше свободы, потому что это предопределено».
          По настоянию Рогуленко молодые специалисты убрали «пирамиду Эфиопса», стало светлее и просторнее.

          * * *
          В конце апреля сотрудники ПДО собрались в комнате 216 и поздравили Емелина с днём рождения. Рогуленко не пошла на чествование именинника, поскольку у неё была сильная неприязнь к этому «шалопаю», как она сама его называла. «Младшей жены Емелина» Капелькиной не было, и Василий Порфирьевич даже не знал, где она. Именно в этот момент он ощутил физически, что его дорога жизни разошлась с дорогами жизни Капелькиной и Касаткиной. Духовная пуповина, соединявшая их прежде, в этот день оборвалась, и они стали для него такими же далёкими, как Кристина, Даша и Королёва. Теперь Капелькина и Касаткина могли сколько угодно отсутствовать на работе, и ему не дано было знать: есть ли они? нет ли их? куда они пошли? почему не пришли? почему ушли с работы раньше? Ему также не дано было знать, если их кто-то обидит. Они оказались вне зоны его прямого внимания, и он мог узнавать о них только через третьих лиц и реагировать на их поведение только ментально, но никак не эмоционально. Капелькина, в свою очередь, лишилась доступа к эмоциональной нише, которую Василий Порфирьевич создал в своей душе специально для неё, и теперь эта ниша целиком досталась его жене.
          А тем временем в комнате 216 происходили довольно интересные события, и информация о них стала поступать подобно сводкам с фронта. 
          В первый же день, когда Касаткина туда переехала, всегда спокойный Начальник бюро СТО Смирнов пожаловался Дьячкову:
          - Обстановка в нашей комнате накаляется...
          Даше не понравилось, что Касаткина подушилась, та пообещала не душиться, но на следующий день всё равно подушилась. Даша попросила открыть окно, но Касаткина, которая «отжала» место возле окна у своей подружки Капелькиной, ответила, что ей холодно. И теперь они демонстративно открывали настежь дверь комнаты, и Василий Порфирьевич лично убедился в том, что дверь в комнату 216 открыта весь день.
          Теперь все с нетерпением ждали, когда с больничного вернётся Королёва, у которой перед болезнью возник конфликт с Дашей, в результате которого Королёва пожаловалась Гайдамаке:
          - Она меня назвала старой ****ью!
          Василий Порфирьевич не знал, что ответил ей Гайдамака, но сам он искренне удивился: «Неужели Королёва до сих пор считает себя молодой ****ью?.. Для Королёвой настали тяжёлые времена… А как счастливо всё начиналось в комнате 220! Она подчинила своей воле Ильюшина и Пешкина, настроила их против меня, и всё было под её полным контролем. Она надеялась, что так будет и в комнате 216. Но она забыла (или не знала) закон: "Мужчина не способен противостоять женщине. Женщине может противостоять только женщина". Я надеялся, что с уходом девиц из нашей комнаты война будет закончена. Но теперь я вижу, что войной заражён весь отдел… Если не весь завод… Воюют все против всех. “Доктрина Алена Даллеса” работает безотказно».
          Когда Василий Порфирьевич пришёл с обеденной прогулки, Кондратьева не без ехидства сообщила ему:
          - Опять вашу бывшую соседку обидели. Оля завоняла всю комнату духами, Кристине стало дурно, и их обеих Емелин отпустил домой. А Яну не отпустили домой, и она опять пошла жаловаться Тане.
          «Это поразительно! – удивился Василий Порфирьевич. - Капелькиной уже нет в комнате, у Кондратьевой нет причины культивировать в себе злобу, но она продолжает провоцировать всех, чтобы они дружно ругали “мою бывшую соседку”. Говоря мне о неприятностях Капелькиной на новом месте, она и мне в лицо говорит гадости. Можно ли такого человека считать нормальным, адекватным? Нет. Но меня, как ни странно, это устраивает: чем дольше она будет подпитывать злобу сослуживцев, тем больше я освобожусь от своей злобы. Ведь агрессия – это грязная энергия. Касаткина напиталась энергией злобы в нашей комнате и перенесла её в комнату 216, где тоже собрались озлобленные люди. У Капелькиной злобы меньше всех, поэтому ей достаётся больше всех».
          Пришла Кристина и сообщила Кондратьевой некоторые подробности происшествия, о котором та доложила соседям по комнате. Обитатели комнаты 216 не стали молчать о том, что Капелькина поставила себя в зависимое положение от Касаткиной, они сразу сказали ей об этом:
          - Яна, зачем ты пляшешь под её дудку? Ведь она тебя унижает!
          - Мы подружки, - миролюбиво ответила Капелькина.
          «Каждому из нас даётся испытание, - подумал Василий Порфирьевич, выслушав Кондратьеву. - Капелькина не должна пресмыкаться перед Касаткиной, я не должен пресмыкаться перед Рогуленко… Я как-то предположил, что Касаткина использовала Емелина, чтобы подсидеть Хана... Поначалу моё предположение показалось мне слишком смелым… А теперь я понимаю, что был прав».
          Кроме того, обитатели комнаты 221 отметили, что референт Таня стала почти такой же беспардонной, как референт Директора по производству. И Василий Порфирьевич считал эту перемену вполне естественной: девушка Таня – это был один человек, а мама Таня, муж которой был командиром военного корабля – это уже был совсем другой человек, с другой самооценкой и, соответственно, с другими амбициями.
          Гайдамака пришёл в комнату 221, посмотрел на пустой стол Касаткиной, на котором стояли цветы Капелькиной, и сказал:
          - Теперь у вас маленький зелёный садик…
          Уходя, он остановился в двери и снова очень внимательно посмотрел на пустой стол.
          - Лёня, быстрее занимай стол, а то его займёт кто-то другой! - сказала Кондратьева, когда Гайдамака вышел. – Ты же знаешь нашего начальника!
          «У Лёни появился ещё один шанс изменить свою судьбу… И он серьёзно задумался, - размышлял Василий Порфирьевич, наблюдая за Лёней. - Интересно, как отнесётся Рогуленко к настойчивым призывам Кондратьевой к Лёне покинуть свою "маму"?»
          И «мама» отреагировала - стала ругать бестолковость Гайдамаки, и Кондратьева немедленно поддакнула ей. Потом Рогуленко стала критиковать Лёню...
          Когда в ограниченном сообществе количество людей, добровольно взявших на себя роль жертвы, достигает критической массы, то им даётся палач, то есть человек, добровольно взявший на себя роль палача. Палач наделяется безграничными полномочиями. Для Василия Порфирьевича таким человеком стал Гайдамака, для Анны Андреевны - Соловьёва. Когда палач выполнит возложенную на него миссию - его лишают высоких полномочий. Сначала Василий Порфирьевич был жертвой агрессии Гайдамаки, но, став сотрудником бюро МСЧ и настоящим профессионалом, он отказался от роли жертвы агрессии Гайдамаки. Молодые девицы Касаткина и Капелькина, которых Гайдамака, по сути дела, взял на роли жертв агрессии Рогуленко, тоже отказались от этих ролей, и их выселили из комнаты 221… Но Рогуленко не желала отказываться от роли палача, которая ей очень понравилась, и теперь пыталась назначить на роль жертвы другого исполнителя… А Василий Порфирьевич с интересом наблюдал, на кого падёт её выбор.
          После обеда все дружно стали переселять Лёню и искать новое место для сканера. Василий Порфирьевич в этот процесс не вмешивался, он целиком положился на Судьбу. Чухнов и все остальные буквально заставили Лёню переехать со своим столом на то место, где стоял стол Касаткиной, а огромный стол с барной стойкой был разобран и вынесен из комнаты. В результате переселения Лёня поставил свой стол достаточно далеко от Василия Порфирьевича, и Моряков вздохнул с облегчением: начальник бюро не будет мешать ему читать книги в компьютере, когда появится свободная минутка.
          Когда переезд завершился, Василий Порфирьевич со стороны оценил произошедшие перемены и понял, как в конечном итоге распорядилась Судьба: она бесследно удалила Капелькину из его жизни (от греха подальше!) и приблизила к ней Лёню. Василий Порфирьевич сразу совершил дружелюбный жест – посоветовал Лёне поставить возле себя любимую полку.
          Когда Лёня переехал, Рогуленко грустно сказала:
          - Ты теперь так далеко от меня...
          И в самом деле, в результате перестановки Рогуленко задвинули в самый угол, между двумя окнами, лицом к столу, на котором, вместо Лёни, стояли сканер и компьютер. Ей теперь не с кем было общаться, и перед её глазами была пустота. Любая женщина, оказавшись в таком положении, с полным основанием может считать себя брошенной… Со всеми вытекающими последствиями.
          Костогрыз и Щеглов, пользуясь моментом, развернули свои столы так, чтобы сидеть лицом к проходу, то есть к Василию Порфирьевичу. Теперь Костогрыз без труда мог видеть, что Василий Порфирьевич заснул «за рулём»... Но никто не мог видеть, чем он сам занимается: то ли смотрит видео, то ли играет в компьютерные игры.
          К концу дня новая декорация была полностью оформлена. Лёня сидел на новом месте, тяжко вздыхал и никак не мог поверить в случившееся.
          Через несколько дней начальник снова пришёл в комнату 221, осмотрел её и сказал:
          - Да, у вас теперь настоящий танцпол! Вы бы хоть дерево посадили посреди комнаты.
          Как только начальник ушёл, молодые инженеры быстро собрали большой стол и установили его на прежнем месте посреди комнаты.

          * * *
          Вскоре Василий Порфирьевич понял, что Костогрыз не зря развернулся лицом к проходу. Теперь, когда Рогуленко оказалась в самом углу, спиной к Лёне, молодой пройдоха получил возможность больше общаться со своим начальником бюро, и он без стеснения стал пользоваться этой возможностью.
          Рогуленко оказалась вне тесного общения со своим воспитанником, на её долю остались только редкие реплики, и это, в основном, были её претензии к нему. Василий Порфирьевич понял, что Лёня Парамошкин, который был любимчиком Рогуленко и послушным исполнителем её воли, теперь стал её врагом. Однажды он что-то сказал ей, а потом спросил, по привычке нуждаясь в её поддержке:
          - Да, Эмма Остаповна?
          - Ты меня лучше не трогай! – грубо ответила ему Рогуленко. 
          «Если любимчик стал врагом, то кто-то должен прийти ему на смену, - подумал Василий Порфирьевич. – Кто же теперь будет любимчиком Рогуленко?»
          Рогуленко не могла смириться с тем, что Лёню оторвали от её «материнской» груди, она находилась в подавленном настроении, и как только Василий Порфирьевич позволял себе шутить с молодыми сотрудницами фирмы «Машиностроение», сразу раздавался грозный окрик Рогуленко:
          - Василий Порфирьевич! Что ты себе позволяешь?
          «Она не позволяет мне делать то, что она сама себе не позволяет, - подумал Василий Порфирьевич после окрика Рогуленко. - Вернее, это её родители, которые ещё живы, до сих пор не позволяют ей лишнего. Но, самое главное, они не позволяли ей в детстве любить других людей. Она до сих пор находится в тюрьме, которую выстроили для неё родители, и не позволяет себе делать то, чего не позволяли ей родители. Я же, благодаря Капелькиной, позволил себе то, чего раньше не позволял, то есть позволил себе любить людей. Именно это не позволяли мне в детстве родители. Это произошло из-за того, что родители совершали надо мной физическое насилие. Физическое насилие родителей надо мной в детстве – это предательство родительской любви. Я ждал от родителей любви, а вместо неё получил физическое насилие. Мне было очень больно, и я ощущал тоску и одиночество. А когда умерли папа и мама, я не ощущал тоски и одиночества, потому что родители умерли для меня гораздо раньше. Они умерли в моей душе тогда, когда совершили надо мной физическое насилие. Я не мог ощущать тоску и одиночество после смерти родителей, потому что моё сердце было разбито ими в детстве. Из-за того, что родители применили ко мне физическое насилие, моя эмоциональная связь с ними была разрушена, и я перестал их любить. А вместе с родителями я перестал любить себя и всех остальных людей. Я был очень злым в душе, поэтому мне было очень трудно жить с женой, которая нуждалась в любви и нежности. Раньше мне часто снилось, что поехать в родную деревню, где жили родители – всё равно, что полететь на Луну, и меня это удивляло. А теперь я знаю, что так и не нашёл пути к сердцам родителей, и мы навеки остались чужими людьми».
          Лёня вскоре освоился на новом месте и стал возражать Рогуленко, в ответ на её жалобы, что её задвинули в самый угол между двух окон. И Василий Порфирьевич незаметно поддерживал своего начальника. Но только незаметно, ибо считал, что мужчина сам способен постоять за себя, ему достаточно лишь одобрения. Когда Лёня сидел в углу между двух окон, он был в тюрьме, надзирательницей которой была Рогуленко, и его подчинённые не видели и не слышали своего начальника. Теперь Лёня оказался на виду у своих подчинённых, которые вызволили его из тюрьмы, и в тюрьме оказалась сама надзирательница Рогуленко. Она попыталась разворачиваться и общаться с Ромой... Но Рома по характеру был молчуном, поэтому очень спешно и надолго убегал от неё, имитировав срочный разговор по телефону.
          В начале мая Костогрыз и Кондратьева собрались в отпуск, в пятницу они работали последний день, поэтому заказали пирог. Пирог привезли на проходную в 12.35, Костогрыз принёс его и оставил на столе.
          - Может, разрежешь его? - спросил Василий Порфирьевич, потому что ему уже пора было идти на прогулку.
          - Нет, я сначала поем! - ответил Костогрыз, как будто кроме него никого на свете не существовало.
          «Мои сослуживцы всё сильнее деградируют, - грустно подумал Василий Порфирьевич, - злоба начала своё разрушительное действие, и праздник уходит из их душ. Злоба и праздник несовместимы».
          Василий Порфирьевич решил сам позаботиться о себе: он разрезал пирог... И сразу все, в том числе и Костогрыз, стали брать себе куски. В поведении сослуживцев не было никакого намёка на праздник, ради которого покупался пирог, поэтому никто не пожелал Костогрызу и Кондратьевой приятного отпуска. Все просто отбыли номер - съели по куску пирога.
          - Может, еще кому-нибудь сказать про пирог? - спросил кто-то, но ему тут же ответили:
          - Не надо, всё равно больше никого нет!
          Василию Порфирьевичу стало понятно, что их отдел прекратил своё существование как единое целое, как единый коллектив, и процесс распада был в разгаре. Теперь каждый был за себя.
          Василий Порфирьевич пошёл на прогулку, а когда вернулся, вся свора уже была в сборе, все внимательно смотрели на него, и Рогуленко, положив слоновьи ноги на табурет и, по своей привычке, глядя на него с прищуром, громко сказала:
          - Василий Порфирьевич, Вы перегуляли четырнадцать минут! - и вся свора, как по команде, засмеялась.
          - Да, Василий Порфирьевич! – поддакнул ей Лёня.
          Василий Порфирьевич от неожиданности растерялся: «Значит, теперь, когда девиц нет, они уже стали кидаться на своих! Может, это они так шутят... Может быть… Вот только их шутки становятся всё злее и злее! И самое удивительное в том, что эту претензию выразила мне Рогуленко, которая обвинила Чухнова в том, что он слишком требователен к своим подчинённым, хотя мог бы иногда и отпускать нас по своим делам, как это делает Емелин. И вот я только что позволил себе немного расслабиться – но тут же ощутил на себе чрезмерную требовательность самой Рогуленко! Похоже, у неё все понятия размыты и бесформенны - так же, как бесформенно её тело. Видимо, она хотела сказать, что Чухнов мог бы дать больше свободы именно ей, а для других мог бы ещё больше ужесточить режим. Так, по её мнению, было бы гораздо справедливее… Но где же здесь справедливость? Старики обижаются, что молодёжь развращена... Но кто же, как не мы, старики, развращаем молодежь?
          Рогуленко, Глушко, Старшинов — это яркие примеры того, как люди с возрастом становятся тяжёлыми в общении, в них усиливается стремление подавить окружающих, подчинить их себе, лишить их свободы и воли. А ведь каждый человек, подводящий итог своей жизни, должен чаще вспоминать о смерти. Не случайно древние философы говорили: „Memento mori (на латыни — помни о смерти)“. Ибо, как утверждал Иоанн Лествичник, в этом заключена великая мудрость: „Память смерти есть повседневная смерть; и память исхода из сей жизни есть повсечасное стенание… Боязнь смерти есть свойство человеческого естества, происшедшее от преслушания (добровольного сознательного подчинения своей воли другой воле – воле родителей); а трепет от памяти смертной есть признак нераскаянных согрешений… Память смерти побуждает живущих в общежитии к трудам и постоянным подвигам покаяния и к благодушному перенесению бесчестий“.
          И я стараюсь выжигать калёным железом из своего характера желание подавить окружающих, подчинить их себе, лишить их свободы и воли. Я сам хочу свободы, поэтому не хочу лишать других людей свободы и воли. Одно дело — подавлять волю других людей, и совсем другое дело — не оказаться подавленным волей других людей. Этому я сейчас и учусь».
          Рогуленко совершила очередное хамство против Морякова, и это, как всегда, был удар ниже пояса. Рогуленко начала наносить ему удары ниже пояса даже тогда, когда они ещё не враждовали, и это означало, что она начала воевать с ним за психологическое превосходство. Она уже тогда дала ему понять, что благородное поведение – это не её стиль, и она не относится к благородному обществу. Парамошкин, Костогрыз и Кондратьева признали своё поражение в борьбе с Рогуленко за психологическое превосходство, и теперь вынуждены демонстрировать ей своё восхищение и отдавать ей свою энергию. Рогуленко, можно сказать, навязала сослуживцам свою религию, в которой они спрятались от страха перед жестокостью нового мира.
          Однажды, когда Василий Порфирьевич ехал в метро, в электричку вошла очень старая женщина с палкой, и он уступил ей место. Молодёжь, которой было полно в вагоне, даже не шелохнулась. И теперь, вспомнив этот случай, Василий Порфирьевич понял, что Рогуленко своим демонстративным хамским отношением к нему, своему ровеснику, воспитывает именно такую молодёжь.
          Василий Порфирьевич не желал дарить Рогуленко свою энергию, её выходка сильно разозлила его, поэтому он решил вообще не разговаривать со злобной сворой… По крайней мере, до тех пор, когда они немного придут в себя. Сделав замечание Морякову, Рогуленко взяла на себя роль начальника… А Начальник бюро МСЧ Лёня Парамошкин лишь трусливо поддакнул со своего места. Он был настолько не готов занимать эту должность, что не знал даже простой истины: у начальника не может быть никакого доверительного, шутливого общения со своими подчинёнными, поскольку они должны беспрекословно подчиняться ему. Без подчинения сотрудников своему начальнику не может быть эффективно работающего производства. В поведении Рогуленко угадывался стереотип: как только Чухнов уходил в отпуск, Рогуленко начинала командовать не только сослуживцами, но и своим начальником бюро. Когда Начальником бюро МСЧ был Денис Петров, он не позволял Рогуленко распоясываться. Но в комнате 221 у неё появился огромный ресурс в лице инфантильного Начальника бюро Парамошкина, хитрого провокатора Костогрыза и истерички Кондратьевой, и теперь она ни в чём себе не отказывала.
          Василия Порфирьевича не удивляло, что Гайдамака изо всех сил старался обесценить профессионалов своего дела, ибо сам Гайдамака не был профессионалом, и у него не было никаких шансов стать таковым, поскольку природа не наделила его способностями.
          Именно подобные люди — люди без способностей — и рвутся к власти. Для отбросов общества власть является своего рода наркотиком, они бредят властью, потому что понимают, что власть над себе подобными позволяет им дотянуться до всего, что желают их низменные душонки: став чиновником, теперь не нужно работать в поте лица, зато можно красиво жить, в качестве развлечения рассуждая о творчестве, не имея ни малейшего представления о том, что это такое. 
Но Рогуленко сама была профессионалом, и если она своим поведением попыталась обесценить профессионализм Василия Порфирьевича, то этим она обесценила и свой собственный профессионализм.
          Василий Порфирьевич не стал отвечать на хамство Рогуленко, он взял полотенце и пошёл в туалет. Свет в комнате на время обеда был выключен, и Кондратьева сказала ему вслед, не удосужившись обратиться по имени-отчеству:
          - Свет уже можно включить!
          Василий Порфирьевич посчитал поведение Кондратьевой ещё одной хамской выходкой в свой адрес: «Кондратьева сначала поглумилась надо мной вместе с другими, а после того, как достаточно унизила меня, милостиво разрешила мне включить свет для людей, которые только что смеялись надо мной… Как будто я в чём-то провинился перед ними… А ведь точно так же Королёва обращалась со своим рабом Пешкиным, которого она считала ничтожеством… Значит, Кондратьева решила, что я – ничтожество?»
          Этот вывод ещё сильнее разозлил Василия Порфирьевича, и он пропустил мимо ушей слова Кондратьевой, хотя проходил мимо выключателей. Потом он ещё дважды (специально!) выходил из комнаты и возвращался, проходя мимо выключателей, и Кондратьева вынуждена была попросить Лёню, выходившего из комнаты, включить свет, при этом она, конечно же, обратилась к нему по имени. Поскольку поведение соседей по комнате было демонстративно высокомерным по отношению к Василию Порфирьевичу, у него до конца дня пропало желание общаться с ними, и ещё меньше было у него желания открывать свою душу этим озлобленным людишкам. Василий Порфирьевич не горел желанием наказывать сослуживцев молчанием, потому что помнил: каждый человек имеет право на ошибку, и каждый из сотрудников ПДО, в том числе и он сам, совершают как плохие, так и хорошие поступки по отношению друг к другу. Но поскольку соотношение плохих и хороших поступков стало меняться, а именно: друг к другу сослуживцы старались совершать только хорошие поступки, а в отношении Василия Порфирьевича только плохие - то ему надо было менять своё поведение.  В комнате повисла гнетущая тишина. Праздник обернулся ещё большим разладом в их комнате.
          И в этой тишине у Василия Порфирьевича возникло подозрение, что именно Костогрыз подбросил Рогуленко мысль о том, что он опаздывает с обеденной прогулки. Значит, этот «молодой сцыкун» не простил Василию Порфирьевичу, что он самовольно, без него, разрезал пирог, и немедленно, не откладывая, покарал своего обидчика чужими руками. Поведение Костогрыза навело Василия Порфирьевича на мысль, что у его молодого коллеги были серьёзные проблемы в общении с отцом.
          А Рогуленко, поддавшись на провокацию Костогрыза, с удовольствием взяла на себя роль палача. И если бы ей кто-нибудь сказал об этом, то, как и в конфликте с Капелькиной, она бы искренне ответила:
          - Да я ему вообще ничего такого не говорила! Я его вообще не трогала!
          Василий Порфирьевич не сомневался в том, что Костогрыз совершил тяжкий грех, он проявил неуважение к старшим по возрасту. Он кичился своей молодостью и здоровьем, поэтому позволил себе относиться к Василию Порфирьевичу так, как будто пенсионер – это уже и не человек, и над ним можно глумиться. Ему не хватило ума догадаться, что великая страна, в которой он не только живёт, но и имеет возможность развлекаться, создана руками таких пенсионеров, как Василий Порфирьевич. Костогрызу было очень весело, когда Рогуленко при молодёжи отчитала Василия Порфирьевича за опоздание с обеденной прогулки, и до него не дошло, что он совершил поразительный по жестокости и отсутствию элементарного человеческого понятия грех. Если бы он имел способность задуматься над тем, что совершил, то понял бы, что молодость пролетит, как один миг, ещё быстрее промчится его зрелость – и наступит старость, и тогда уже кто-то молодой скажет ему, чтобы он уступил дорогу и не мешал другим жить и развлекаться.
          Василий Порфирьевич также знал, что Костогрыз совершил ещё один тяжкий грех –  умышленное подстрекательство своего ближнего к проявлению гнева. Он прекрасно изучил злобный характер Рогуленко и её ненависть к Василию Порфирьевичу, и воспользовался этим её недостатком.
          Огромную роль в презрительном отношении Костогрыза к Василию Порфирьевичу сыграл и Гайдамака, который изо всех сил старался обесценить достоинства настоящих профессионалов, отдавших работе всю свою сознательную жизнь, и всячески превозносил «молодых перспективных специалистов». Он давал понять своим подчинённым, что пенсионеры отработали своё, и им пора на отдых, потому что они мешают пробиваться молодой талантливой поросли… Как будто он сам не пенсионер.
          Пенсионерка Рогуленко тоже способствовала Костогрызу проявить не-уважение к старшим по возрасту. Унижая Василия Порфирьевича при «молодых сцыкунах», она подала им дурной пример... И в том числе своему внуку. Она создала новый стереотип поведения, который когда-нибудь отразится и на ней. Обвиняя Капелькину и Касаткину в неуважении к старшим, то есть лично к ней, она в то же время сама подала молодёжи пример неуважения к старшим и более опытным сотрудникам в лице Василия Порфирьевича. В стереотипе, который создала Рогуленко, под уважением к старшим подразумевалось уважение к ней одной, а всех остальных необходимо было унижать… Что она и совершала на глазах у всех. Раньше Рогуленко обучала «желторотых» инженеров благородной профессии судостроителя… А теперь она стала обучать их искусству унижать старших и собственным примером демонстрировала, что сильные могут обижать слабых и немощных. 
          Анализируя поведение Рогуленко, Василий Порфирьевич не переставал удивляться: «И мне, и Рогуленко осталось жить на этом свете не так уж много, и каждый из нас мог бы прожить остаток своих дней в любви… Но Рогуленко решила прожить остаток своей жизни в злобе и ненависти».
          Рогуленко вела себя так, будто она совершенно безгрешна. Но каждый человек грешен уже по факту своего рождения, потому что при рождении он совершает свой первый половой акт с собственной матерью. Фрейд не случайно открыл в психологии Эдипов комплекс. И древняя трагедия Софокла «Царь Эдип» появилась не случайно.
          Рогуленко натравила против Василия Порфирьевича всех обитателей комнаты 221, это означало, что она агрессивно настроена против него… Но при этом она неусыпно следила за ним, и это говорило о том, что она испытывает к Василию Порфирьевичу симпатию, то есть ценит по достоинству его способности. Стремление Рогуленко контролировать Василия Порфирьевича – это огромное желание присвоить себе его способности. Дикари тоже умеют ценить лучшие качества своих врагов… Вот только они это делают довольно своеобразным способом – съедают тех, кто им нравится, чтобы обрести их качества. Василий Порфирьевич не сомневался, что Рогуленко с удовольствием схарчила бы его, поэтому у него были веские основания считать, что она мало отличается от этих дикарей.
          После перенесённого публичного оскорбления Василий Порфирьевич чувствовал себя так, как будто Рогуленко пробила в его груди огромную дыру. Наблюдая, как Рогуленко настраивает молодых сослуживцев против него, человека почтенного возраста, и вспоминая, что точно так же Королёва настраивала против него Ильюшина и Пешкина, Василий Порфирьевич удивлялся: «Как глупы эти люди! У нас полчища внешних врагов, которые мечтают нас уничтожить… Украина уже пала под их натиском… А мы своими руками сеем вражду в своих рядах! С такими людьми, как Рогуленко и Королёва, мы долго не продержимся… Это настоящая “Пятая колонна” внутри России. Но я не должен забывать, что вижу свою злобу в глазах сослуживцев. Дыра в моей груди – это то место, которое только что покинула моя злоба и переселилась в Рогуленко и Костогрыза. Конечно, дыра в груди - это неприятное ощущение. Быть злобным, судя по поведению Рогуленко и Костогрыза, весело и даже приятно, злоба волнует кровь... Пока сам не испытаешь на себе чужую злобу. Или пока не увидишь свою злобу в чужих глазах. А разве мне приятно видеть собственную злобу? – И когда он так подумал, его душевное равновесие начало восстанавливаться, дыра в груди стала затягиваться, и мысли стали более оптимистичными: - Две недели не будет самых разговорчивых в нашей комнате - Костогрыза и Кондратьевой... Вот уж повеселимся! С одной стороны, грустно, что дружный коллектив перестал существовать. С другой стороны, всё значительно упрощается: не надо тратить свою творческую энергию на развлечение сослуживцев, не надо таскать выпивку и продукты для организации корпоратива по любому поводу. Купил торт или пирог — и свободен! Его даже можно не разрезать, а просто швырнуть на стол, как это сделал Костогрыз – и пусть его разрезает тот, кому больше всех надо. Но я, в отличие от Костогрыза, не буду мстить ему за то, что он захочет разрезать мой пирог».
          Василий Порфирьевич успокоился… Но он был не из тех людей, которые даже после таких ярких событий делают вид, будто ничего не произошло. Он понял, что вокруг всё меняется, поэтому решил изменить своё поведение: в 12.30, как только начинается обеденный перерыв, идти на прогулку, возвращаться до окончания обеденного перерыва и садиться обедать. Тогда ни у кого не будет повода заподозрить его в опоздании: еда в рабочее время давно стала нормой, контролировать которую никому не придёт в голову. Новый стереотип его поведения будет означать, что он и в таком процессе, как обед, перестал смешиваться с толпой, со злобной сворой.
          Грохольский увидел, что Василий Порфирьевич в обеденный перерыв пошёл на прогулку, дал ему более радикальный совет:
          - Гулять надо в рабочее время!
          «Вот и пойми этих сослуживцев!» - в очередной раз удивился Василий Порфирьевич, но продолжил ходить на прогулку в обеденный перерыв, потому что в рабочее время у него было много работы.

          * * *
          Как только Василий Порфирьевич начал выполнять принятое решение, у него возникла другая проблема – проблема утраты территории. Эта проблема возникла у него в комнате 220, когда он воевал с Королёвой за психологическое превосходство, и теперь она снова возникла. Поскольку его окружали озлобленные люди, которые даже не пытались скрыть, что они его ненавидят, у него возникло ощущение, что он попал на чужую территорию. И в то же время он понимал, что ему надо освоить, обжить эту новую территорию, потому что он мог спастись только на ней. Он вспомнил своего отца, который в своём доме, в деревне, где всё было знакомо и привычно, был собранным и уверенным в себе человеком, даже будучи на пенсии. Но когда он приезжал к сыну в Ленинград, на чужую территорию, то представлял собой жалкое зрелище. Он мгновенно терял душевное равновесие и становился больным и неуверенным в себе стариком. Вспоминая своего отца, Василий Порфирьевич понимал, что его новая территория – это не сама комната 221, а люди, которые в ней находятся. Когда у Василия Порфирьевича всё было благополучно, когда он видел, что его, если не любят, то хотя бы уважают за профессионализм, он чувствовал себя спокойно и уверенно, как будто находился на своей, родной территории. Но сейчас на эту территорию вторглись злобные завоеватели, и она стала для него чужой и опасной.
          И он стал чувствовать себя на этой территории изгоем. Рогуленко затрачивала огромные усилия для того, чтобы он стал изгоем для сослуживцев. Василий Порфирьевич мог бы не так сильно переживать из-за своего состояния отверженности среди людей… Но ситуация, в которой оказалась вся огромная Россия, служила мощным резонатором, который усиливал его негативные эмоции. «Страны цивилизованного мира» поддержали незаконный государственный переворот на Украине, обвинили руководителей России во всех грехах, обложили страну многочисленными санкциями, которые не позволяли ей строить корабли, и все граждане России невольно стали чувствовать себя изгоями в этом жестоком мире.
          Когда Рогуленко сделала Василию Порфирьевичу публичное оскорбительное замечание, что он опоздал с обеда, для него это стало знаком: «Коллектива уже нет! Поэтому ты можешь позволить себе больше, чем прежде!» И теперь, когда Рогуленко сделала Василия Порфирьевича изгоем в комнате, уже не надо было затрачивать свою энергию на то, чтобы сохранить коллектив. Общение утратило всякий смысл, поскольку Рогуленко сделала своим правилом публично опровергать всё, что бы ни говорил Василий Порфирьевич. Он должен прекратить все попытки казаться таким же, как остальные сослуживцы. Теперь он, как и Дьячков, может не участвовать в корпоративах, которые свелись к тупому поеданию пирогов. Он может вообще объявить, как это сделала та же Рогуленко, что не пьёт. Он может не проставляться за отпуск и день рождения, как это делают Дьячков, Смирнов, а теперь уже и сам Грохольский. Началась цепная реакция распада некогда дружного коллектива, и ему надо смириться с неизбежным и стать полноправным участником этого процесса.
          Василий Порфирьевич должен участвовать в этом процессе, потому что его состояние не соответствовала новому жестокому миру, который насаждали «страны цивилизованного мира». Поскольку его сильно задело обидное замечание Рогуленко, он понял, что всё ещё находится в тюрьме. Злобная свора Рогуленко – это тюрьма. Злоба – это тюрьма, в которую человек сам себя заключает. Но причиной проявления злобы является страх человека перед новой жестокой реальностью. Значит, страх – это тоже тюрьма, в которую человек сам себя поместил. Если человек оказался в ситуации, из которой он не видит выхода или из неё есть только один выход, который его не устраивает, он испытывает страх, а страх вынуждает его проявлять агрессию, злобу. Но если человек знает, что из ситуации, которая его не устраивает, всегда есть множество выходов, то он уже не чувствует себя в тюрьме, у него нет повода для страха и, как следствие, нет повода для проявления злобы.
          И когда Василий Порфирьевич понял, что публичное оскорбление, полученное от Рогуленко — это знак, что он уже не принадлежит к их злобной компании, что ему надо идти дальше, то понял также и то, что он покинул тюрьму. Он уже не мог на равных общаться с соседями по комнате, потому что у него не было такого количества злобы, как у них.
          Зато с другими людьми Василию Порфирьевичу стало общаться гораздо легче. Раньше он с трудом мог заставить себя общаться со строптивыми снабженцами, а сейчас он с необыкновенной лёгкостью мог наладить общение с любым сотрудником любого подразделения. Это позволяла ему любовь к людям, которую зародила в нём беззащитная Капелькина.
          Хотя и здесь всё было не так просто, поскольку огромное значение в жизни человека имеют стереотипы. Поэтому, даже покинув тюрьму, человек может испытать чувство одиночества. Но если человек удаляется от чего-то того, что было для него привычным, то он неизбежно приближается к чему-то другому, о чём пока не имеет представления. Сослуживцы, своей злобой давая понять Василию Порфирьевичу, что он не такой, как они, отторгая его из своего общения, от своей плоти, неосознанно сподвигали его на что-то новое в его жизни.
          Конечно, Василий Порфирьевич мог бы ответить на злобную выходку Рогуленко, чтобы не чувствовать себя униженным этой женщиной… Но интуиция уже подсказывала ему, что урок, который преподала ему Рогуленко, состоит в том, что он не имеет права обижать женщину, как бы отвратительно она себя ни вела. Это был его грех перед матерью, и он очень хотел искупить этот грех. И если он уже проходил этот урок с Королёвой, которая вела себя безобразно по отношению к нему, значит, грех Василия Порфирьевича перед матерью был очень велик.
          Василий Порфирьевич уже не сомневался, что после Капелькиной и Касаткиной ему не случайно подсадили Лёню Парамошкина, поведение которого свидетельствовало о том, что мужчина гораздо сильнее женщины зависит от своей матери. Костогрыз и Парамошкин были очень зависимы от Рогуленко. Сначала у маленького мужчины возникает страх перед матерью, которая может наказать его за провинность, а когда на смену матери приходит жена, то появляется страх, что она откажет ему в сексе. И в воображении молодого мужчины эти две женщины смешиваются. В воображении Костогрыза и Парамошкина образы матери и жены воплотились в лице строгой наставницы Рогуленко.
          Однажды племянница Василия Порфирьевича пожаловалась ему, что её дочь-красавица никак не может найти себе парня, и на настойчивые расспросы обеспокоенной матери, почему она такая привередливая, дочь ответила: «Они все дебилы!» А Василий Порфирьевич назвал бы эту проблему по-другому: «Они все эгоисты!» Это явление предопределено самой природой, потому что юношеский эгоизм – это защита молодого мужчины от слепого подчинения материнской воле. Если молодой мужчина недостаточно эгоистичен, то он становится рабом чужого человека, подобно Пешкину, ставшему рабом Королёвой. Василий Порфирьевич оказался достаточно эгоистичным, чтобы противостоять психологическим опытам Королёвой над живыми людьми. Он был настолько эгоистичным, что ему не хватило Королёвой, и ему дополнительно была дана Рогуленко. На сопротивление мощной воле этих двух озлобленных женщин Василий Порфирьевич истратил весь свой эгоизм, и только после этого смог ощутить сострадание к жене… Уже в конце своей жизни.

          * * *
          Прошло несколько дней, Василий Порфирьевич не пытался наладить общение ни со злобной сворой, ни с её вожаком Рогуленко. В электричке он увидел рекламу: «Без внимания мы чувствуем себя незаметными» - и он подумал: «Неужели толстая, огромная, как бегемот, Рогуленко без моего внимания тоже чувствует себя незаметной?»
          И Рогуленко неожиданно изменила своё поведение, она с самого утра заискивающе ловила взгляд Василия Порфирьевича… Но у него не было ни малейшего желания откликаться на её взгляды, он слишком устал от злобы - и от своей, и от чужой: «Эта дама пытается заигрывать со мной после того, как несколько дней назад публично унизила меня. Значит, её поведение - это типичная родительская политика кнута и пряника. То же самое происходит и между супругами, когда они ссорятся. И я всегда радуюсь, когда мы с женой миримся после ссоры. У меня даже есть подозрение, что мы специально провоцируем ситуации, которые имитируют гнев и милость родителей. И когда в коллективе я с кем-нибудь конфликтовал, то после примирения чувствовал огромное облегчение. Это тоже имитация ситуации с родительским воспитанием. Но последняя выходка Рогуленко не вызывает у меня желания мириться с ней, потому что эта дама вышла слишком далеко за границы дозволенного. Я знаю, что она всё делает осознанно, заранее продумывает своё поведение и терпеливо ждёт удобного момента. Про таких Грохольский обычно говорит: “Тварь продуманная!”. Я с Рогуленко не ссорился, иногда снисхожу до того, чтобы переброситься с ней парой-тройкой слов на производственные темы, но развлекать её больше не желаю. Строгая блюстительница трудовой дисциплины Рогуленко, которая публично унизила меня за опоздание с обеда, вчера ушла домой на несколько минут раньше окончания рабочего дня, потому что ей, видите ли, срочно надо было ехать в гипермаркет “Максидом”. Этим жестом она снова продемонстрировала, что мне нельзя нарушать трудовую дисциплину, а ей можно. Может быть, Рогуленко надеялась, что я уцеплюсь за её нарушение и тоже сделаю ей замечание?.. Может быть… Но я ничего не сказал ей, потому что я не такой, как она, и для меня публичные обвинения и оскорбления не являются нормой общения. А она, будучи уверена в том, что я тоже стану уличать её в нарушении трудовой дисциплины, попыталась измерить меня на своей аршин… Или я чего-то не понимаю… Я даже допускаю, что Рогуленко, публично унижая меня перед “молодыми сцыкунами”, была уверена в том, что делает мне комплимент, который должен меня порадовать… Если это так, то это уже какая-то другая реальность, которая недоступна моему разуму.
          Но, несомненно одно: всё, что творит Рогуленко - это игра, которую она затеяла… Это уже не та тонкая, изощрённая психологическая игра на грани человеческого сознания, в которую вовлекала меня Королёва, Рогуленко затеяла грубую, примитивную игру. Но всё равно главной целью любой игры является манипулирование другими людьми. А поскольку я не понимаю законов этой игры, то не рискну в неё играть. Возможно, в эту игру способны играть только злобные люди».
          Все обитатели комнаты 221 молчали, и только Рогуленко без остановки рассказывала о ремонте, который она затеяла в своей квартире. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке.
          Василий Порфирьевич, чтобы никто не подумал, что с ним что-то не так, развил бурную рабочую деятельность: обсуждал с Лёней, который теперь сидел рядом с ним, технические вопросы, звонил по телефону в цеха, бегал к снабженцам на третий этаж. И только с Рогуленко ему нечего было обсуждать.
          Рогуленко сначала развлекала сама себя рассказом о затеянном ремонте. Потом, поняв, что благодарных слушателей у неё нет, позвонила по мобильному телефону брату в Саратов и стала громко и долго болтать с ним. В 10 часов Лёня ушёл на совещание, слушать Рогуленко больше было некому, она закончила болтать по телефону, и в комнате воцарилась мёртвая тишина. Чтобы хоть как-то утешиться, она включила радио.
          «Рогуленко продолжает наставлять Лёню по всем вопросам, - размышлял Василий Порфирьевич, наблюдая за Рогуленко, которая с преувеличенным интересом слушала пустую болтовню по радио. - Это, вроде бы, всё тот же привычный стереотип… И всё же в этом стереотипе что-то изменилось. Раньше, когда Лёня сидел рядом с ней, она все свои наставления вдувала в ухо только ему одному, все остальные ничего не слышали. Но теперь её наставления слышат все, и получается, как ни крути, что она накачивает не только Лёню, но и всех, кто находится в комнате. А это уже совершенно другой стереотип, который был запущен новой обстановкой, возникшей после переезда Лёни, и последствия у него будут другие. Это очень похоже на ситуацию, в которой оказались США: как только весь мир узнал, что американцы очень жёстко всех контролируют, то их влияние стало резко уменьшаться во всём мире. И новый стереотип поведения Рогуленко уже даёт свой результат: её злоба превысила допустимый уровень, и я был вынужден выйти из этого стереотипа. Ведь свой злобный жест против меня Рогуленко совершила именно в тот момент, когда сидела, развалившись в кресле, и демонстрировала “желторотым”, которые сидели вокруг неё с открытыми ртами, как надо унижать пожилых людей… Не хватало только слюней удовольствия, которые при этом должны течь из их открытых ртов».
          Вернувшись с обеденной прогулки, Василий Порфирьевич обнаружил в комнате беседующих Рогуленко и Лёню, и темой их беседы снова был ремонт в квартире Рогуленко. Все остальные обитатели комнаты сбежали от неё. После обеда Рогуленко снова включила приемник, но уже на полную громкость, и все вынуждены были слушать обсуждение темы носителей коммерческой тайны.
          «Похоже, я крепко достал бабульку своей игрой в молчанку! – догадался Василий Порфирьевич. Через полчаса Рогуленко всё же уменьшила громкость и до конца дня слушала радио… И Василий Порфирьевич сделал неожиданный вывод: - Сегодня Рогуленко общалась с радио… Вместо живых людей… Кто не умеет общаться с живыми людьми, тот вынужден общаться с радио».
          Василий Порфирьевич строго следовал новому стереотипу, он прекратил пустую, тщеславную болтовню с сослуживцами, у него стала освобождаться огромная эмоциональная ниша. И удивительное дело: он стал гораздо спокойнее относиться к различным раздражителям - то ли это было настежь открытое Лёней окно, то ли это был выключенный свет, то ли это было включенное Рогуленко радио на полную громкость, то ли это было ещё что-то. Он понял, что, участвуя во всеобщем балагане, он усиливал свой эмоциональный фон. Отказавшись от общения со злобной сворой, он установил контроль над своими эмоциями.
          Рогуленко не оставляла попыток восстановить общение, пыталась заговаривать с Василием Порфирьевичем, и он, конечно, отвечал ей, но очень сдержанно и только по существу, ибо знал, что все эти «нежности» продиктованы её стремлением вернуть его под свой контроль. Но это уже было невозможно, поскольку общение в комнате 221 вышло из-под контроля Рогуленко после её злобной выходки против Василия Порфирьевича. Рогуленко приходилось много молчать, и когда ей предоставлялась возможность заполучить в своё распоряжение Лёню, она общалась с ним с преувеличенным рвением и показной доверительностью. Чухнов был в отпуске, в понедельник он должен появиться на работе, поэтому четверг и пятница были последними днями, когда Рогуленко чувствовала себя главной в комнате. Это был её звездный час.
          У Василия Порфирьевича не было врагов, в том числе и среди сослуживцев. Это сослуживцы сами назначили его своим врагом, и не было никаких признаков того, что они раскаиваются в содеянном и хотят помириться с ним, чтобы после примирения испытать сильные позитивные эмоции. На самом деле сослуживцы испытывали сильные позитивные эмоции после того, как им удавалось излить на кого-нибудь свою злобу.
          Наступила пятница, и Рогуленко в этот день говорила без остановки. Всё утро она рассказывала про своего деда. Рогуленко второй раз получила письмо с предложением проверить слух, она снова во всеуслышание предложила Василию Порфирьевичу проверить слух, он ответил, что ему это не надо, а сам подумал: «У Рогуленко уже не осталось к людям ни уважения, ни сострадания. Раньше в нашей комнате говорили все, но сейчас, когда я перестал участвовать в пустой болтовне, говорит одна Рогуленко. В каждом её слове чувствуется злоба, поэтому я и ограничил общение с ней. Это карантин, который я устроил для себя. Бывают ситуации, когда содеянное уже невозможно исправить. Это происходит, когда в чашу терпения падает последняя капля. Это и произошло со мной в случае с Рогуленко. Контакт с людьми очень низкого духовного уровня лишает меня энергии. Этот уровень установила и поддерживает Рогуленко среди сослуживцев, поэтому я прекратил с ней доверительное общение.
          Рогуленко сегодня говорит, говорит, говорит… Она понимает, что сегодня последний день, когда она может чувствовать себя «хозяйкой помещения». И я вынужден терпеть её болтовню и глумление надо мной, потому что на следующей неделе всё изменится до неузнаваемости. Выйдет из отпуска Чухнов, и Рогуленко займёт отведённое ей место. Поскольку я замещаю Кондратьеву, которая в отпуске, цеха фирмы “Машиностроение” завалят меня горой актов, и мне просто некогда будет развлекать сослуживцев». 
          После обеда Рогуленко дала указание Лёне, который замещал Чухнова на время его отпуска:
          - Ты Аркадьича-то отпускай пораньше, он ведь уже в отпуске!
          «Какая трогательная забота о людях! – подумал Василий Порфирьевич. - И как эта забота не вяжется с недавним злобным замечанием, что я опоздал с обеденной прогулки на несколько минут».
          Дьячков «с разрешения Рогуленко» ушёл с работы раньше, Рома стал менять воду в аквариуме Костогрыза, который был в отпуске, а Рогуленко и Лёня принимали самое живое участие в этом важном процессе, демонстрируя идиллию единения душ в мощном порыве любви к животным и заботы о них.
          «Вода в аквариуме быстро заванивается, и им приходится менять её через день, - злорадно подумал Василий Порфирьевич, наблюдая за ними. - Эта процедура похожа на уборку чужих фекалий… А именно фекалий Костогрыза… Но им, судя по всему, это нравится… А мне не нравится убирать чужие фекалии». 
          В это время к ним зашёл Самокуров, внимательно посмотрел на суету вокруг аквариума и изрёк:
          - Аквариум - это маленькая модель комнаты 221!
          «А ведь Самокуров прав! – оживился Василий Порфирьевич. - Для Костогрыза аквариум - это способ привлечь к себе внимание, популярность, реализовать своё тщеславие, честолюбие. И появился он после того, как я убрал доверительное общение, которым он пользовался, чтобы привлекать к себе внимание, и его шутки перестали достигать адресата. Но когда вода в аквариуме начинает вонять, он привлекает к себе негативные эмоции людей».

          * * *
          В этот же день Даша очень долго разговаривала по телефону в коридоре, её увидела референт Генерального директора и сделала замечание Гайдамаке:
          - Вашим сотрудникам делать нечего, если они болтают по телефону в коридоре?
          Гайдамака, как положено, устроил выговор своим подчинённым.
          «Вот и наступила новая реальность, которую мы все так ждали! – подумал Василий Порфирьевич. – В этой реальности нам, профессионалам, уже не место здесь, в коридоре власти. С сегодняшнего дня обитатели второго этажа разделились на элиту и быдло, которому не положено делать то, что разрешается элите».
          Когда Грохольский принёс эту сплетню в комнату 221, Рогуленко стала громко возмущаться:
          - Что этот референт себе позволяет?
          А Василий Порфирьевич нисколько не был удивлён произошедшим: «Референт Генерального директора позволяет себе ничуть не больше, чем позволяет себе рядовой инженер Рогуленко. Это и есть новая реальность. Референт Генерального директора делает замечания подчинённым Начальника ПДО, рядовой инженер Рогуленко делает замечания своим сослуживцам, своим ровесникам, таким же профессионалам, как она сама. Мир перевернулся – вот что это означает! Рогуленко всё ещё думает, что она здесь главная, но референт Генерального директора дала ей знать, что ПДО уже не руководит заводом, поэтому Рогуленко уже никто, и её амбиции не имеют под собой реальной почвы».
          - Из всех «наших» только Василий Порфирьевич любит разговаривать по телефону в коридоре! – вдруг сказал Лёня, причём, довольно недоброжелательно, и Василий Порфирьевич замер от неожиданности. А Лёня тут же дал ему «добрый» совет: - Василий Порфирьевич, Вам надо спускаться в подвал, чтобы разговаривать по телефону.
          Василий Порфирьевич не мог опомниться от вопиющей несправедливости: на самом деле в коридоре по телефону разговаривали все сотрудники ПДО, да и Василий Порфирьевич никогда не разговаривал по телефону долго. А поскольку после слов Лёни в этот раз никто не засмеялся, стало понятно, что он сделал что-то не то. Василию Порфирьевичу было понятно, что Лёня чувствовал себя виноватым перед Рогуленко за то, что бросил её, и теперь пытался восстановить её былую «любовь» к нему. Лёня стал подыгрывать Рогуленко, которая старалась изолировать всякого, кто ей не подчинялся, эта игра стала реальностью, и Лёня оказался жертвой этой реальности. Но тонкость была в том, что Лёня, пытаясь вернуть «любовь» Рогуленко, делал это не за свой счёт, а за счёт доброго имени Василия Порфирьевича… И всё равно это нисколько не помогло Лёне вернуть расположение Рогуленко: он так и не стал для неё своим.
          Спустя полчаса к ним пришла Марина из Отдела договоров и публично, не стесняясь в выражениях и не отказывая себе в сильных эмоциях, отчитала Лёню за неправильное оформление договоров. Он покраснел, как рак, принялся суетливо исправлять свои ошибки, и до конца дня его не было слышно.
          «Это значит, что система наказания за проступки работает исправно! – с удовлетворением подумал Василий Порфирьевич. - Высшая энергия меня защищает, и мне не стоит брать на себя роль палача. Мне надо лишь проявлять смирение и соблюдать законы».
          Его душевное равновесие начало восстанавливаться. Лёне Василий Порфирьевич ничего не ответил на несправедливое обвинение, но для себя решил, от греха подальше, разговаривать по телефону с женой на рабочем месте, хоть это и не совсем удобно. Более того, он решил, что готов даже выходить для этого на улицу, чтобы не навлекать на себя злобу сослуживцев.
          Инцидент с Дашей произошёл в пятницу, когда Чухнов был в отпуске. Казалось бы, каждый сотрудник ПДО сделал свои выводы из этой истории, и о ней можно было бы благополучно забыть… Но она получила довольно неожиданное продолжение.
          В понедельник появился Чухнов, Лёня суетился вокруг него, сдавая дела… А Рогуленко вообще никто слово не давал. Тем более, когда Чухнов начинал говорить, все остальные могли отдыхать, потому что он был настоящим занудой. А ему было о чём рассказать: работая на даче, он на циркулярной пиле по невнимательности отрезал кончик указательного пальца левой руки. Слушая Чухнова, Василий Порфирьевич сразу почувствовал, что центр внимания и влияния сместился от Рогуленко к Чухнову. Василию Порфирьевичу не пришлось прилагать никаких усилий против влияния Рогуленко, всё само собой вернулось на круги своя, потому что было изначально предопределено. Ему надо было лишь немного потерпеть, пока Чухнов был в отпуске, и теперь он наслаждался ощущением покоя и защищённости.
          Но Рогуленко такое положение не устраивало. У Василия Порфирьевича в телефоне звякнуло сообщение, и это малозначащее событие навело Рогуленко на гениальную мысль. Она рассказала Чухнову всеми забытую за выходные дни историю о том, как референт Генерального директора сделала замечание Гайдамаке за то, что Даша долго разговаривала по телефону в коридоре. Чухнов удивился, и Рогуленко «заботливо» поведала ему о том, что Василий Порфирьевич тоже разговаривает по телефону в коридоре, и она очень переживает, как бы чего не вышло… Она сделала это, невзирая на то, что Василий Порфирьевич, после инцидента с Дашей, уже не выходил в коридор для разговора с женой, а разговаривал, сидя на рабочем месте. Сегодня он тоже звонил жене со своего рабочего места, и все это видели. Слушая «доклад» Рогуленко начальнику, Василий Порфирьевич не верил своим ушам: «Рогуленко, которая публично обвинила меня в наушничестве, хотя у неё не было никаких доказательств, сейчас на глазах у всех, при свидетелях, наушничает на меня Чухнову! Интересно, как чувствует себя человек, только что совершивший подлость? Или она не считает свой поступок подлым? Похоже, она нисколько не сомневается в том, что делает это из соображений заботы обо мне. Ситуация немыслимая… И трагизм этой ситуации заключается в том, что из всех сослуживцев, включая самого Чухнова, только я понял, что Рогуленко совершила подлость. Я понял это потому, что подлость совершена против меня. А мои сослуживцы убедили себя в том, что это вовсе не подлость, поскольку совершена не против них. Такие понятия, как “совесть” и “справедливость”, для них перестали существовать. Значит, и гнев Божий для них уже не является законом. Им неведомо изречение Менандра: “Бог каждого человека – его совесть”.
          Когда в нашей комнате сидели Касаткина и Капелькина, Рогуленко обвиняла их в том, что они не желали с ней общаться. Девушки ушли от нас, и теперь Рогуленко своей злобой вынудила меня прекратить общаться с ней. Я взял на себя роль, которую Рогуленко отвела Капелькиной. Вернее, Рогуленко вынудила меня играть эту роль. Ей жизненно необходимо, чтобы кто-то играл эту роль. Какую роль? Роль её врага. Я начинаю привыкать к своей новой роли, к новому общению... И только теперь начинаю осознавать, что моё прежнее поведение можно назвать неприличным. Это было разнузданное поведение ребёнка, вырвавшегося из-под жёсткого контроля строгих родителей. И только Рогуленко удалось заставить меня установить самоконтроль над своими эмоциями».
          Отношения Василия Порфирьевича с Чухновым были не идеальными, он хорошо помнил, как Чухнов глумился над ним, когда он был Начальником БАП, и память об этом не позволяла ему полностью доверять Чухнову. Василий Порфирьевич считал Чухнова великим профессионалом в производстве изделий МСЧ, это был настоящий трудоголик и очень ответственный человек. Но искреннего уважения к этому профессионалу Василий Порфирьевич не испытывал, потому что в сфере человеческих отношений он был настоящим профаном, и Рогуленко, которая учила его профессии, имела на него огромное влияние. Чухнов тоже не испытывал симпатии к Василию Порфирьевичу, он скорее отдавал предпочтение пьянице и лентяю Костогрызу, чем трудоголику Морякову. И когда Рогуленко наябедничала Чухнову на Василия Порфирьевича, тот стал опасаться, что Чухнов начнёт к нему придираться. Поэтому, для подстраховки, Василий Порфирьевич решил устроить, специально для Чухнова, показательный разговор с женой по телефону, сидя на рабочем месте.
          Рогуленко очень старалась очернить Василия Порфирьевича перед Чухновым… Но в этот раз он повёл себя совсем не так, как хотелось Рогуленко. Он всё разузнал по своим каналам и сообщил своим подчинённым:
          - Таня сказала, что Даша болтала по телефону в коридоре пятьдесят минут! А камеры, стоящие в коридоре, выведены напрямую к референту Генерального директора и Директору по безопасности Карлову. Пятьдесят минут – это, конечно, перебор. Но никто не будет предъявлять претензий к тому, кто будет говорить в коридоре по телефону пять или даже десять минут.
          «Рогуленко старалась зря! – с удовлетворением подумал Василий Порфирьевич. - И какое счастье, что я не отреагировал агрессией на её подлость! А если бы я отреагировал, то мне кажется, что события развивались бы как-то по-другому».