Мой декан Геннадий Дмитриевич Лобов 1931 - 2025

       Ярким светом освещают некоторые Человеки пути других, неисповедимые. Таков был наш друг, наш отец, наш декан Геннадий Дмитриевич Лобов. Дала ему судьба долгую,  красивую, благодатную жизнь.
   В 1972 году, после службы в армии, 18 июня приехал я в столицу, надеясь поступить в ВУЗ. Была у меня для этого задел – красный диплом Алма-Атинского электротехникума связи. И желание учиться. А вот знания в математике, физике, как то выветрились, за годы обучения в техникуме, ведь там мы на столбы лазили, да паяльниками запаивали предискатели и линейные искатели на телефонных станциях.
  В общем, я в Москве. По совету «промышленников» из ОКБ (Особое конструкторское бюро)  МЭИ, с которыми суждено было 2 года тусоваться в Крыму, в НИП-10, или Центре дальней космической связи, я принес свои документы именно в МЭИ, Московский энергетический институт. На радиотехнический факультет. (РТФ).
       Записали меня в группу абитуриентов-отличников, которая уменьшилась в два раза уже после первого экзамена – письменной математики. На втором экзамене – устной математики, пожилой преподаватель посмотрел мне в глаза и сказал, ладно я вам ставлю 4, и по письменному вы получили «хорошо». Это был шанс! Не помню, какие вопросы были, но и физику я прошел. И остался экзамен по русскому – надо написать сочинение.
   Не сказать, что я безграмотно писал, но я струхнул потому, что литературных источников – рассказов и пр. я прочитал мало. Но на счастье у меня разболелся зуб, и в Поликлиннике номер 100 я взял справку, что заболел, и мне продлили следующий экзамен на 2 кажется дня. Эти два дня я читал Маяковского, Горького, Шолохова, и главное думал о структуре. Этих двух дней хратило мне, чтобы написать сочинение в патриотическом духе, не помню, то ли о советском паспорте, то ли на тему Поднятой целины, поскольку какие то реалии сельской жизни во мне теплились.
   И вот – поступление, Эта радость была соизмерима с радостью рождения. И посвящение в студенты, на которое пришел наш декан Геннадий Дмитриевич. Запомнилось – как он с интересом нас рассматривал и фотографировал стареньким фотоаппаратом «Зоркий». Я сам фотолюбитель, прошел и через «Смену-6» и через «Чайку», через «ФЭД» и наконец остановился на «Зените». Фотоаппарат с наводкой на резкость, мгновенной перемоткой кадра. Выбором диафрагмы и выдержки. И тут – декан, так по-простому фотографировал деревья, улицы, своих студентов.
   Много лет прошло с тех пор. Здоровье, здравый смысл, какие-то  способности вели меня первые семестры, я был комсоргом группы, крутился в разных организаторских делах, зубрил уроки, готовился к лабораторным работам, осваивал математику, физику, и главное – дружил со своими одногруппниками,  благо опыт армейский был.
Первые три сессии я сдал всего с одной четверкой. Удивительно, но какая то предвзятая память перед экзаменом и упорство помогало мне. Все четыре дня перед экзаменами я  методически осваивал материал, и на удивление, всегда получал, как у нас называли «свое». В общем, что было, то  было.
После трех семестров я передал свои полномочия комсоргу моему другу Саше Грибанову и ушел в факультетское комсомольское бюро, которое так и называлось «факбюро», что несколько резковато для современного англоязычного слушателя. Секретарем факбюро был Володя Куимов, а если по-имени и отчеству, то даже Владимир Ильич. Хочется писать, вспоминать о таких ярких личностях.  Я смотрел на него открытыми глазами, это тоже было очень неожиданно, как человек, не ломаясь, и не качая авторитет матерками, чего я видел и знал немало, пройдя школу техникума и армии, смог убеждать в общем-то делать нужно дело. Это было и честное отношение к учебе и к воспитательной работе, как это не чудно звучит сейчас. Однажды я спросил у Володи Куимова, что такое Диаграмма Смита  и как на ней строятся линии равных активных и реактивных сопротивлений. Он взял лист бумаги и объяснил мне так, что я до сих пор помню и даже что-то подобное написал в книжке-учебном пособии, посвященном как раз диаграмме Смита.
   Факультетское бюро бережно передавало от поколения к поколению приемы организаций вечеров, посвящений, стройотрядовской жизни. Там цементировалось уважение к собственному факультету, его преподавателям. В те годы большинство преподавателей были ветеранами войны, поэтому не странно, что постепенно я познакомился со всеми, поскольку  в комсомольском бюро я отвечал как раз за военно-патриотическую работу. Володя Майоров передал мне свои полномочии, идеи и планы, и вот уже к 1975 году, к 30 летию Победы, шаг за шагом делалось многое, достойное, разные походы по местам боевой славы, вечера с ветеранами, и много еще чего.
    Геннадий Дмитриевич активно участвовал во всей этой работе, хотя главное для него был учебный процесс. Поэтому в эти годы я не так часто встречался с ним, и главное было потом.
    В судьбе каждого человека, пусть каждого студента бывают и подъемы и падения. На своем брюхе я перенес именно это.
Да, я был армейцем, я был коммуникабельным, умел убедить и даже самому, закатив рукава, показать пример пахоты. Но определенный зов крови никто не отменял. А зов крови был в том, что я болезненно интересовался историей. Скажем в двух словах – мне было непонятно, за что мой отец отсидел 12 лет в немецких, а затем в советских лагерях. Точнее мне как раз было это понятно, что ни за что.
   Поэтому временами, и это было видно, из меня сквозил т.н. антисоветский душок. И вот я получил Ленинскую стипендию, что было очень почетно для студента, если кто еще помнит такое. Но это был год 1976, и одновременно мой старший друг Женя Андреев подбросил мне фотокопии «Архипелага Гулага» Солженицына. Понятно, что как фотограф я начал его перепечатывать, и понятное дело переписывать. Сейчас эта тетрадь, переписанная от руки мною и моим другом Колей Чистяковым, находится в музее Солженицына (надеюсь).  Такова стезя, я стал медленно, но не спал по ночам, хуже учиться, и как результат упал что-называется ниц. Для такого падения достаточно получить одну четверку в сессию, что я и сделал, получив четверку по «Радиоприемным устройствам», по имени кафедры, которую возглавлял мой любимый профессор Владимир Иванович Сифоров. Но это еще ладно. Еще я попался в том, что написал т.н. реферат по научному коммунизму, которую мои поклонницы обозначили как «Размышления о жизни товарища Курушина» и распространяли, переписывая от руки.  Вдобавок, купив на Ленинскую стипендию приемник «Спидола» с 16-м диапазоном волн, я не скрывал, что слушал «Голос Америки» и «Свободу», что было последним аргументом какого-то осведомителя. Кончилось тем, что Александр Иосифович Лившиц написал в партком на меня докладную, и на парткоме был поставлен вопрос об исключении. Об этом я тогда не знал совершенно ничего, это потом, Леонид Иванович Кузнецов рассказал мне это конкретно, что я висел на волоске.
   И вот я сижу в своей комнате в общежитии и в дверь постучали. Она всегда открыта, и кричу «Да!» и заходит мой декан Геннадий Дмитриевич Лобов.
А конечно вскакиваю, здороваюсь, но не могу понять.
-Ничего, ничего, я просто на минутку., говорит Геннадий Дмитриевич и садится на стул. Просто сидит, смотрит. Потом встал и стал внимательно рассматривать мою тумбочку, разные наклеенные расписание, бумажки, рисунки, которыми я тогда уже баловался. Повздыхал, ничего не сказал, ладно, пойду, говорит.
И ушел. Вот такая главная встреча была у меня с Геннадием Дмитриевичем тогда. Я ничего не знал, уже потом только узнал, что я его СИЛЬНО ПОДВЕЛ. Он пригрел на груди ВРАГА.
      Через день вызывает меня наш начальник курса. Юрий Иванович Лукашенко, у которого я был УИРовцем, или иначе он был моим руководителем учебной исследовательской работы, и говорит мне:
-. Ты не хочешь поработать в ОКБ МЭИ, поработай год, мы оформим как академический отпуск. 
     Я тогда не спал по ночам, ходить на занятия стал плохо. Чувствовал, что что-то происходит. И в общем согласился. Не помню подробности, но уже перед Новым годом я был инженером лаборатории 42 ОКБ МЭИ, или по-другому Особого Конструкторского бюро.  Одновременно я устроился дворником в наш Студгородок, на 60 рублей, и по утрам чистил выделенный мне отрезок тротуара. До сих пор я хожу по нему, и внимательно смотрю, как его убирают мои последователи, видимо земляки из Киргизстана.
    В лаборатории мне понравилось. Начальник лаборатории  Вильям Ильич Крысанов, с кучерявыми седыми волосами руководил группой человек в 8, все красивые, интеллигентные. А посадили меня за стол шахматиста мастера спорта и тренера Виктора Карпова (его фамилию я подзабыл, но о нем часто разговоры были).  Стол был весь обклеен шахматными наклейками и грибами. Он, оказывается увлекался грибами. Рассказывали, что шахматные партии он раскладывал молча, не смотря на шахматную доску.
Ведущим инженером был Лацис Вильгельм Вильгельмович, серьезный и очень ответственный латыш, наверное.
 Ровней мне была девочка, только что окончившая РТФ, Лена Леоничева, она до сих пор работает в ОКБ уже в группе Володи Мошкина, тоже моего друга. Мы с Володей Мошкиным, уже в годы аспирантуры, жили в одной комнате.
   Мне дали задание рассчитать и сделать усилитель СВЧ на частоту 1 ГГц, на транзисторе, который только что сделали в Ленинграде, на заводе «Свтлана». Надо ли говорить, что таким образом В.В. определил мою стезю в науке на долгие годы. Я любил ковыряться в книгах, и скоро в библиотеке ОКБ я был уже своим человеком.
 Опуская все интересные подробности работы в ОКБ я скажу, что когда вернулся на факультет, что пошел на кафедру РПУ к специалисту по транзисторным СВЧ усилителям, Валерию Борисовичу Текшеву, и с ним уже работал лет 20. Похоронили мы его в возрасте 70 лет, считаю незаслуженно рано ушедшего, а сделал много, и мог бы сделать еще больше.
      Моя общественная работа, на удивление, во время академического отпуска, не угасала, я стал важной фигурой в Комитете ДОСААФ МЭИ и даже на 2 года был избран его председателем.  Военные не посчитали, что написание реферата по Истории КПСС может стать преградой для боевого молодого проверенного в деле армейца-студента.
      Непросто, но я поставил себе цель – после Академички не дать не одного сбоя. Так и получилось – по всем предметам получил «свое», но вот по Госэкзамену по научному коммунизму, которую возглавлял Александр Иосифович Лифшиц, они поставили мне все же четверку. Но не исключено, что я, знавший неплохо историю КПСС, всякие там Троцкизм, ленинизм  и сталинизм, что-то не дочитал по «Теории происхождения Государства, семьи и частной собственности»  Энгельса и не вытянул на «свое». Леша Артищев, который будучи Секретарем факбюро в то время, и входил в комиссию, даже сказал: «Тебе могли и не четверку не поставить».  Но ладно, я не в обиде. Гори синим пламенем красный диплом. Мы с Колей Чистяковым над этим смеялись и говорили – раз признали, что Научного коммунизма не было, подадим апелляцию, чтобы нам вернули красные дипломы.
   На этом учеба шла к концу, я уже автор научных статей и была жажда поступить в аспирантуру. Но нет, Леонид Иванович Кузнецов, Председатель Совета ветеранов РТФ, который тоже следил за мной, сказал – нет не удается тебя протолкнуть, уж больно большое пятно на тебе. 
  Проработав два месяца после получения диплома на кафедре я иду по нашей крутой спиральной лестнице в Бастилии и слышу голос Геннадия Дмитриевича;
      -А это кто? Что он тут делает?
        Может это было обращение ко мне, может мне показалось. Потом, отработав два года  в «Альтаире», и поступив а аспирантуру, я три  года старательно работал на факультете.  Геннадий Дмитриевич будучи профессором, потом зав.кафедрой Основ Радиотехники, следил за мной. Мы молча здоровались, встречаясь на той же спиральной лестнице в Бастилии.
   И вот 10 лет окончания курса. Юрий Иванович, Володя Майоров, Геннадий Дмитриевич, сидят рядом. Гам, шум, радости встречи, водка льется рекой, все еще здоровы, танцуют, бегают курить, болтают без умолку. Я подхожу к Геннадию Дмитриевичу с бокалом, мы молча чокаемся, и я вижу, как из глаз моего декана сверкают слезы.
   Это мой отец, который сколько пережил, но теперь в этом звоне бокала передает эстафету человечности, заботы, уверенности, будущего.