Он писал просто и ярко

Как всё-таки неумолимо время! Оно уносит и скрывает под своим незримым покрывалом многие детали и чёрточки живого общения с человеком. И порой навечно уносит. Но память  времени не подвластна. Она сохраняет в сознании наши впечатления об ушедшем человеке, его голос, его рассуждения, его действия. Многое сохраняет. И это многое не даёт забыть образ ушедшего от нас и всё, что связано с ним. Как жаль, что говорить о Евгении Ивановиче Ржанове приходится в прошедшем времени! Но это был такой светлый, яркий,  мягкий, тёплый, жизнелюбивый человек, что образ его в памяти останется навсегда.

Наши отношения с ним, пожалуй, нельзя назвать очень близкими или приятельскими, хотя во всех встречах тогда мы были самым настоящим образом очень откровенны, доверяли друг другу свои и писательские, и какие-то даже житейские секреты. Но я никогда не мог почему-то назвать его просто по имени – Женя или даже Евгений. Для меня везде и всегда, в личных отношениях и телефонных звонках он был Евгений Иванович – уважаемый человек, умелец не только в искусстве резьбы по дереву, а больше мастер в литературном творчестве, на которого надо равняться и учиться у него писательскому искусству.

Познакомился я с этим человеком сначала, можно сказать, заочно. Случилось это на страницах наших «Районных будней». Много лет назад в одном из номеров прочитал статью о своём родственнике по линии жены Борисе. Случилось у Бориса тогда большое горе: погиб любимый конь. Вёл его Борис вечером с пастбища вдоль дороги от Малых Солей. И неожиданно на коня сзади наехала автомашина. Борис чудом остался жив, придавленный конём. Прошёл он судебные инстанции, которые ничего положительного ему не принесли.

Автор статьи Евгений Ржанов очень доказательно, умело описал всю ситуацию, провёл своё расследование случившегося, указал на конкретного виновника, обвинил в бездействии всех, кто разбирался в этом деле. Все аргументы автора статьи были так убедительны, язык и стиль  просто превосходны, грамматически отточены, что я не мог не заинтересоваться автором так умело по-журналистски построенной статьи. Тогда мне знакомы были уже все сотрудники редакции районной  газеты, но Евгения Ржанова среди них не было.

Подумалось: а может, это какой-то столичный журналист, отдыхающий в санатории, решил подработать в нашем Некрасовском? С таким вопросом и обратился к Борису.

– Да ты что! Какой столичный! – удивился моему вопросу Борис. – Мы с ним почти соседи, на одной улице живём. Во, какой мужик!

И Борис поднял большой палец руки вверх, как знак, подтверждающий превосходство и весомость чего-то в высшей степени.

Вспоминается душное лето 1999 года. Праздник наш годовой – День посёлка. Толпы народа на площади. Местные мастера показывают своё мастерство. Здесь и мой сын Андрей в окружении зрителей орудует с инструментом у кузнечного горна. А недалеко от него, почти на солнцепёке, тоже в окружении зевак за столиком под красной скатертью, уставленном чудными резными деревянными фигурками, на каком-то миниатюрном складном стульчике сидит хозяин всего этого богатства. Опрятный, среднего роста, с лицом, не сразу бросающимся в глаза, улыбчивый, русоволосый – обычной русской внешности мужичок.

Неторопливо, но обстоятельно, негромким голосом он рассказывает собравшимся вокруг, как рождались его резные произведения:

– Вот этот оленёночек был сначала обычной коряжкой, которую я нашёл на берегу Солоницы. А динозаврик получился из сучка дерева, который увидел в нашем Вороновском лесу, когда грибы собирал. Пришлось,  правда, пораскрасить его, гребни приклеить, зубки подточить. Гимнастка тоже сначала в лесу росла…

Разбегались глаза от резной, причудливой, светлой сказочной красоты на столе перед мастером. Вот спортсмен, размахивающий руками на бегу, рядом мускулистый копьеметатель, а вот ладья с головой птицы, кот, спрятавшийся за сучком дерева, щенок, от жары высунувший язык, пёс, гордо выпятивший грудь, словно красуясь и воображая перед кем-то, птица, присевшая на пенёчке. Каких только чудес не было на этом столе с красной скатертью!

– Андрей, – спросил я сына, – а ты знаешь этого мастера?
– Конечно, знаю. Это Евгений Ржанов. Неделю назад мы с ним в Ярославль ездили на выставку мастеров.

Вот тут-то я и подошёл к Евгению Ивановичу для знакомства. С того Дня посёлка начались наши дружеские отношения.

В апреле 2005 года получил я от Евгения Ивановича сборничек его «Избранных стихотворений» в зелёной мягкой обложке. Небольшой, всего шестьдесят страничек. Но мало сказать, что зачитался стихотворениями, не отрываясь, я их перечитывал и перечитывал, просто восхищаясь и образами, и языком его замечательных стихов.

Длительное время Евгений Иванович жил и работал «на северах», поэтому один из разделов сборника он назвал «Тюменский меридиан». Здесь всё интересно, всё необычно, всё образно.

Вот где-то в болотистом овраге лежит старый, изношенный самолёт АН-2 (стихотворение «Самолёту-АН-2»). Как к живому человеку обращается к нему автор, вспоминая прошлую богатую на события жизнь самолёта:

Достанут до Луны короткие маршруты,
По всей стране от Бреста до Курил.
А сколько судеб ты людских распутал!
А сколько ты сердец соединил!
Теперь лежишь беспомощным  калекой.

Но никак не хочет автор закончить стихотворение на такой минорной ноте. Ведь должна же быть какая-то польза и от этого бедолаги! И автор её находит:

… иногда за трубкой или тягой
Сюда придут с ключами технари.

Стихотворение «Попутный рейс» мне показалось слишком простым по сюжету и в то же время событийно знаковым, потому что оно повествует о рабочих северных буднях автора-радиомастера, когда он постоянно мотался на попутном транспорте от одной буровой вышки к другой по бескрайней заполярной тундре.

Трещали сосны от мороза,
И звёзды падали с небес.

А они со старожилом Заполярья Евгением Громовым в стареньком бензовозе «тащились» к дальней буровой. Семь часов по северному бездорожью. В пути и перекур, и примус дорожный, и чаёк с мятой.

А перед тем, как пить чаёк,
На белый хлеб кладём тушёнку –
Сухой водительский паёк.

Так описывает Евгений Иванович свою будничную северную трудовую жизнь. Просто и в то же время поэтически красочно. Север и  привлекает, и завораживает меня, читателя. Я тоже будто бы еду вместе с ним и вижу «зайцев, которые, как ребята, резвятся в свете фар», как вспархивают куропатки из-под ольховых кустов, как луна заглядывает в кабину бензовоза. Только настоящий мастер сумел так легко и просто облачить будничность в яркие, сочные краски. От всего стихотворения убедительно веет какой-то жизненной свежестью и радостью.

Северным местным колоритом пронизано всё стихотворение «Песня оленевода». Торопится оленевод в гости к своему брату по заснеженной тундре и поёт обо всём, что видит по пути. Вот вертолёт пролетел с трубами на подвеске.

Он не может кушать ягель,
Пьёт, однако, керосин, –

поёт о нём оленевод. Хочет он поделиться с братом и проблемами, которые волнуют сейчас местных жителей:

Нам давно не платят денег,
Нас нефтяники теснят.
Негде нам пасти оленей,
Меньше стало оленят.
Рыбы нет, песец уходит…
Как остатки уберечь?

Так  Евгений Иванович в своём творчестве поднимает важнейшую тему – тему заботы о природе Севера, охраны её.
 
Есть в книжечке ещё один стихотворный раздел: «Некрасовские зори». Открывает его на высочайшем уровне сделанное стихотворение «Вальс Шопена». В нём и рифма, и ритм, и содержание безупречны. Всё мастерски так отточено, откалибровано, что я был просто в восхищении, наслаждаясь этим творением нашего поэта. Единственный вопрос возник: почему Евгений Иванович включил это стихотворение не в раздел «Тюменский меридиан», а в «Некрасовские зори»? Ведь оно исключительно о «северах», о заполярной пурге, которая замкнула надолго в аэропорту привыкших ко всему буровиков и такелажников. Вот и сидят они в ожидании лётной погоды, «хлещут спирт из кружек» и слушают «вальс Шопена», который играет  молодой такелажник.

В разделе «Некрасовские зори» Евгений Иванович выступает и как поэт-психолог, и как поэт глубокого лирического склада. Глубину его лирики я вижу в том, как самые простые, обыденные случаи и эпизоды он умеет подать с такой душевной щедростью и такими красками, что сразу создаётся образ, увиденный наяву, прямо перед читательскими глазами. И не какими-то необычными словами и оборотами создаётся этот образ, а самыми простыми, повседневными.

Вот небольшое стихотворение «Кондуктор». Зима, промороженный автобус. Автору «холодно в салоне, как на полюсе». А девушка-кондуктор необычайно мила, она улыбается, шутит, подбадривает пассажиров,

Будто разделить на всех старается
Теплоту сердечка своего,

хотя и самой, по всей вероятности, не жарко принимать от пассажиров и пересчитывать «серебро и медь».

Взять бы эти маленькие руки
И своим дыханием согреть –

так легко, просто, с теплотой заключает автор свой небольшой, всего в три четверостишия, настоящий шедевр.
То же самое могу сказать и о стихотворении «Художница». Пишет этюд девушка. Ничего-то интересного, кажется, перед ней нет. Только старый двор, крапива, забор, тропка вдоль него, дом, вдали еле угадываются маковки церквей. Что она во всём этом нашла красивого? Что привлекло внимание художницы? Но как настоящий мастер, Евгений  Иванович из этой кажущейся всем простоты сделал вещь, достойную великих поэтов - классиков.

Да что говорить, какое бы стихотворение Евгения Ивановича ни взять, в каждом этот мастер подкупает необычностью подхода к теме. Из ерунды и обыденности делает то, что нельзя не запомнить и не переживать о прочитанном. Всё западает надолго в душу.

Стихотворение «Эхо войны». Мирное время. Дети нашли где-то ржавую гранату и положили её в костёр. Не будет теперь у ребят ни школы, ни кино, ни невест.

Под мирным небом гибнут дети,
Как погибали на войне.

Это – человеческая трагедия. А о трагедиях в животном мире, в природе поэт, пожалуй, переживает не меньше, чем о горе людском. Здесь тоже образы впечатляют.

На краю оврага,
Где полынь цвела,
Птичка-бедолага
Гнёздышко вила.

Так начинается ещё одно небольшое стихотворение без названия. И вдруг случилась трагедия. Гнёздышко вместе с желторотыми птенцами во время дождя накрыл обрушившийся «глиняный карниз».

Всё порушил враз.
Смотрит птичка с болью
Бусинками глаз.

Когда я первый раз прочитал это стихотворение, долго не мог отойти от наваждения какого-то. Всё время в голове стояла картина этой трагедии: обрыв, гнёздышко, поток воды – и нет ничего. Только печальные, недоумевающие бусинки глаз бедолаги-птички.

Многие стихотворения Евгения Ивановича по ритму и стилю очень мелодичны. Они так и просят переложения на музыку, читаются, как песня поётся.

Ах! Как солнышко
Греет ласково.
Греет ласково
Да приветливо.
Это начальные строчки стихотворения «Бабье лето». Всё оно, как старинная русская баллада, сделано крепко и стройно. А повторы слов только усиливают впечатление от прочитанного, придают плавность и лад стиху. Не напрасно местные композиторы были не равнодушны к поэзии Ржанова. Песня «Сбереги слова заветные» на его стихи включена в программу Некрасовского хора ветеранов. Сам Евгений Иванович много лет был участником этого хора, понимал толк в песне и любил петь. Кроме стихотворения «Сбереги слова заветные», на музыку переложены его стихотворения «Спать пора», «Сирени цвет», «Зима». И это, думается, не всё. Ведь стихи, пропущенные через душу и сердце поэта, и через много лет не останутся без внимания композиторов.

Удивительно легко читается стихотворение «Снегири».

Налетели, как метели,
На морозе в звень и стынь,
Теребили, как хотели,
Горьковатую полынь.

Не только эти строчки. Всё стихотворение так и просится в песню.

Или взять хотя бы стихотворение «Осень жизни», опубликованное в книге «Деревенька моя» (Ярославль, 2016). Умелый композитор мог бы сделать из него неплохой романс. Стихотворения «Перед рассветом», «Соловьиная любовь» тоже песенного склада.  Надеюсь, что песни на стихи Ржанова ещё будут созданы. Жаль только, что сам автор этих песен уже не услышит.

Удивительный был человек Евгений Иванович! Мне кажется, что без рифм и стихотворных строчек он вообще жить не мог. Они постоянно тревожили его мозг и в труде, и на отдыхе, и дома, и в гостях – везде, где находился в данную минуту. Они были его праздником, веселили и радовали, как вино, вдохновляли, как самое лакомое угощенье ребёнка.

Не помню уже, в каком году я рассказывал в Левашовской библиотеке о своём творчестве. Восхищался местечком Козловы горы, что около Костромы, где пришлось жить и работать почти десять лет. Обратно в Некрасовское ехали в автобусе, сидели рядом с Евгением Ивановичем, и он вдруг сказал:

– Предлагаю тебе первую строчку стихотворения о Козловых горах: «Козловы горы – чудный уголок». Давай сочиняй вторую.

Через пару минут у меня родилась такая строчка: «Здесь всё покоем и отрадой дышит».

– Неплохо. А может, лучше написать «Здесь даже воздух вдохновеньем дышит»? 

А потом подумал и сказал:
– Нет, это не пойдёт. «Воздух дышит вдохновеньем» – слишком  отвлечённо. Давай напишем вместо «отрадой» – «уютом». Это как-то теплее и не уводит в старину. А третью строчку предлагаю такую: «Здесь лапы сосен мягко гладят крыши». Если согласен, давай четвёртую строчку придумывай.

Я согласился с его предложением, потому что так всё это похоже на Козловы горы, которые расположены в сосновом вековом бору, где сосны действительно растут выше крыш домов. Но вместо слова «мягко» предложил написать «нежно».

– Пусть будет так, – согласился Евгений Иванович.
Четвёртая строчка у меня родилась такая: «И слышен русский волжский говорок».

Когда стали обсуждать и эту строчку, Евгений Иванович заметил, что слова «русский» и «волжский» вроде однозначно определяют слово «говорок». И тут возник у нас спор.

 – Ведь на Волге не только русские живут, но и татары, и мордва, и другие народы. Поэтому «русский» и «волжский» совершенно не однозначные  понятия по отношению к слову «говорок», – настаивал  я.

– Нет, – возражал Евгений Иванович, – не  зря же в песнях даже поётся «Волга – русская река». Давай поставим вместо слова «русский» слово «местный». Сделаем поближе к жизни.

На этом мы и завершили свой спор, не углубляясь далеко в какие-то философско-языковые рассуждения. Тем более что и Некрасовское было на подъезде. Велик ли путь от Левашова. А совместное наше творение выглядело так:

Козловы горы – чудный уголок,
Здесь всё покоем и уютом дышит,
Здесь лапы сосен нежно гладят крыши
И слышен местный волжский говорок.

Дома я записал эти строчки в ежедневник, но всё стихотворение так и лежит пока не законченным.
Общительность и постоянное заботливое отношение к любому делу, в том числе и внимание к друзьям, у Евгения Ивановича не имели границ. Именно с его приглашения я очутился среди авторов первого номера альманаха «Живая нить».

Был уже поздний вечер. Мы и калитку входную во двор заперли на замок. Вдруг слышим стук в окошко, словно кто-то камешек бросил. Выхожу. У калитки стоит Евгений Иванович в своей неизменной кепочке, куртка и рубашка – почти нараспашку, улыбается. Рядом велосипед. Евгений Иванович работал в то время где-то у Бабаек по ночам, ездил туда на велосипеде.

– Ты уж извини, что поздновато приехал. Надо один вопрос обсудить.
– Ничего, ничего, не поздно. Говори, что за вопрос.

– Намечается выпуск сборника произведений наших некрасовских литераторов. У тебя наверняка есть что-то для этого сборника. Давай. Если можешь, сейчас.

А у меня в то время для книжки уже были подготовлены рассказы о рыбалке. Мы с Евгением Ивановичем выбрали около десятка таких рассказов. Все они и были опубликованы в первом номере «Живой нити».

Евгений Иванович не только задушевный поэт-лирик. Он ещё и характерный прозаик-бытописатель. Герои его рассказов: мальчишки, девушки, парни, мужчины, люди молодые, пожилые и старые – все обладают исключительно богатыми характерами. Они любят, волнуются, переживают, страдают, плачут и радуются, смеются и горюют.  Обычные люди в обычной жизни. Многие рассказы автобиографичны, их сюжеты связаны с жизнью и переживаниями самого автора.

Любопытный мальчишка поймал птичку, высиживающую яйца, и отпустил её. Но птица на гнездо уже не вернулась. В нём остались лежать пять холодных яичек, и по ним «хлопотливо бегали рыжие муравьи». Видя это, мальчишка «горько и безутешно плачет навзрыд, думая о случившемся, как о большой, непоправимой беде» («Алёшкина беда»).

Любимый мальчишкой Женькой голубой патефон, так много подаривший ему счастья, отец, скрепя сердце, обменивает на картошку. И Женька, «уставясь в окно», долго плачет, «не вытирая слёз» («Голубой патефон»).

Плачет и отец Иван Петрович, вспоминая собачонку Жульку, которая когда-то спасла его в морозную метельную ночь, а сейчас растерзана волками («Жулька»).

Герои всех рассказов Евгения Ивановича не чураются человеческих переживаний, откровенно, не стесняясь, выражают своё отношение к происходящим событиям, они совестливы до щепетильности, чужое горе и чужие невзгоды переживают, как свои. И мы, читатели, хорошо понимаем их чувства, тоже переживаем вместе с ними, тоже плачем от горя или смеёмся от радости.

Первое время, когда я только начал знакомиться с прозой Евгения Ивановича, не мог понять, в чём её притягательная сила, почему никак не можешь передохнуть, оторваться от книжки. О простых вещах простыми словами неторопливо ведёт речь автор. А повествование так и берёт за душу, так и входит в неё. Почему?

Сейчас мне кажется, что всё очень просто. Автор – мудрый человек. А мудрость приобретается с годами, с опытом жизни, с опытом достижений и радостей, с опытом неудач. Евгений Иванович отлично, во всех деталях знает жизнь, особенно сельскую. Окунулся в стихию северного бытия. И эту жизнь тоже познал с разных сторон. Вот и описывает детально, основательно, неспешно и быт, и события, и людей, и их поступки. Ему не надо ничего придумывать. Всё, о чём он пишет, он и видел и пережил.

В рассказах Ржанова, а особенно в повести «Двоеженец», почти нет длинных, расплывчатых предложений. Не любит их Евгений Иванович. Он пишет чёткими, короткими, ясными предложениями. Но так детально всё расписывает, так понятно, что просто диву даёшься, как основательно он знает всё, о чём пишет.

Вот, например, как главный герой повести «Двоеженец» Николай  с напарником готовят механизмы к обмолоту зерна: «… они дружно размотали длинный широкий ремень, надели один его край на шкив «сложки», другой на шкив вала трактора. Для натяжения ремня Николай подал трактор немного назад. Всё готово, порядок!».

А вот как Николай заканчивает работу: «Кайманов скинул со шкива приводной ремень и покатил на тракторе в своё село. Подрулив к дому, сбросил газ и заглушил мотор. Евдокия доила корову, привязанную к раките напротив дома. Зорька повернула голову в его сторону, карим глазом рассматривая Николая. На лавочке сидел отец и читал газету. В саду слышались голоса ребят. Из дома вышла мать и присела на ступеньке крыльца». Эта картинка летнего вечера в деревне после трудового дня, изображённая, казалось бы, слишком сухо, украшена дальше серьёзным семейным разговором не только о подготовке к ужину, а больше о двух мальчишках-сиротах, которые уже больше месяца идут из Гомеля в Липецк и вот задержались у Каймановых. Здесь их встретили и проводили как родных.

Казалось бы, зачем автор заостряет внимание читателя на каких-то технических тонкостях, подробностях, житейских мелочах? По-моему, он здесь преследует единственную цель: по-настоящему обогатить содержание повести. Поэтому и читается она с интересом. С любопытством перелистывая страницу за страницей, я вместе с Каймановым словно овладеваю всем процессом ремонта трактора. «Он сначала снял тягу, затем кулачки поворотного устройства и всё убрал на тракторе под сиденье». Потом они с кузнецом на наковальне правят опору. Всё тоже описано очень подробно, детально, с картинками. Показан процесс сборки отремонтированных деталей. А сколько всяких других бытовых полезных мелочей рассыпано по страницам! Деревенская жизнь представлена читателю и в красоте её, и в тягости.

В предисловии автор предупреждает читателя, что он встретит в тексте непонятные деревенские обиходные слова и выражения. Их действительно немало. «Повремени ноне с водой-то, должно дожжок  будеть», – предупреждает мать Николая, который собирается поехать за водой на реку. В другом месте текста просит «доехать завидно», то есть пока светло. «Ну-кось, пойдём быстрее». Повсеместно в разговорах используются слова «ребяты» вместо «ребята»,  «ишо» вместо «ещё», «токмо» вместо «только»,  «значить» вместо «значит». Нередко встречаются слова из деревенского быта: рогач (ухват), загнетка (шесток у печи), хоры (настил для отдыха рядом с печью), панёва (юбка), сгондобил (прихватил), карагод (праздничное веселье, хоровод),  озадки (шелуха при обмолоте зерна). И это малая толика слов, выписанных мною из текста и непонятных современному читателю. Жаль, что автор не приложил к тексту книги разъяснение не понятных читателю слов, как это сделал к сборнику северных рассказов «Тюменский меридиан», вышедшем в 2009 году.

Мне кажется, как раз в этой книге («Тюменский меридиан»)  очень ярко проявился талант прозаика Ржанова в построении сюжета. В каждом из рассказов сюжет так остро закручен вокруг какого-то трагически-серьёзного события или факта, что просто удивляешься, как умело, грамотно, я бы даже сказал, с лихостью это удаётся автору. А где-то наоборот: весь ход рассказа, самые простые, обычные поступки героев постепенно подводят сюжет к какой-то трагедии. Читаешь и всё время всем своим нутром чувствуешь: вот-вот что-то сейчас должно случиться, вот-вот что-то произойдёт. И каждый рассказ впечатляет, надолго остаётся в памяти.

В рассказе «Проклятие шамана», очень высоко оценённом классиком русской советской литературы Василием Беловым, автор показывает нам тип человека, не так уж редко встречающегося в жизни. Это хапуга, рвач, жадина. И фамилия его соответствует нраву – Пётр Хватайло. Товарищи по работе его не любят, жить с ним в одном жилище не хотят, запросто обзывают его «ханыгой»: «Весь Север обобрал, ханыга. Сколько животных загубил, смотри, как бы поплатиться не пришлось».

И как в воду смотрели. Однажды увидел он тонувшего в болоте оленя. Можно бы позвать людей с техникой и спасти животное. И такие мысли промелькнули в голове этого человека. Но хапужнические инстинкты пересилили всё. Хватайло сбегал за топором и срубил у живого оленя его рога. Тело животного утонуло в болотной пучине. Но какие-то человеческие чувства всё-таки остались у этого человека. Постоянно память, будто нарочно, подсовывала ему «в кровавых разводах укоряющий зрачок оленя». И сны снились страшные: «… будто мчалось на него оленье стадо. А он убегал и не мог оторваться».

Автор до поры до времени оберегает этого человека. Он рассказывает о его переживаниях, его прежней жизни, его свидании с женщиной, о встрече с шаманом, который своей магией, казалось бы, совсем не повлиял на психику Петра. А когда Пётр избавился от рогов, он совсем успокоился. Страшные сны Петра покинули.

Но автор ведёт своего героя, который продолжает жить прежней хапужеской жизнью (даже шапку сшил из шкурки самим же выкормленного щенка) к уверенному концу. Такие люди не нужны на Севере. Пётр погибает из-за своей же жадности. А перед смертью видит и шамана, и олений зрачок, «налитый кровью», который «в упор, не мигая, смотрел на него».

Вот такую психологическую драму представил нам талантливый автор. Евгений Иванович пишет просто и понятно. Даже в описании северной природы он очень скуп на слова и какие-то красивости. «Ярко светило солнце, и лёгкие перистые облака едва двигались по небосводу» – как бы мимоходом изображает он природу того дня, когда Пётр увидел тонувшего в болоте оленя. Но зато трудовые будни на ближайшей буровой описывает детально и подробно. Там «натужно ревели дизеля», «лебёдка поднимала из скважины свечу труб», «шипел сжатый воздух», «тормозные клинья клацали на роторном столе» и даже «вертолёт летел». И это всё для того, чтобы показать, что рядом были люди, которые могли бы помочь спасти оленя.

Однообразие жизни на Севере, суровый климат, нелёгкий труд слабовольных людей и угнетали, и ломали. Утешение и радость такие люди видели в алкоголе. Судьбу одного из таких бедолаг Евгений Иванович изобразил в рассказе «Ночь с бесами».

Миша 27 лет отработал трактористом на Севере. Он хороший специалист по дизелям, покладистый человек, но с годами так пристрастился к выпивке, что растерял все свои полезные качества. Автор сочувствует ему, деликатно, тонко, как настоящий психолог, подмечая все странности его поведения. После лечения Миша «завязал» с выпивкой.

Прошло несколько лет. Трагедия произошла в новогоднюю ночь. Миша выпил бражки собственного изготовления, поскользнулся, упал на спираль обогревателя и тут же погиб под напряжением тока.

Почти все сюжеты рассказов в книге «Тюменский меридиан» основаны на трагических событиях, которых, видимо, немало перевидал Евгений Иванович, работая «на северах».

Весёлая компания монтажников провожает в отпуск товарища. Обратно в свой посёлок едут моторной лодкой, весело, с шутками, выпивши. И вдруг лодка переворачивается, налетев на топляк. Когда выплыли на берег, не сразу и заметили, что один из них утонул («Топляки»).

Два раза пропадает в тундре тракторист Володя Ушканов. Но судьба пока бережёт его. И вот в третий раз опять пропал. Только через два года нашли его труп в трюме нефтеналивной баржи («Знак судьбы»).

Четверо друзей едут в тягаче к дальнему зимовью. Взяли с собой ружьё. В дороге оно случайно выстреливает и ранит в ногу водителя. В этом рассказе («Случайный выстрел») всё  заканчивается благополучно. Автор подробно, детально, даже с каким-то юморком рассказывает, как раненого доставляли в больницу, как его там приняли, как друзья проводили время в этом посёлке, довольные благополучным исходом, казалось бы, начавшейся трагедии.

Относительно спокойный, лёгкий сюжет автор дополняет рассказом о трагическом случае. Когда-то в здешнем аэропорту разбился самолёт, погибли все  восемнадцать пассажиров. Я думаю, не случайно Евгений Иванович включил этот эпизод в канву рассказа. Это – предупреждение, звонок о том, что в жизни всё рядом. Что не надо расслабляться, слишком успокаиваться. На всякий случай надо быть готовым к любым неожиданностям. Такова жизнь, особенно на Севере.

Мне кажется, такая философия соответствовала и характеру Евгения Ивановича. Это был неспешный, неторопливый, основательный, разумный человек. И не только характером он был такой, но и в творчестве. Сужу об этом потому, что при встречах наших он часто рассказывал о темах будущих творений, особенно прозаических.

Лет пять назад сидели мы с ним в  поликлинике, ждали приёма врача. Уже тогда от него услышал я почти всё содержание будущей повести «Двоеженец». Он не жалел времени на такие разговоры, чтобы узнать, как реагирует собеседник, как относится к его задумке,  как оценивает героев и их поступки. Может, что-то подскажет, что-то посоветует. При беседе, я думаю, весь сюжет как бы вызревал в его голове, лучше откладывался, вынашивался, как ребёнок. Такой, уже опробованный на ком-то метод творчества позволял ему писать и легче, и быстрее, и качественнее.

Не могу не коснуться ещё одного произведения Евгения Ивановича, которое как-то обособленно, скромно, как бы в сторонке стоит от всего творчества писателя. Я имею в виду автобиографический рассказ «Далеко от войны». Произведений, связанных с детскими военными и послевоенными годами, у Евгения Ивановича не так уж и много. Пожалуй, только это да упоминаемый уже «Голубой патефон».

Хоть и называется рассказ «Далеко от войны», на самом же деле весь он пронизан войной. С первых строчек в начале до последних в конце рассказа. Повествование идёт от имени любознательного и пытливого мальчика Женьки. Это рассказ-воспоминание. Женька очень хорошо помнит многие события в жаркой Туркмении, где семья жила почти все военные годы. Слово «помню» рефреном проходит через весь рассказ («я помню», «вспоминаю», «помнится», «ещё помню»). Это придаёт убедительность и достоверность детским воспоминаниям автора.

Порохом войны пышет от каждой страницы: Женька почти ежедневно слышит голос Левитана, сообщающий вести с фронтов, уходит на фронт его любимый дядя Костя, далеко в пустыне расположен военный лагерь, куда случайно забрели Женька и его приятель, в кино показывают фронтовые киносборники, в парке гуляют прихрамывающие офицеры, Женька видит танковую колонну, остановившуюся в городе, проезжающих на автомашинах солдат… Весь далёкий туркменский городок живёт фронтовой жизнью.

Нелегко живётся семье и в первые послевоенные годы. Но у меня, как читателя, не возникает ни паники, ни уныния в душе. Наоборот, какое-то светлое, радостное чувство теплится и теплится с каждой строчкой, чтобы к концу чтения рассказа засветиться и засиять в полной мере.  Всё хорошо! Семья вернулась на освобождённую Родину, приехал с фронта целым и невредимым дядя Костя. Всё отлично в жизни!

С Евгением Ивановичем приятно было разговаривать. Он всегда светился откровенно радостной, приятной улыбкой при встрече. В ответ и мне тоже хотелось улыбнуться, обрадоваться встрече, словно в предчувствии какого-то необычного, доверительного разговора. Да и в самом деле, о каких-то мелочах, вроде обыденных дел и погоды, разговоры между нами не затевались. Речь шла чаще всего о творчестве (как пишется и о чём), иногда о семье. Причём, всех моих близких Евгений Иванович знал. И каждого называл по имени и отчеству.  «Евгении Александровне от меня большой привет, – обычно скажет, прощаясь. – Здоровья ей и благополучия».

Евгений Иванович не обделён был вниманием к своему творчеству со стороны не только местной общественности, но и известных российских писателей. И это вполне закономерно и объяснимо. Ведь труд писателя всегда на виду, всегда открыт для каждого. Тем более, если этот труд выше всяких похвал. Знакомься, оценивай, высказывай своё отношение хоть устно, хоть письменно к прочитанному творению! И люди несли слова благодарности нашему писателю, высочайше и по достоинству оценивали его творчество.

Врезался мне в память один наш разговор. Случился он примерно за год до кончины Евгения Ивановича. То ли не в настроении он был, то ли не совсем здоров, но нотки пессимизма в его монологе можно было уловить.

– А знаешь, ведь почти все писатели, и поэты и прозаики, стремились завоевать внимание общества, – негромко, с остановками заговорил Евгений Иванович, – но оно такое неуправляемое, непостоянное. Овладеть им очень трудно. Сегодня общество тебя носит на руках, ты для него фараон. А завтра может и отвернуться. И не только отвернуться, но и растоптать, как червяка. И не поймёшь иногда, в чём тут причина. Может, писатель о чём-то не так написал, а может, высказался неуместно и кому-то наперекор. Всё может быть.

– Евгений Иванович, а к чему ты всё это говоришь?
– А к тому, что очень заметны перемены и в нашем обществе. Оно как будто ленивым стало. Каждый больше заботится о себе, живёт в своей коробочке, не высовывается. Книг читают мало. Даже классиков литературы. А что уж говорить о нас, местных литераторах?

– Евгений Иванович, вот здесь-то тебе обижаться не на что. Помнишь, ты говорил, что почти во всех библиотеках района и клубах выступал? Стихи читал, о творчестве рассказывал.

– Да, было такое когда-то. А сейчас?..
– Так ведь пандемия же, Евгений Иванович!
– Может, ты и прав…

Это был последний наш разговор о творчестве и писателях.

Ушёл хороший, светлый, жизнерадостный человек, и что-то будто оборвалось в сердце. Опустела душа, рухнули устоявшиеся годами привычные связи. Грустно стало без телефонных звонков Евгения Ивановича с его обычным радушным вступлением к разговору: «Игорь Александрович, привет! Ну, как ты? О чём пишешь?»