Мой Некрасов

Я очень люблю поэзию Пушкина и Лермонтова, Маяковского и Блока. Восхищаюсь их творчеством. Но Николай Алексеевич Некрасов – мой кумир с детства. Его  поэзия легла на мою душу особо. В ней я чувствую что-то будто своё, родственное, словно пережитое самим.

Знакомство с творчеством Некрасова у меня началось со слёз. Со слёз жалости к герою произведения, с которым меня познакомила мама ещё в младенческом возрасте. Родители мои были учителями. В 1940 году маме предложили работу в Басовской начальной школе. Было мне тогда три года. Жить мы стали там же, в школе, где мама работала.

В один из вечеров, укладывая меня спать, мама сказала:

– Каждый вечер мы с тобой читаем стихи Некрасова. «Мужичок с ноготок» ты уже знаешь, про деда Мазая и зайцев тоже читали. А сегодня хочу сказать, что в нашей деревне очень давно жил человек, о котором Некрасов тоже писал.

И мама прочитала мне отрывок из поэмы «Кому на Руси жить хорошо» о Якиме Нагом:

… в деревне Босове
Яким Нагой живёт,
Он до смерти работает,
До полусмерти пьёт!..

Она прочитала даже весь отрывок «о старике убогоньком» Якиме. Что-то я понял из прочитанного, что-то не понял. Но то, что понял, потрясло меня до глубины души – жалость к этому старичку Якиму, к его судьбе, судьбе обездоленного погорельца, без семьи, без денег, без дома. Жалость была так велика, что я горько заплакал и долго не мог успокоиться.

Родители рассорились в тот вечер. Отец упрекал маму, что рано ещё трёхлетнему ребёнку читать такие вещи. Они плохо влияют на психику и характер ребёнка, портят их, нарушают гармонию чувств.

Мама резко возражала, настаивая на том, что когда-то надо знакомить ребёнка с жизнью. Пусть познаёт жизнь и всё страшное, неприятное в ней не наяву, не в действительности своими глазами, а в мягкой, тёплой кровати от мамы, родного человека.

Долго спорили, но так ни к чему и не пришли, каждый остался при своём мнении. Но со страшными неприятностями в жизни, с горем и голодом я познакомился уже через год, когда началась война и жизнь в деревне резко изменилась в худшую сторону. Наверное, мама вовремя познакомила меня с отрицательными сторонами жизни.

В 1947 году, когда мне исполнилось десять лет, наша семья из Басовы переехала в Некрасовское к деду с бабушкой на Заречную набережную улицу, которая стала для меня родной на всю жизнь, моей малой родиной.

Дед мой Казаков Павел Осипович был великолепным мастером. Он мог плести корзины, вязать сети, класть печи, слесарничать, плотничать, штукатурить, увлекался пчеловодством и садоводством. Но главное – он делал замечательные лодки, поэтому весь конец сороковых годов и начало пятидесятых, весь подростковый возраст у меня связан с Волгой, Солоницей и лодкой. Дед спокойно доверял мне лодку, так как видел, как легко я с ней управляюсь, как неплохо плаваю, как и все тогда мои друзья, заречные некрасовские мальчишки.

А лодка у деда была замечательная! С двумя парами вёсел, с рулевым веслом, быстроходная. В передней скамейке дед прорезал специальную дырочку, чтобы вставлять мачту паруса.

Для поездок на Волгу у нас сформировалась своя команда из заречных ребят и школьных друзей. Все неисправимые романтики, начитавшиеся книг о пиратах и путешествиях, насмотревшиеся фильма «15-летний капитан». Сочинили даже свою песню-гимн, дерзкую, разухабистую,  наподобие пиратской и горланили на всю Волгу:

Эй! Поскорей разворачивай парус!
Рулевой! Садись к рулю!
Пусть завидуют девчонки:
Наше счастье – на волне.
Отобъём мы все печонки
Малой и большой шпане!

Ездили обычно на горячие пески Бабаевского острова, где была прорва земляники и ежевики.

С острова переплывали Воложку. Берег на той стороне Волги был очень крутой и песчаный. В его крутизне – многочисленные норы, в которых гнездились сотни ласточек-береговушек.

Мы вскарабкивались на эти песчаные обрывистые берега и прыгали с них прямо к воде, «пекли блинчики», считая, кто больше испечёт.

К острову часто подъезжали с огромным неводом рыбаки. И мы помогали им вытаскивать этот невод. Таких лещей, какие тогда попадались рыбакам, мне потом редко приходилось видеть. Рыбаки и нам не жалели выделить пяток лещей. Их запекали на костре.

Так проходило то романтичное детское время. Поэтому отрывок из поэмы «Детство Валежникова» о Волге ( не помню уже, в каком классе мы его проходили) оказался так созвучен с моим настроением, таким моим и по содержанию, и по стилю, и по характеру, что меня не надо было заставлять его учить. Прочитал – и запомнил.

О Волга! Колыбель моя,
Любил ли кто тебя, как я,..

Когда я читаю эти строчки, да и не только эти, всё время ловлю себя на мысли: а я ведь тоже так думаю, я тоже так чувствую, я тоже всё это пережил. Вот и воспринимаются многие стихи Некрасова, как родные, как самые сокровенные, как родство душ.

В конце 60-х годов посчастливилось мне работать в Костромской районной газете «Волжская новь». Я был молод, здоров, любил командировки по району. Тогда не думалось, как придётся возвращаться в редакцию или домой. Главное – любым способом попасть куда-то в интересное место или к интересному человеку.

Однажды весной завезли меня в те места, где в поймах рек Костромы и Мезы остались не затопленными Костромским морем деревушки, леса, перелески и болота, где когда-то охотился Николай Алексеевич Некрасов со своим другом-прителем крестьянином деревни Шода Костромской губернии Гаврилой Яковлевичем Захаровым.
 
На сплавном катере меня тогда довезли до деревни Бугры. От неё дошёл до села Пустынь, центра самого отдалённого в Костромском районе колхоза «Пустынский». Заполнил блокнот колхозными новостями. Переночевал в школьном интернате. А с утра собирался идти в село Мисково, чтобы успеть на первый утренний автобус до Костромы.

И тут при прощании секретарь партийной организации колхоза Ольга Лобова мне сказала:

– А Вы бы завернули в Шоду. Там интересный человек живёт – внучатый племянник Гаврилы Захарова Аркадий Павлович Захаров. Помните, наверное, посвящение Гавриле в поэме «Коробейники»?

Как с тобою я похаживал
По болотинам вдвоём.
Ты меня почасту спрашивал:
«Что строчишь карандашом?»

Почитай-ка. Не прославиться –
Угодить тебе хочу.
Буду рад, коли понравится.
Не понравится – смолчу.

Не побрезгуй на подарочке.
А коль встретимся опять,
Выпьем мы  по доброй чарочке
И отправимся стрелять.

Вспомнили мы с Ольгой это посвящение. Рассказала она, как пройти в Шоду короткой тропкой. А это пять километров!

И я пошёл в Шоду. Тропка вела сначала по чахлому кустарнику, потом по высыхающему болотцу. Я прыгал с кочки на кочку болота, а из головы не выходили строчки, знакомые со школьных лет:

Как с тобою я похаживал
По болотинам вдвоём…

Как наваждение какое-то, стучали и стучали эти строчки в мозгу. Кто знает, мне думалось, может, и поэт когда-то  так же прыгал по этому болоту?
В Шоду я тогда попал впервые (позднее бывал несколько раз, приезжая на рыбалку). И она поразила меня своим необыкновенным простором. Дома стояли свободно, на значительном отдалении друг от друга. Были они большими, почти все пятистенки и на высоких кирпичных фундаментах. А баньки поближе к Мезе – на высоких деревянных столбах.

Это была старообрядческая деревня, довольно богатая.

У реки располагалось барачного типа строение. Тоже на высоких столбах. В нём слышались голоса. Я поднялся по лесенке внутрь. Это оказался склад колхозной бригады. Бригадир Мефодий Овцын подтвердил, что Аркадий Захаров действительно здесь живёт.

– Вон его дом на краю деревни. А сам на реке рыбу ловит.

На реке мы и  встретились с Аркадием Павловичем Захаровым. Он оказался очень колоритным стариком, высоченного (под два метра) роста. Сказал, что ему 80 лет. Но в это трудно было поверить. Уж очень молоды были у него глаза: ясные, чистые, голубые, как живчики в них бегали. Но старила его только огромная, седоватая, окладистая, почти до пояса борода.

В доме он прежде всего аккуратно расчесал перед зеркалом свою седую бороду, помолился на икону в красном углу дома и пригласил меня к столу.

Завтракали жареной плотвой. Причём рыба поджарена была очень необычно: каждая начинена икрой, перловой кашей с морковью. Хозяин постоянно наполнял мою тарелку этой необыкновенно вкусной рыбой из большой с высокими бортиками сковороды, а я всё выспрашивал у него, что это за родство такое: внучатый племянник?

– Я внук брата Гаврилы Захарова, – отвечал Аркадий Павлович.
Обставлена мебелью комната была небогато: диван, стол, четыре стула, две этажерочки, вешалка с одеждой.
– А не осталось ли у Вас что-нибудь из вещей Гаврилы?
– Вон на вешалке висит его плащ кожаный, а рядом подсумок охотничий.

Но зато все стены дома были богато увешаны фотографиями хозяина и его родственников. В центре красовался портрет Гаврилы Захарова. Причём это была не копия, а оригинал. Портрет этот мне приходилось видеть в печати. Фотограф запечатлел Гаврилу во весь рост на фоне какой-то беседки с фигуристыми перилами. С фото на меня прицельно смотрел высокий, бородатый, моложавый мужик без шапки. Её он держит в правой руке, а левой рукой прижимает к телу двуствольное охотничье ружьё. На груди Гаврилы висят охотничий рог и свисток для подманивания дичи. Сбоку – подсумок, тот самый, который я только что рассматривал на вешалке.
У ног Гаврилы лежит собака. Как сказал Аркадий Павлович, зовут её Юрка и подарена она была Гавриле Некрасовым.

Вся комната дома походила на настоящий музей. На полках невысокой этажерочки лежали три толстенных альбома с личными фотографиями хозяина и его родственников. В них – вся  его жизнь от рождения, учёбы, участия в первой мировой войне до настоящего времени.

На второй этажерочке располагались художественно оформленные красочные альбомы с репродукциями картин знаменитых художников, письмами известных всей стране людей. Стояли книги знаменитых писателей с их дарственными автографами. Я с интересом прочитал автографы Корнея Чуковского, Леонида Соболева, Константина Симонова  и других любимых мною писателей.

А по всей комнате кроме того были посажены искусно выполненные чучела животных и птиц, как оказалось, сделанные руками самого хозяина. Аркадий Павлович рассказал, что все эти экспонаты он приготовил для музея, который планируют открыть в здании местной школы к 150-летию со дня рождения Некрасова в декабре 1971 года.

Комнату для музея должны были выделить после ремонта школы. А ремонт шёл очень туго. Сам Аркадий Павлович не раз по этому поводу обращался в райисполком, подключил известных всей стране людей.

Он показал мне тогда письмо заслуженного художника России Протоклитова, которое получил недавно. Художник писал, что хорошо знаком с Корнеем Ивановичем Чуковским, который с большим сочувствием относится к этому вопросу. Очень заинтересован, чтобы музей в Шоде был открыт. Упорство и активность Аркадия Павловича в конце концов сделали своё дело. Музей открыли вовремя, и работал он в Шоде до тех пор, пока школу в деревне не закрыли из-за отсутствия учеников. Все экспонаты тогда перевезли в соседнее село Мисково. Там в средней школе музей и работает до сих пор.

Умер Аркадий Павлович в 1976 году в возрасте 87 лет. Недавно в Костроме вышла книга писателя Зонтикова о родословной Гаврилы Захарова. Есть она и в нашем краеведческом музее. Писатель прослеживает судьбу многих родственников Гаврилы, в том числе и Аркадия Павловича Захарова. Живут они сейчас и в Ярославле, и в Костроме, и в других городах России. Недавно мне позвонили из редакции газеты «Волжская новь». Оказывается, недалеко от Костромы в селе Минское живёт родственница Гаврилы и работает в местной библиотеке. Женщина, говорят, строгих правил, журналистов не привечает и интервью не даёт. К сожалению, съездить туда пока не удалось.
 
Всё, что связано с именем Николая Алексеевича Некрасова, очень дорого мне. Как ни в каком другом поэте, я нашёл в нём родственную душу, привлекательную, необыкновенно чистую, свободную и вольную, как наша необъятная Волга. Его герои, образы, темы основательно поселились в моей душе, живут и живут в сердце и не покинут его до самого конца жизни.