Писатель и Маша. Сказка для взрослых. Часть. 2. Гл

                Глава 1.
                Писатель и Маша
ЧАСТЬ 2.
               
I
Как капли редкого дождя по мутному стеклу, скользили дни, неизменно окрашенные в тот же цвет, что и занавески на окнах детской библиотеки.                Даже когда за ними сияло солнце, для Евы цвет тех дней по-прежнему был серым. Скорее всего, потому, что настроение её после столь «триумфального» возврата в свой городок и в свою крохотную старую квартирку никак не поднималось выше плинтуса.                Да и с чего бы ему подняться.  После столицы, а тем более, после Страны Покоя и снова — в своё захолустье?!                Таким её  минорным настроением пронизан был  весь первый год в родных местах.                «Какая же я дура!  — время от времени пропекала себя Ева. — И до чего я докатилась?! Квартирка —  конура, глаза бы мои её не видели! Зарплата на работе — слёзы... Если бы не  остатки былой роскоши, не прокормила бы нас с Данькой. Только... на сколько хватит этих баксов?  А что потом?...   Выпихивать из школы сына, толкать его искать работу? Сломать ему судьбу? И кем тогда он будет? Нет, ни за что!  Она зажмуривала глаза и тут же, как назло, её воображение выуживало из кладовых памяти картинки их роскошной жизни с Писателем и Даней в Стране Несбывшихся Надежд, ну а затем  — в Стране Покоя:                «Неужто это было всё со мной  ещё недавно?! А кажется, как будто сотня лет назад, в другой какой-то жизни. И почему Судьба  немилостива именно ко мне? Ведь я... я никому не делала плохого ...  Что предпринять? Смотаться к экстрасенсу? Узнать, что суждено нам с сыном? И зачем? Судьбу не изменить.  А что, если рвануть в столицу и навестить Писателя? Ведь брак наш так и не расторгнут. Я представляю, как же он обрадуется! Ведь он любил меня и баловал! Любил... Значит, простит. Да и Данька частенько о нём вспоминает.    Эх, попытка не пытка. Хотя... а что я чувствую к нему? По-прежнему одну лишь только жалость...  Лишь жалость. Ну и что с того? Всё ж лучше, чем в моём болоте киснуть...»
                II
(И тут вопрос, сударыни и судари: ждал ли Писатель свою Еву?)               
Когда вернулся он назад, в Страну Надежд, то в основном винил себя:                «Нам было так уютно здесь... Зачем увёз я их в Страну Покоя?                Да, получается, уехав на чужбину, я сам и вымостил дорожку, ведущую     нас к краю пропасти... Да, сам!»                Так он казнил себя пока...                В один из вечеров его нашёл и пригласил на встречу  уже знакомый нам  — Художник  — Анриетты муж — приехавший на выставку в столицу.                Они зависли в ресторане «Грузия», как два старинных закадычных друга в былое время их душевных посиделок.                Конечно же, не мог Писатель не поведать другу о личном горе, его не          отпускавшем до сих пор.                Ну, а где горе, там (само собой понятно) летят-спешат рюмашки с водочкой  — да строем ровненьким, ритмичным, журавлиным. Летят, чтоб раненую душу успокоить.               
Послушал его исповедь Художник, и, положив на плечи руку, ответствовал:   — Эх, брат мой, это горе — не беда! Ведь ты же помнишь поговорку           умную:                «Если жэна уходит к другому, то нэизвэстно, кому повезло...»                — с кавказским акцентом пропел Художник.                — Ну, помню...                — А раз ты помнишь, то и уйми свою печаль! Я вот как понимаю — не в    силах была Ева оценить ни твоего  таланта, ни доброты душевной, ни того, что её Дане ты родным отцом  стал. А, главное, любви твоей глубокой,        искренней не оценила! Не смогла понять! — Художник помолчал.                — И, ты не обижайся, но, думаю, что и тебе не удалось ни разгадать свою  любовь, ни до конца понять. Согласен? — Он положил другую руку на       плечо Писателя и, заглянув ему в глаза сказал:                — А  вывод тут один: не ты — её мужчина и не твоя она — женщина! И   не была твоею никогда!! — Художник снова сделал паузу.                — И, хоть обиду-боль твою я понимаю, но только ты  — мужик не слабый. А потому зажать в кулак своё ты сердце должен и точку жирную поставить, сказав себе, то что я тебе скажу сейчас: «Моя судьба...  не кончена!      Она теперь лишь начинается!» — Давай, брат!»  — и Художник                обновил их рюмки.                — Скажу тебе ещё, и ты слова запомни эти, — чуть заплетающимся             языком закончил он свой спич. — И дня не пробежит, как встретишь ты,    дружище, ту, которая единым взглядом ласковым очей своих твои       печали  все из сердца выметет. И заживёте вы с ней счастливо! Ну, что, давай по крайней! Поехали! — И он одним глотком осушил  свою рюмку. Из ресторана они выползли «тёпленькими».                — Слышь, ты может быть такси возьмёшь, — предложил Художник. —   Я-то тут рядом, ну а тебе почти полгорода ещё на своей тачке гнать...                — Да, всё путём! — Похлопав друга по плечу, сказал Писатель. — Я           потихонечку, помаленечку... не нарушая. — И с этими словами он сел в      свой старый, но довольно крепкий «Джип» с железным бампером и              покатил к себе домой.                Подъезжая к дому и поглядывая, где бы припарковаться, он вдруг невольно стал свидетелем действа отнюдь не театрального. И то, что он увидел под светом уличного фонаря, ему совсем не понравилось.                Ведь прямо на его глазах, откормленный бугай в надвинутой на лоб            бейсболке тащил к машине сопротивлявшуюся изо всех сил и громко кричащую девушку. На её лице, перекошенном гримасой боли и обращённом в сторону Писателя, застыл смертельный испуг, а длинные     светлые волосы разлетелись во все стороны.                Когда же она, извернувшись, вонзила зубы в руку похитителя, тот с силой обрушил пудовый кулак ей на голову, подхватил на руки и, открыв заднюю дверцу, швырнул, словно мешок с картошкой, на заднее сиденье                замызганной и дышащей на ладан «Лады».                Времени на раздумья не оставалось.                Писатель до упора утопил правую ногу в педаль газа. Джип прыгнул и          рванул вперёд. Ракетой пролетев их разделявшую дистанцию, он с силой   протаранил зад хлипкой «Лады».                Не чувствуя боли и  не обращая внимания на разбитый нос, Писатель сдал назад, выскочил и, подбежав к побитой машине, с силой рванул на себя       заднюю дверцу.                Пред ним предстало зрелище — не для слабонервных.                Не успевший пристегнуться бугай влип в рулевое колесо — не отскребёшь.                Девушка, слетевшая с сиденья на пол, признаков жизни тоже не подавала.Писатель быстро и бережно, словно хрустальную вазу, вытащил её из        машины и, подняв на руки, занёс в свою квартиру. Он положил её на диван, побрызгал водой в лицо и, увидя, что она открыла глаза, попросил                подождать его.                Затем он быстро  спустился вниз и отогнал машину на соседний паркинг.             Когда же, возвращаясь, он снова подходил к подъезду, на  прежнем месте «Лады» не увидел. Как будто  там её и не было..                Войдя в свою квартиру, он опешил. Диван был пуст. Комната тоже..                «Ушла...»  — почему-то с сожалением подумал Писатель.                Но в тот же миг увидел девушку, выходящей из ванной комнаты, где она,   видимо, пыталась привести себя в порядок.                И тут он разглядел её поближе.                Высокий благородный лоб, чуть-чуть раскосые огромные глаза каштаново-зелёного оттенка, немного удлинённый аккуратный носик, овал манящих   губ и снежно-белая кожа притягивали взгляд так, что не оторвать.                — Меня зовут Маша...  Ой, а у вас на лице кровь!.. —  Воскликнула она. — Давайте помогу!                Когда же через минуту её нежные пальчики коснулись его лица и стали      смывать с него кровь, Писатель закрыл глаза:               
«И дня не пробежит, как встретишь ты, дружище, ту, которая единым взглядом ласковым очей своих твои печали все из сердца выметет. И             заживёте вы с ней счастливо!» —  Прилетели к нему вновь слова              Художника, произнесённые лишь час назад.                «Да я бы за такой... хоть на край света!» — подумал Писатель.                Но на край света — не понадобилось.                Как оказалось, Маша жила в соседнем подъезде. Только приехали они в      столицу с мамой всего лишь пару месяцев назад.                А неудавшийся головорез был чокнутым поклонником с её же городка,       который выследил её в столице: «Ты всё равно будешь моей! Не хочешь           по-хорошему, так будет по-плохому!» — Это последнее, что слышала она, когда он стал тащить её в машину.
Ну а на следующий день в квартире Маши прозвенел звонок.                В дверном проёме  алым пламенем пылал букет пурпурных роз. За ними  — голова Писателя. С распухшим красным носом...                — О, это вы? Входите!... — на её щёчках заиграл румянец, а на губах —      весёлая улыбка.                Да, Маша ничего о нём не знала, но это-то и было классно для  обоих!                Ведь полюбила-то она не славу его или деньги, а самого его —  простого    человека, вчера лишь спасшего её от похищения.                И видела в нём настоящего мужчину, такого, о котором и мечтала!                А вскоре переехала к нему. Чтобы больше никогда не  расставаться.