Дороги делают нас

Дороги жизни... Что мы знаем о них? С допотопных времен человек так и не нашел ответа: сам ли он выбирает свой путь или всё предрешено Богом еще до сотворения мира, как утверждают проповедники? Мой Абати прожил столько, что потерял счет годам. Он прошел множество дорог, но даже он не смог ответить на этот вопрос, сославшись на то, что это тайна Всевышнего, которую человеку не постичь до Судного дня…
Я покинул родное село…
Мир, который я строил, оказался лишь замком из песка. Он рассыпался при первом же порыве ветра.
«Не было у вас с Зезаг будущего, — вспомнил я слова Абати. — Ибо нет ничего изменчивее, чем нрав девушки, убедившейся в собственной красоте и привыкшей к лести и жадным мужским взглядам. Не кори и не вини ее. И себя тоже. Такова женская природа: она тянется либо к золоту, либо к грубой силе, которой готова покориться. У тебя не было ни того, ни другого — ничего, что заставило бы ее восстать против воли матери. Ты из тех, чья сила нарастает с годами через муки и страдания, неизбежные на пути человека с совестью. Настоящая сила — в имени. Живи ради него… Придет день, когда рядом встанет та, что пойдет за тобой в огонь. Она не предаст тебя и после твоей смерти... О Зезаг больше не думай. Не стоила она и мизинца твоего»...
Я достал из кармана куртки сложенный пополам конверт. Так и не решившись его вскрыть, положил перед собой на столик и посмотрел в окно. За стеклом тянулись безжизненные, выгоревшие за лето поля, холмы и редкие кусты, мокнущие под унылой осенней моросью.
Почему я здесь, в этом прокуренном вагоне, забитом незнакомыми молодыми людьми? Они-то едут по призыву, но что тут делаю я? Ведь мог еще пять лет проработать в школе, а после найти место, где душа обретет свободу. В крайнем случае — вернуться в Ярославль, к друзьям.
Из сумных мыслей меня вывел громкий, самоуверенный голос:
— Ты из вайнахов?
Я отвел взгляд от окна. Передо мной стоял среднего роста упитанный парень с круглым лицом и густыми сросшимися бровями, под которыми сверкали карие глаза.
— Да, из вайнахов.
— Ассаламу алейкум. Меня зовут Тимур.
— Ва-алейкум ассалам, — ответил я, поднимаясь. — А я — Дерс.
— Ради Аллаха, сиди, — он жестом попросил меня не вставать. — Присяду к тебе на минуту?
Я подождал, пока Тимур устроится напротив.
— Странное у тебя имя. Впервые такое слышу, — искренне удивился он.
— Так мы и видимся с тобой впервые, — с легкой улыбкой ответил я.
— Почему не присоединяешься к нашей компании? Я наблюдаю за тобой еще со сборного пункта. Ты какой-то отрешенный. Сидишь один со вчерашнего дня, хотя мы уже все перезнакомились. Так не годится, нам служить вместе два года. Пошли к нам.
— Благодарю, Тимур. Я не сторонюсь вас, просто хочется пока побыть одному.
— Я к тебе по делу. Мы решили выбрать старшего. Пацаны предлагают меня, но нужно узнать и твое мнение.
— Ну, раз приняли такое решение, в чем вопрос? Будем слушаться.
— Мне двадцать два года, остальные на два-три года моложе. А тебе сколько?
— Двадцать три.
— Ошадда - биллахи! — воскликнул он. — Ты же старше меня на год. Значит, ты и будешь за главного.
— Год ничего не решает, Тимур. Оставайся старшим ты, раз  уже выбрали.
— Нет, брат. Законы вайнахов никто не отменял. Ты будешь старшим. Я парень вспыльчивый, могу дел натворить, а старший должен быть спокойным и рассудительным. Посмотри, сколько нас тут? Каждый стоит другого. Горячие нам с тобой пацаны попались. Настолько дерзкие, что не поймешь - повезло нашему погранотряду или нет.
— Тимур, я всегда был младше всех: и в классе, и в институте, и в учительской. У меня нет командирского голоса, я не умею приказывать людям.
— А я был первым на районе! — гордо заявил он. — Сам участковый передо мной отчитывался.
— Это потому, что он был хилый? - заключил я.
— Нет. Здоровый был, как откормленный бугай. Но я был резким! - объяснил Тимур. В его голосе было столько искренности, что пришлось пожалеть о своей неудачной шутке.
— Ну вот, у тебя большой жизненный опыт. А я человек тихий.
— Нет, брат мой. Ты будешь у нас старшим. То, что ты спокойный — это ничего. Не волнуйся. Твоим голосом буду я. Ошшада билла, как крикну — лавины с гор сходят. Проверено! Мне даже запретили зимой появляться в Джейрахе.
— Почему?
— А потому, что прошлой осенью в горах неожиданно навалило много снега, и друзья позвали меня в поход в Джейрахское ущелье. Слышал про такое?
— Да, на открытках красиво выглядит.
— В том-то и дело, что на открытках! Про аул Хули слышал?
— Нет, не слышал.
— Вот и я не слышал, пока сам там не оказался. Из Назрани всё так красиво смотрелось, а прибыли на место — там аул в три двора и горы такие, что шапку надо обеими руками держать, когда на вершины смотришь.
— Ну и что же там случилось?
— Мои друзья пешком пошли выше в гору. Я остался ждать в машине, но не прошло и минуты, как вылез обратно. Сидеть в этом «холодильнике» не было никакого резона.
— Ну, завел бы машину, погрелся.
— Не рискнул бензин тратить. Где его достанешь в такой глухомани? Там же ни живой души, кроме одного старика-отшельника. Да и кто из нормальных людей станет там жить? Холода — настоящие магаданские! Ветер такой, что лицо обжигает. Плюнешь — слюна на лету замерзает, а меня никто не предупредил. И этот «магадан», представь себе, мне устроили не в январе, а в самом начале осени! А я в кримпленовом костюме, в белой рубашке с галстуком, с золотой заколкой. На ногах — чешские туфли «Цебо» из чистой кожи на тонкой подошве, а на руке — часы.
— Золотые?
— Нет, командирские, светящиеся в темноте. Дядя подарил. Он полковник, замминистра МВД.
— Но ты же видел, что в горах уже лежит снег.
— Так в Назрани солнце жарило, как летом! Мне сказали, что это турпоход. Я подумал: отель, ресторан, туристы. Вот и оделся, как положено в таких случаях и в кармане пачка хрустящих червонцев.
— Скажи лучше, что ожидал увидеть туристок.
— Ну да. А прибыли на место — одни горы вокруг и древние дома, один на другом по склону горы. И только из одной трубы дым поднимается — тонкий, как мышиный хвост. Ребята ушли в горы, а я остался их ждать на этом лютом морозе.
— Зашел бы в тот дом.
— Я зашел. А там — одинокий старик. Увидев меня в таком наряде, он долго и молча смотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом усадил у печи и спросил, кто я и что привело меня в его края. Я ответил, что турист. Он не спеша оглядел меня с головы до ног и молча покачал головой. Однако принял меня хорошо. Узнав, что я не один, подбросил поленья в очаг, поставил на плиту большую кастрюлю с водой и закинул туда огромные куски сушеного мяса. Я спросил, зачем так много? Он удивился. Спросил в ответ:"Разве твои друзья не вернутся за тобой?" Пока мясо варилось, напоил меня чаем из каких-то трав с медом. Всё это время молчал, а когда убедился, что я разогрелся, спросил, не с дурдома ли я сбежал.
— Он там совсем один был?
— Дети у него есть и внуки, но все живут в Назрани. А он, представляешь, за всю свою жизнь только дважды покидал аул. В первый раз — чтобы с белогвардейцами повоевать, а во второй — с немцами в сорок первом. Правда, до конца войны сражаться не пришлось: в сорок четвертом прямо с фронта отправили в Казахстан.
— И что он рассказал про белогвардейцев?
— Если верить ему, культурные были люди. В строгих мундирах — не то что наши мужики-оборванцы. Говорил, дураками были вайнахи. Пошли за безбожниками, поверив их обещаниям дать свободу и землю. Но разве может власть безбожников быть щедрой к человеку? Тогда, якобы, никому в голову не приходила такая простая истина. Все были одурачены большевиками. Свободу сулили и землю... А где её взять, когда кругом всё и так заселено?
— А про войну с немцами что сказал?
— Странные, говорит, были люди. По воскресеньям не воевали, пока их не погнали обратно. В сорок четвертом старика вместе с другими вайнахами вывели из строя и, торжественно объявив предателями, отправили в ссылку: кого в Казахстан, кого в Киргизию. Вернувшись на родину, он перебрался в свое родовое село. Не захотел иметь дела с властью — даже от пенсии отказался.
— Жены у него не было?
— Сейчас нет, но был дважды женат. Свято хранит память о них.
— И как ему живется одному?
— Неплохо. Корова у него была, овцы и козы.
— Ну, тогда чем не курорт? Горы, свежий воздух, сушеное мясо... И старик тебе попался добрый, приветливый.
— Ты не торопись. Самое интересное было потом! Моих друзей долго не было, и я, выйдя на улицу, окликнул их. Никто не отозвался. Тогда пришлось крикнуть во всю мощь своего голоса. И снова — тишина. Я вернулся в дом, а вскоре послышался какой-то непонятный гул, и через минуту что - то тяжелое навалилось на дом. Хорошо, что дом оказался каменным, в два этажа. Пришлось вылезать через окно. Когда мы откопали от снега дверь и расчистили дорожку к калитке, старик спросил, бывал ли я раньше в горах. Я признался, что впервые. Тогда он объяснил мне, что в горах нельзя кричать так громко, и пригрозил: если еще раз увидит меня в этих краях — переломает ноги. Не для того, мол, мать меня растила, чтобы я бесследно сгинул в горах.
Я не сдержал улыбки.
— А что за гул? Гора обвалилась?
— Говорю же, лавина сошла! А дом старика как раз у самого подножия горы стоит. Я его еще упрекнул: мол, почему раньше не подумал, где дом строить?
— А он что?
— Сказал, что сто лет живет, но такое случилось впервые.
— Значит, всё-таки злой оказался старик?
— Нет, незлобивый он. Когда успокоился, стал меня учить, как правильно вести себя в горах. Но чтобы я после этой истории еще раз туда попёр… Нет, брат, с горами я лоханулся в первый и последний раз.
— Что значит «лоханулся»?
— Обманулся, значит. Ошибся. Так что не волнуйся, брат, с голосом у нас всё в порядке: если что, я крикну за двоих.
— Мудрый, значит, был старик, — задумчиво произнес я. — Понимает жизнь.
— Да как он может её понимать, если уединился в горах, как отшельник? — фыркнул Тимур.— И еще, ты не поверишь: у него во рту были свои, родные зубы!
— Верю, Тимур. И, кажется, знаю почему. Он ведь ест кукурузный хлеб и запивает его либо молоком, либо родниковой водой, богатой фтором и кальцием.
— Так ты был в тех местах? Знаешь этого деда?
— С чего ты взял?
— У него весь дом был обвешан кукурузными початками! И ларь полный кукурузной муки.
— Нет, не был я там. Просто у меня есть друг — Абати. Тоже живет отшельником. Он и сам не знает точно, сколько ему лет, но я уверен — за сто перевалило.
— Так многие, когда паспорта делали, накидывали себе года, чтобы пораньше на пенсию выйти!
— У моего нет паспорта.
— А откуда тогда знаешь, что ему больше века?
— Он рассказывал, что был уже взрослым, когда у нас трое суток стояли «белые ночи». А это, как-никак, отголоски Тунгусского метеорита.
— Грамотный у тебя старик, — хмыкнул Тимур. — И про тунгусов знает, и воду с фтором пьет.
— Это я сам высчитал. Описание старика точно соответствует показаниям оленеводов в Сибири. Ни до, ни после такого в наших краях не случалось. К тому же он говорил, что через девять весен и зим царя скинули. Получается, «белые ночи» у нас случились именно в том самом 1908 году, когда упал этот таинственный метеорит.
— А фтор и кальций ты за старика тоже сам высчитал?
— Это нам в селе сказали бурильщики. Нефть искали у нас. Все родники исследовали. Сказали, что в нашей воде много фтора и кальция. А это самые главные элементы для сохранности зубов. Без них зубы крошатся. А молоко с кукурузной крупой тут ни при чем.
Тимур открыл рот и провёл указательным пальцем по обоим рядам своих не совсем белых зубов.
— А фтор с этим кальцием продаются в аптеках?
— Зачем?
— Как зачем? Кинул таблетку в воду — и пей!
Тимур оказался еще и добродушным парнем.
— Так не поможет... Ладно, Тимур, ты будешь у нас старшим. Никто не будет смотреть в наши паспорта.
— Почему?
— Ну, во-первых, ты ингуш, а я чеченец. На гражданке это одно, но впереди военная служба, а для неё чеченский язык совершенно не подходит.
— А ингушский, значит, подходит?
— Да. У вас глаголы — сплошь повелительное наклонение: «подай», «принеси».
— А у чеченцев как?
— «Подал бы», «принес бы»... У вас всё в приказном порядке, а у нас даже старики к детям обращаются в просительном тоне.
— Ошшада - билла, не знал об этом! Но всё равно ты будешь за старшего. Пойду к ребятам.
— Послушай, Тимур. Тут с нами русские едут, корейца вон вижу — сидит особняком. Что они решили?
— Это они сами пусть решают, с нами они или нет. Мы пока только между вайнахами договорились.
— Спроси у них тоже. Всё-таки некрасиво будет, если разделимся на группы. Мы же земляки.
— Хорошо.
Обойдя вагон, Тимур вернулся.
— Всё, брат. Обговорили твой вопрос со всем землячеством. Будет у нас один старший на всех.
Я кивнул в сторону корейца.
— Он не хочет к нам присоединиться?
— Молчит пока. Эй, ты! — Тимур повысил голос. — Подойди сюда.
Кореец снова посмотрел в окно, проигнорировав зов.
— Честное слово, мы очень плохо воспитываем нашу молодёжь, — возмутился Тимур. — Сейчас я поговорю с ним как надо.
— Не надо, Тимур. Оставь его, — мягко остановил я его. — Не видишь, парень не в настроении.
— Ладно. Пошли тогда к нам за стол. Все хотят с тобой познакомиться. За одно - покушаешь.
— Посидите сами. Кто-то же должен оставаться трезвым. А я хочу пока побыть один.
Тимур обратил внимание на конверт. Взял в руки.
— Женский почерк. Понятно... Прощальное письмо... Обет верности... Клянется ждать тебя...Уже тоскуешь по ней?
— Можешь прочитать.
— Так оно же не вскрыто! Ты не прочел его?
— Нет.
— Мы едем уже сутки, а ты даже не подумал его открыть? Ошшада билла, ты ненормальный… А почерк красивый.
— Я и так знаю, что там написано.
— Нет, брат… Чужие письма читать некрасиво.
- У нас не должно быть секретов друг от друга. Можешь вслух прочитать.
Тимур распечатал конверт.
«Мой любимый и единственный!
Пишу тебе, и слезы льются рекой. Ты уезжаешь, и я знаю: всё это из-за меня.
Я виновата перед тобой. Поверила матери, что любовь проходит быстро, а жить предстоит долго. Оказалось, всё не так. С каждым днем в новом доме во мне гасло желание жить, а любовь к тебе разгоралась с новой силой. Да-да, любимый! Я полюбила тебя еще сильнее и не хочу терять надежды.
Знаю, что в твоей жизни появилась другая. Ты будешь писать ей письма, она будет отвечать тебе. Два года — немалый срок. Айша сумеет за это время стереть моё имя из твоей памяти. Ты привыкнешь жить без меня, и я действительно исчезну из твоей жизни навсегда. Но это будет уже твоя ошибка. Айша предаст тебя. Нет девушек, которые не предают, а ты слишком легко ей достался. Женщины не умеют ценить то, что получили без труда.
Прости меня. Найди в себе силы. Ты сильный, ты сможешь. Ради нас обоих — прости. Мы только начинаем жить, еще можно всё исправить. Я искуплю свою вину, стану твоей рабыней… Я знаю, ты всё еще любишь меня. Прости и вернись. Слезы текут из моих глаз. Не могу их сдержать...Я буду ждать тебя. Пусть без надежды, но буду. Слышишь меня. Прошу тебя - услышь».
Последние слова Тимур прочитал с показной грустью.
— Она готова быть твоей рабыней… Завидую тебе, — сказал он, вкладывая письмо в конверт. - Ответишь, когда доедем?
- Нет, не отвечу...
Тимур искренне удивился.
— Ошшада - билла, брат, ты зря так! Она же клянется, что станет твоей рабыней. Я бы такую не упустил. Какой мужчина не мечтает, чтобы жена была покорной и послушной?!
— Мне не нужна рабыня, Тимур. Мне нужна равная мне.
Тимур ушел к своей компании. Я положил письмо в карман куртки. Вышел в тамбур покурить. Вернувшись, увидел на том месте, где сидел Тимур, старшего лейтенанта.
— Меня зовут Валерий Дорошенко, - представился он.- Мне нужно поговорить с тобой.
— Я слушаю вас.
— Ты среди них самый старший. Я знаю, что у чеченцев слово старшего — закон. Скажи своим, чтобы вели себя тихо, и чтобы завтра к обеду все были трезвыми. Мы пробудем в Тбилиси два часа. На вокзале всегда толпы народа, легко нарваться на конфликт. Грузины тоже народ горячий, а мне проблемы не нужны. Сейчас пусть прощаются с гражданкой, только спокойно и без эксцессов.
— А почему вы сами им это не скажете?
— Я наблюдал за тобой ещё со сборного пункта. Ты спокойный, по возрасту старше всех. А для чеченцев авторитет старшего посильнее, чем приказы начальства.
— Откуда вы это знаете?
— Ваши люди к нам в деревню каждый год на шабашку приезжают.
— Но здесь не только чеченцы и ингуши. Есть русские, кореец… С ними как?
— Не думаю, что они тебя ослушаются.
— Хорошо, я предупрежу ребят.
     Дорошенко ушел. Я снова посмотрел в окно. Всё та же унылая прикаспийская полупустынь, утонувшая в серости осени, монотонный стук чугунных колес незаметно напомнили историю друзей, учившихся вместе со мной в Ярославском педагогическом институте. Окончив его, мы вернулись домой в родные школы, но не прошло и два месяца, как я получил письмо от лучшего друга Султана Хаидова из армии. Письмо начиналось патетично.
"Его Сиятельству графу де Билто!
Милостивый государь!
Сим имею честь всепокорнейше донесть Вашему Сиятельству, что сего октября 21-го дня, по воле Провидения и согласно предписанию воинского начальства, прибыли мы в составе Гадаева Исы, Расланбека Байсултанова, Руслана Шахидова, Исраила Хадисова и Канташа Дениева к местам своего назначения в разные полки в пределах губернии Санкт-Петербургской, заняв твердые позиции на северном фланге союзных сил Варшавского договора.
С прискорбием должен известить Вас, что в продолжение сего многотрудного марша потеряны были из виду следы нашего общего товарища, Лечи Собралиева. Неизвестно ныне, в каком месте он обретается и в каком здравии пребывает. Посему нижайше прошу Ваше Сиятельство при первой же удобной оказии чрез домашних его разведать о судьбе несчастного и передать ему наши координаты, дабы связь наша не пресеклась вовеки.
За сим, вверяя себя Вашему доброму расположению, остаюсь Ваш преданный и покорный друг, в рядах воинских ныне состоящий.
Вашего Сиятельства нижайший слуга,
барон Султан де Гуно, в миру Бабаъ.
Писано в октябре месяце, 21-го дня, года 198...-го."
Новость о том, что мои друзья, привыкшие к шику, сменили цивильные костюмы и лаковые штиблеты на казённое обмундирование цвета жухлой травы и кирзовые сапоги, сначала вызвала бурю эмоций, а затем лишь один вопрос: «Зачем?»
Неужели им настолько приелся аромат дорогого одеколона, что захотелось вдохнуть потный запах казармы? Разве мало гонял нас по набережной Волги мимо церквей и праздных людей физрук Бабкин?
Я понимаю Расланбека, Исраила и Канташа — они никогда не сделают необдуманного шага. Понимаю Руслана Шахидова и Ису Гадаева, отправившихся в путь за компанию. Понимаю Лечи — тот всегда на ровном месте найдет приключения на свою голову. Но ты, Бабаъ? Что тебя-то потянуло? Какая муха тебя укусила?
Вечером, вернувшись из школы, я написал ответное письмо.
"Барону Султану де Гуно, ныне в рядах воинских состоящему!
Любезный мой Султан!
Письмо твое доставило мне немалое удивление и дало повод к глубокому раздумию. Признаюсь, не без некоторого сокрушения сердца узнал я, что покинули вы благородное поприще народного просвещения. Пристало ли Вам, барон, при Вашем-то воспитании и чине, тянуть лямку простого служивого?
Сколько трудов было положено, сколько казенных сумм и драгоценного времени издержало Отечество, дабы усовершенствовать Вас в науках и изящном искусстве учительства! Оно же чаяло видеть нас сеющим разумное и вечное в умах юношества, Вы же предпочли сменить перо на штык. Поверьте, в Отечестве нашем довольно доброй молодежи, чье единственное призвание — бряцание оружием, и без Вашего участия охрана рубежей не осталась бы в небрежении.
Грешным делом подозреваю, что у всех у вас на уме — по окончании кампании и замирении неприятеля — сыскать себе место исправника в уездном полицейском управлении. Служба сия, конечно, нужная, но едва ли равная высокому званию наставника и просветителя.
Впрочем, жребий брошен. Ныне уповаю лишь на то, что вы не посрамите чести воспитанников Ярославского пединститута и вернетесь в родные пределы в чинах и званиях, достойных вашего благородства и усердия.
Что до просьбы Вашей касательно Лечи, то приступлю к исполнению оной незамедлительно: на днях намерен быть у домашних его и разведать всё досконально. Вам же, мой друг, при первой же оказии обещаю выслать если и не маршальский жезл, то доброе к нему напутствие, дабы ранец Ваш не казался слишком тяжелым в дальних переходах.
Пребываю к Вам с неизменным уважением и преданностью,
Граф де Бильто
Писано в ноябре месяце, 7-го дня, года 198...-го."
Понадобилось два месяца, чтобы разузнать судьбу Лечи, затерявшегося где-то на необъятных просторах Советского Союза. Это была настоящая одиссея, которая могла случиться только с ним!
В декабре, под самый Новый год, я наконец получил от него длинное письмо. Его горькая исповедь была достойна пера Джека Лондона, но в то же время в ней явственно проступал психологизм Франца Кафки — то самое состояние, в котором суровая реальность безнадежно сливается с кошмаром.
"Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного!
Мир тебе, о брат мой, и милость Всевышнего!
Получил я твое благородное письмо и возрадовался душой, узнав, что ты пребываешь в добром здравии и светлом расположении духа. Да продлит Господь твои дни в благоденствии.
Спешу поведать тебе, что после долгих странствий и испытаний пути, по воле Предвечного, прибыл я к месту своего назначения. Здесь, под сенью воинского знамени, суждено мне провести полтора года, постигая искусство службы и терпения.
Твои слова о нашем верном друге, Султане ибн Хаиде аль Гуно, тронули меня до глубины сердца. Передай ему мою искреннюю благодарность за его заботу и молитвы. Да хранит его Всевышний от всех невзгод и дарует ему мир в обоих мирах.
Желаю также рассказать тебе о чудесном знамении, что явилось мне в начале пути. Когда прибыл я в пункт сбора, что в совхозе «Аргунский», взору моему открылись лица братьев наших, чей нрав подобен чистому золоту. Там и встретил я Султана ибн Хаида аль Гуно, а вместе с ним Исраила ибн Хадиса, Руслана ибн Шахида, Расланбека ибн Байсолтана, Ису ибн Гаду и Канташа аль Билто, которого ты с такой братской нежностью величаешь Дундичем.
Велика и неописуема была наша радость! Поистине, узы, скрепленные совместным поиском знаний и размышлениями о смысле бытия, оказались крепче булата. Видно, так было предначертано свыше, что все они в один миг решили , как и я, сменить мирские одежды на доспехи воинов и булатные клинки, и лишь Аллаху ведома истинная причина сего выбора.
Путь наш в железном караване до самого града Питерабада прошел в веселых беседах и сладостных воспоминаниях о былых днях. Когда же мы достигли этого величественного города, воспетого поэтами, мы обратились к каидам (предводителям) нашим со словами, полными достоинства. Мы сказали, что дух наш, стремящийся к свету, не может следовать далее, не вкусив прежде от плодов культуры сего края и не узрев красоты, о которой слагал свои касыды великий Пушкин.
Да воздаст Всевышний благом каидам, сопровождавшим нас в те часы. Поистине, они проявили мудрость и благонравие, исполнив наше желание мирным путем, так что не возникло нужды в суровости или в том, чтобы руки наши тянулись к рукоятям для доказательства своей правоты.
Лишь когда ночная мгла плотно укутала город, завершилось наше странствие по его улицам. Причиной же столь долгой прогулки стало непреклонное желание нашего достопочтенного Бабаъ аль Гуно воочию узреть то самое окно, из-за которого великая царица Екатерина некогда устремляла свои взоры, полные томления, вслед благородному Шейху Мансуру. Одному Аллаху известно, какие думы одолевали в тот миг сердце Бабаъ и кем он воображал себя под сенью тех дворцовых стен.
К чести наших каидов, они не пожалели усилий и призвали ученых мужей города, сведущих в тайнах истории. Те же, приложив старание, указали нам на заветное окно, где за тяжелыми занавесями некогда скрывала свой лик и свои чувства императрица. Бабаъ, чья душа была умиротворена оказанной честью, щедро одарил историков словами благодарности.
На прощание же он обратился к ним с речью, пламя которой могло бы согреть холодные петербургские ночи. В конце своего наставления он воскликнул, взывая к их разуму:
"Где сокрыты русские Шекспиры? Ибо история тайной любви великой царицы к Шейху Мансуру по величию своему и силе чувств затмевает и страдания Отелло, и мрачные думы леди Макбет!"»
А затем, о брат мой, пути предопределения привели нас в Царское Село — в те благословенные сени, где некогда юный Искандер Пушкин усердно черпал из источника знаний. Но там наступил час разлуки: военачальники, подобно ловчим, забирали братьев наших по двое и по трое в свои полки, и к закату солнца я остался в полном одиночестве. Стоял я, облаченный в долгополое одеяние, с власами и бородой нестрижеными, подобно странствующему дервишу, познавшему тщету мира, и не было никому дела до моей участи.
До глубокой ночи мерил я шагами бесконечный коридор, пока тишину не нарушили шаги раида (на языке урусов -майора), сопровождаемого двумя воинами. Сердце мое подсказало, что это знак, и я обратился к нему с почтением и изяществом речи, коими наделил меня Всевышний: "О господин, не ищете ли вы доблестного воина, способного нести службу с честью?" Раид окинул меня взором, в котором читалось сомнение, и молвил: "Нам надобны лишь те, кто обладает острым разумом". На что я ответил твердо: "Поистине, перед тобой именно тот, кто тебе нужен".
"Мы прибыли из Луги", — произнес он, испытывая меня. В ответ я воскликнул: "Если ты, о мудрейший, говоришь о граде, что прославлен своим неприступным оборонительным рубежом, то мне ведома его слава!" Услышав сие, раид преобразился и громогласно велел своим нукерам: "Держите его крепко! Никому не отдавайте это сокровище!" — и поспешил за свитками, в которых была описана моя судьба до сего дня.
По прибытии в их стан меня окружили заботой, накормили в покоях для знатных дабитов (офицеров )и даровали отдых на мягком ложе. Наутро же я предстал пред взором сахиба аль мансаба (командира бригады), чье сердце оказалось преисполнено доброты. Он повелел раиду определить меня в наводчики огненных стрел (на языке урусов - ракетных комплексов) и в штабные писцы, дабы перо мое служило войску так же верно, как и глаз.
Такова вкратце история моего странствия, полная чудес и милости Господней...
Благодарю тебя за адрес мудрого Бабаъ! Не откладывая дела, я начертаю ему послание. Мое сердце подсказывало, что разлука наша не будет долгой и предчертано нам Всевышним обрести пристанище в благословенных пределах ал минтака аш - Шамалийа (земель северных).
Как только представится случай, я, подобно верному соратнику, навещу каждого из братьев по списку твоему.
Еще раз благодарю тебя за весть! Да пребудет над тобой мир и благодать Всевышнего!
Писано 4 числа месяца Раби ас-сани 1403 года хиджры.
Аль-джунди аль-муаккат (временно рядовой) Лечи Аль Эрсено."
Воспоминания о Ярославле и друзьях под мерный стук колёс незаметно погрузили меня в легкий сон. Не знаю, сколько бы он продлился, не прерви его резкий шум в вагоне…
В компании Тимура воцарилась обычная для горцев хмельная анархия: голоса слились в нестройный гул, в котором уже никто не слушал соседа.
— Тимур! — позвал я, не повышая голоса.
— Да, Дерс, — отозвался из глубины вагона на удивление трезвый голос.
— Сейчас пройдусь по рядам и конфискую бухло, — пригрозил я с явным укором.
— Это еще зачем?
— Говорят, на вокзале в Тбилиси отличный пункт приема тары. Судя по вашему «базару», наберется на приличную сумму.
Тимур оценил иронию.
— Понял тебя! Кенты! — гаркнул он, перекрывая шум. — Допиваете остатки — и шабаш.
— А зачем её сдавать? — донеслось чье-то нетрезвое возмущение.
— Хачапури тебе купим на вокзале, — отрезал Тимур. — Ты же все уши прожужжал, как мечтаешь их попробовать.
— У меня есть деньги! Я на всех куплю! — подал голос невысокий парень с аккуратными рыжими усами. Встав во весь рост и слегка покачиваясь, он вытащил из кармана скомканные купюры и обвел компанию мутным, торжествующим взглядом.
— Спрячь фантики! — рявкнул на него Тимур. — Приказы здесь не обсуждаются. И имейте в виду: как только прибудем в Тбилиси, вступает в силу сухой закон. Лично прослежу.
— Мы, кажется, поспешили с выборами, — донеслось из угла обиженное ворчание.
— Рот закрой! — оборвал его Тимур, подкрепив замечание веским подзатыльником.
В вагоне воцарилась относительная, хоть и зыбкая тишина. Дорошенко, довольный наведением порядка, снова подсел ко мне.
— Послушай, тебе двадцать три. Почему так поздно призвали?
— В школе работал. Учителем.
— Но ты же мог до двадцати восьми там оставаться.
— Мог. Но понял, что это — не моё.
— Понятно. Дам тебе совет: граница — место особое. Ты сразу окажешься под подозрением. Лишнего не болтай — за тобой будут следить.
— Почему?
— Это же граница, а ты — чеченец, с высшим образованием, призвался сам. Уже подозрительно.
— Я не собираюсь никуда бежать. И не думаю, что другие об этом помышляют.
— Знаю. Вы, чеченцы, к своей земле и семье стальным тросом привязаны. Но у Особого отдела свои мысли на этот счет. Будь осторожен, иначе перекинут либо в тыл, либо в обычные армейские части.
— А погранвойска — не Советская армия?
— Погранвойска — это погранвойска. У нас другие порядки. И пацанам передай: если хотят служить на границе, пусть ведут себя как все. С вами церемониться не будут.
— Зачем вы мне всё это говорите?
— Понравился ты мне. Ты ведь в Ярославле учился?
— Да.
— А я из Иванова. Считай, земляки.
— В Батуми мы у моря будем служить?
— Нет. Батуми — не конечный пункт. Поедете в горы. Есть такое село — Хичаури. Дивное место. Швейцария, одним словом!
— Значит, снова горы… А снег там бывает?
— Заставы по самую крышу заваливает. Сами увидите.
Я посмотрел на Тимура. Тот увлеченно что-то втолковывал очередному призывнику. Он еще не знал, что вместо батумских пляжей его ждут горы...

В Тбилиси поезд прибыл к полудню. До состава на Батуми оставалось еще четыре часа.
— Может, поедим чего-нибудь горячего? — предложил Тимур. — Ты же в дороге почти ничего не ел.
Я не возражал.
— Найдем столовую. У грузин отличная кухня, я бы сейчас от хорошего харчо не отказался.
Единственная столовая на вокзале была забита до отказа. Люди толпились в проходах, дожидаясь свободных мест.
— Придется искать ресторан, — заметил Тимур.
Я покачал головой, но он не унимался:
— Брат, у меня деньги есть! Если надо — весь ресторан закроем.
Тимур достал из кармана внушительную пачку трехрублевых купюр.
— Валлахи, гульнем напоследок!
— Не стоит ради одной тарелки супа. Тем более я этот харчо ненавижу.
— Почему?!
— У нас в райцентре есть чайная... Там его готовят так, что собака от одного запаха отвернется.
— Э-э, брат! — воскликнул Тимур. — Харчо только тогда харчо, когда его готовят грузины.
— Ты тогда иди один, а я бы лучше хачапури съел. Мечта у меня такая, с самого детства.
— Ладно, — согласился Тимур. — Хачапури так хачапури.
Обойдя вокзальные ларьки и не найдя свежей выпечки, мы вышли на площадь. Тимур указал на палатку с вывеской «Хачапури», но хозяин лишь развел руками: в продаже остались только печенье да сухие пирожки.
Мы отошли к скамейке под корявым деревом. Вскоре к нам подбежал один из призывников, знакомый Тимура.
— Я запарился вас искать!
— Это Казбек, — представил его Тимур. — Он тоже из Назрани.
Казбек широко улыбнулся:
— Идемте в ресторан, времени еще валом.
— Я предлагал, — отозвался Тимур, — но Дерс хочет хачапури, а их здесь нет.
— Как нет? Вон же! — Казбек указал на ту самую палатку.
— Там только пирожки остались.
— Ладно, — вздохнул Казбек. — Пойду куплю нам хотя бы их.
Вскоре он вернулся, вид у него был озадаченный.
— Странный народ эти грузины, — признался он с кривой усмешкой. — Оказывается, тут у них своя арифметика: три умножить на пять получается не пятнадцать копеек, а ровно сто.
— Это как? — не понял я.
— Прикинь, решил взять нам три пирожка. Спрашиваю у продавца: «Сколько стоит один?» Он говорит: «Пять копеек». Я даю рубль и прошу завернуть три штуки. Так он мне сдачу не вернул!
— Валлахи, тебя в открытую за лоха приняли! — возмутился Тимур и решительно направился к палатке.
После непродолжительного диалога с продавцом,Тимур вернулся озадаченный.
— Валлахи, грузин прав.
— Рассказывай, о чем вы там толковали?
— Я прямо в лоб спросил: почему он нас за дураков держит? А он мне с сияющей улыбкой: «С чего ты взял, дорогой?» Я ему на пальцах, как ребенку, объясняю: три пирожка — пятнадцать копеек. Он кивает, соглашается, само радушие. Спрашиваю: «Где сдача?» И знаешь, что этот гений коммерции мне выдал? «Ваш друг не просил сдачи»
Я повернулся к Казбеку:
— Ты что, реально не попросил деньги назад?
Казбек гордо качнул головой:
— Станет ингуш мелочиться в такой ситуации?
— Ну вот, лоханулись на ровном месте, — подытожил Тимур. — Жаль, что тут копейки, я меньше чем из-за тысячи разборки не чиню. Мог бы, конечно, повоевать, но представь: узнают у меня на районе, что Тимур — хозяин района! — с грузином из-за мелочи повздорил. Позор же!
— Там вообще-то восемьдесят пять копеек сдачи было, — заметил я.
— Пока слух до моего района дойдет, останется ровно две копейки, — отмахнулся Тимур.
— Ладно, ребята. Такие вопросы решаются просто.
Я подошел к палатке и протянул грузину рубль.
— Что тебе, дорогой? Пирожки? — радушно спросил тот.
Нет, — покачал я головой. — Это тебе за урок арифметики. Объясни только: почему в Грузии три умножить на пять — это не столько же, сколько у нас в Грозном?
— Ты о чем, бичо? — нахмурился продавец.
— У нас в Грозном, если человек берет три пирожка по пять копеек, он платит ровно пятнадцать. А у тебя выходит рубль. Почему?
Грузин оперся о прилавок и внимательно посмотрел мне в глаза:
— Послушай, генацвале. Если человек протягивает мне пять копеек, я понимаю: он беден и страшно голоден. Я ему за эти копейки два пирожка дам. Могу и три просто так отдать, если денег совсем нет. Но когда человек достает из кармана пачку денег и протягивает один рубль за три пирожка, я вижу — он не беден. Если бы твой друг попросил сдачу, я бы вернул. Но он промолчал. Так что никого я не обманывал.
— А зачем тебе это?
— Э-э, бичо! — он развел руками. — А как я иначе машину себе куплю?
— Да, согласен, что не купишь, — вздохнул я. — Вижу, что ты явно не Кипиани.
— Какой Кипиани? — насторожился продавец.
— Давид. Который под десятым номером играет.
— А при чем тут он?
— Ему один англичанин подарил пятьдесят фунтов стерлингов после матча с «Вест Хэмом», а он поставил на банкноте автограф и вернул её обратно.
— Так ты знаешь нашего Дато?! — в глазах грузина вспыхнул искренний восторг.
— Знаю не только его. И Муртаза знаю, и Манучара, и Левана с Гиви...
— Как тебя зовут, бичо?
— Дерс.
— Откуда ты?
— Из Грозного.
– Чеченец?
– Да.
— Меня зовут Ладо, — грузин вдруг изменился в лице и протянул мне рубль обратно. — Извини меня, дорогой. Получается, я обсчитал братьев.
— Не надо, Ладо. Дело не в деньгах. Скажи мне честно, почему ты не вернул сдачу? Ты подумал, что мой друг хилый?
— Что значит «хилый»? — не понял Ладо.
— Слабый, за которого некому заступиться.
— Если честно, я ни о чем таком не думал. Просто... порядки у нас тут сейчас такие.
— А про машину ты в шутку сказал?
— Нет, брат. Я действительно коплю на машину. Как ты думаешь, почему я, выпускник университета, торчу здесь на вокзале и торгую пирожками?
— А разве нельзя без машины?
Ладо горько усмехнулся:
— Знаешь, я ведь учился на отлично. И был безумно влюблен в свою сокурсницу. Пять лет мы были неразлучны: кино, театры, концерты... Я ей с учебой помогал, она мне в любви признавалась. Но как только получили дипломы, она вышла замуж за другого. И всё только потому, что у того парня, из богатой семьи, была своя машина.
— Долго после этого сердце болело? — спросил я Ладо, уже не скрывая доброй улыбки.
— До сих пор болит, — честно признался он.
— Ты сам виноват. Пять лет водил её в кино и театр, помогал с учёбой, а главного не сделал — не научил её видеть синего буйвола.
Ладо на мгновение задумался, а потом горько усмехнулся:
— А зачем мне такая дура? Если буйвол для неё синий, то я в её глазах точно был бы оранжевым.
— Хочешь, дам совет? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Не спеши ты с этой машиной. Дождись ту, которой нужен будешь ты сам, а не твои колеса. И когда встретишь — не говори, что у тебя есть деньги. Наоборот, притворись бедным. Если она не оставит тебя, если пойдёт за тобой в огонь и в воду — вот тогда и предлагай ей руку. А машину купите вместе. Ничто так не крепит узы, как общая мечта, к которой идут вдвоем…
Пока я разговаривал с Ладо, Тимур притащил трехлитровую банку яблочного сока.
— Странный всё-таки народ эти грузины! — воскликнул он. — Там бабушка торгует. Узнав, что мы в армию едем, наотрез отказалась брать деньги. Я лимонад просил, а она мне — целую банку сока сует! А он же три рубля стоит, не меньше. Я ей и пачку денег показывал, мол, есть чем платить — ни в какую. Оказывается, внук у неё тоже сейчас служит.
— Они, бабушки, все такие, — отозвался Казбек. — Моя бабушка каждый четверг раздавала соседям блины, пока старший брат служил. Думала, так убережет его от бед и он вернется домой живым и здоровым.
— И что, не вернулся? — спросил Тимур.
— Почему же? Вернулся. Вымахал под два метра, за сто кило весом.
— Значит, блины были большими и жирными! – заключил Тимур. – Валлахи, мало уважаем мы своих бабушек. Казбек, у тебя руки крепкие, открой банку. Поможем внуку этой бабушки вернуться домой живым и здоровым. Всё-таки армия — это не прогулка.
Казбек одним усилием крепких пальцев сорвал жестяную крышку и потянул носом.
— Свежий, яблоком пахнет. Добрая душа у этой бабушки.
Тимур развернул пакет с пирожками, но перекусить мы не успели — к нам подошел Ладо. В руках он держал сверток, от которого шел густой, дразнящий аромат.
— Оставьте вы эти пирожки. Они заводские. — негромко сказал он. — Я вам хачапури принес.
— А хачапури откуда? — удивился Тимур.
— Мама только что на обед принесла, горячие еще. Я сегодня вместо неё в смене.
Ладо замялся, переминаясь с ноги на ногу.
— Послушай, Дерс... А почему ты мне тогда про Кипиани сказал? Знаешь, когда ты это произнес, я готов был сквозь землю провалиться от стыда.
Я отломил кусок хачапури и посмотрел на него:
— Ты торговал пирожками, а на краю прилавка у тебя лежал свежий билет на футбол. Ты купил его заранее. Значит, ты заядлый болельщик и не пропускаешь ни одной игры, хотя и так ясно, что «Динамо» выше седьмого места в сезоне не подняться. Всё говорило о том, что футбол — твоя стихия, а Давид Кипиани – гений.
Ладо восхищенно покачал головой:
— Ты случайно не следователем работаешь?
— Нет, Ладо. Я учителем был. А сейчас вот — на границу еду, в погранвойска.
— И как ты научился так людей видеть?
— Правильные книги читал в детстве.
— Ну теперь понятно: Шерлок Холмс, Эдгар По… — Ладо усмехнулся и вдруг спросил: — Слушай, а если бы тебя менты прижали, как бы ты с ними разговаривал?
— Я бы вежливо спросил у них, как найти ту самую улицу, по которой бежал маленький Звере, когда убили Кукарачу.
— Почему именно об этом? — Ладо замер.
— Потому что у каждого человека в сердце есть что-то святое. Даже у самого черствого мента.
— А с ворами как?
— О матери заговори, Ладо. Для них это единственное святое. Но зачем тебе они?
— Я же здесь торгую, — вздохнул он, — постоянно приходится дело иметь.
В разговор вмешался Тимур:
— Ладо, я тебе другой совет дам. Ты на вокзале работаешь, это твоя территория. Вали любого, кто не соблюдает твои правила. Валлахи, одного на асфальт уронишь — остальные сами тебе честь отдавать будут. Проверено.
Ладо понимающе кивнул и спросил, переводя тему:
— Куда именно путь держите?
— В Аджарию.
— В Швейцарию, значит? — улыбнулся Ладо.
— Нет же, говорю — в Аджарию! — не понял Тимур.
— Брат, Аджария — это и есть наша грузинская Швейцария. Красота там дивная! У меня друг живет в Чаквистави, зовут Джони. Если вдруг встретите, передайте привет от Ладо Коставы. Скажите — помню его.
На прощание Ладо решительно протянул мне червонец.
— А как же машина? — удивился я.
— У меня друг был чеченец, — серьезно ответил Ладо. — Вместе служили в Сибири. Когда я поехал в отпуск из-за болезни матери, он отдал мне все свои деньги на дорогу. А когда я вернулся в часть — обратно не взял. Сказал: «Между братьями счетов нет».
— И много он тебе тогда дал?
— Двадцать пять рублей... Всё, что было у него.
От червонца мы наотрез отказались. Тимур даже вытащил свою пачку трешек, показывая, что мы в деньгах не нуждаемся.
— Я знаю, что вас не отпустили из дома с пустыми карманами, — настаивал Ладо.— Но возьмите это как память о моем друге. Я всегда хотел быть на него похожим.
Я посмотрел на парней.
— Хорошо, Ладо. Я возьму деньги. Но с одним условием: ты примешь от нас ответный подарок.
Ладо нехотя согласился.
— Ну что, парни, — обратился я к Тимуру и Казбеку. — Поддержим Ладо в его мечте?
Я достал из кармана десять рублей. Казбек, не задавая лишних вопросов, молча протянул свой червонец. Тимур снова вытащил пачку банкнот:
— Валлахи, нет у меня крупных! Мать настояла разменять на мелкие. Говорила, в дороге так проще будет.
Тимур отсчитал пять трехрублевых купюр и вложил в общую пачку. Я протянул собранные деньги Ладо.
— Нет, я не возьму! — Ладо отступил на шаг.
— Ты дал слово, Ладо.
— Но зачем... зачем вы это делаете?
— Эти тридцать пять рублей не решат твоих проблем, — сказал я, глядя ему в глаза. — Но, когда ты исполнишь свою мечту, купишь машину и женишься на любимой девушке, ты вспомнишь Тимура и Казбека — они ингуши. Вспомнишь и меня. И расскажешь своей жене, как мы советовали тебе искать ту, которая умеет видеть синего буйвола. И как ты её всё-таки нашел.
— А что это всё-таки значит — «видеть синего буйвола»? — тихо спросил Ладо. — Это звучит так странно... Все буйволы черные. Редко, говорят, встречаются белые — сам не видел, но бабушка рассказывала, как в их деревне родился такой. Ученые даже приезжали смотреть.
— Ты сам рассказал, как тебя оставила та, которую ты любил, — ответил я. — Для неё ты был просто парнем, с которым приятно провести время: сходить в кино или театр. Хорошо, что она вышла за другого. Она оказалась слишком обычной и не разглядела в тебе главного — того, что ты не похож ни на кого на свете. Прежде всего — сердцем. А сердце, которое помнит добро и отвечает на него вдвойне, — благородное. «Видеть синего буйвола» — значит видеть душу и красоту там, где другие видят только выгоду для себя.
Ладо долго молчал, потом бережно взял деньги.
— Красиво сказал. Спасибо, Дерс. Я это на всю жизнь запомню.
Мы попрощались. Отойдя от палатки, Тимур заметил неподалеку цветочный прилавок и решительно свернул к нему. Купив охапку алых роз, он направился к той самой бабушке, что подарила нам яблочный сок.
— Это вам, — Тимур с поклоном протянул ей цветы. — Спасибо за доброту вашу. Сок был удивительный, до последней капли выпили.
Бабушка на мгновение растерялась, прижала сухие ладони к щекам, а потом приняла букет, и её лицо осветилось невероятно теплой улыбкой.
— Гаквдет карги могзауроба!* — ответила она. — Доброй дороги вам! Да хранит вас Бог! Берегите себя...
   До отправления поезда оставались считанные минуты, когда к нашему вагону подошел странный человек лет пятидесяти пяти.
Его длинные, с проседью волосы космами падали на плечи, обрамляя худое лицо. Несмотря на осеннюю промозглую погоду, одет он был в легкую парусиновую куртку и заношенные суконные штаны. На босые ноги натянуты стоптанные сандалии. Но, что странно, вопреки убогому виду, в нем не было суетливой обреченности бездомного бродяги. Он был скорее похож на изнуренного долгой дорогой пилигрима.
Тимур смерил незнакомца взглядом с ног до головы. Помедлив, отломил половину хачапури и молча протянул мужчине.
— Благодарю, но я не голоден, — прошептал тот глухим голосом.
Тимур прищурился, рука с куском хачапури медленно опустилась.
— А что тогда тебе надо?
— Мне нужно в Батуми. Возьмите с собой.
Тимур коротко кивнул в сторону вагонов, где у открытых дверей суетились проводники:
— Иди, договаривайся с ними.
— Отказали, — отрезал старик всё тем же приглушенным голосом.
— Тогда жди следующий поезд, — бросил Тимур, отворачиваясь.
— Следующий будет только завтра, — негромко промолвил тот в ответ.
— Оставь его, Тимур. Не видишь — человек в беде? — встрял я в разговор.
— Беда? — Тимур резко обернулся, вскинув брови. — Какая беда может быть у этого бомжа, кроме отсутствия водки и лишнего рубля?
Незнакомец поднял голову. В его тихом голосе не было обиды — только странное, пугающее достоинство:
— Денег у меня нет, но я не бомж. Я – странник.
Тимур хотел что-то вставить, но я перебил его:
— Раз он сотворен Богом так же, как и мы с тобой, значит, он — человек. Мы не оставим его здесь. Я поговорю с нашим офицером.
Старший лейтенант Дорошенко лишь тяжело вздохнул и не стал возражать. Проводница — молодая женщина с усталым лицом — молча пожала плечами, пропуская нас в тамбур. Я предложил нашему новому спутнику место напротив себя
    Состав вздрогнул и нехотя пополз вперед, оставляя город позади. Скоро за окном поплыли пейзажи Грузии – величественные, будто ожившие кадры старого кино: бесконечные поля виноградников, сады и добротные каменные дома под жестяными крышами. Вдали небо подпирали седые горы. Мир постепенно тонул в сумерках, а вместе с темнотой в душу пробиралась тревога. Что ждет меня впереди?
— Почему ты настоял, чтобы меня подобрали?
Голос странника вырвал меня из задумчивости. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и пристально смотрел на меня. Я оторвался от окна и встретил его взгляд
.— На вашем месте мог оказаться любой, кто пустился в дальний путь. Я и сам знаю, каково это — остаться на перроне с одной лишь мелочью в кармане, — ответил я, стараясь говорить как о чем-то обыденном.
На иссохшем лице моего попутчика мелькнула едва заметная горькая улыбка. Она не коснулась глаз, но изменила выражение лица, добавив ему ту самую человечность, которой, как казалось Тимуру, он был лишен. Незнакомец начинал вызывать доверие.
 — Со мной такое случилось однажды по дороге в Москву, — продолжил я. — На стоянке в Ростове пошел за минералкой для пожилой женщины из моего купе и опоздал на поезд. Представьте: чужой город, ни одного знакомого, а я в одних шлепанцах и спортивках, в кармане — жалкая горсть мелочи. И никакой надежды когда-либо увидеть свой чемодан.
— И что же помешало вовремя вернуться? — тихо спросил он.
— На перроне воды не нашлось. Пока бегал, искал — состав ушел.
— Но ты же мог объяснить всё старушке и никуда не ходить.
— Ей было плохо... Думал, успею. И ведь успевал! Просто прямо передо мной проводница закрыла дверь. Сколько я ни кричал, сколько ни показывал, что вода для больной, она с каменным лицом, будто истукан, смотрела сквозь меня, пока поезд не тронулся.
Странник внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде проскользнуло легкое одобрение.
— Это редкая черта — уметь чувствовать чужую беду через свою собственную. Ты рано этому научился.
— Учитель у меня был хороший, — коротко бросил я.
— Я так и понял. В твои годы обладать такой мудростью — редкость. К этому не приходят через один лишь опыт, хотя, судя по твоему лицу, ты из тех, кто привык много думать. Одного я не понимаю… — он сделал паузу, и в вагоне стал слышен только мерный, усыпляющий стук колес. — Почему ты идешь в армию так поздно? Тебе ведь не восемнадцать и не двадцать лет. По годам ты явно старше этих ребят, а по уму — и вовсе зрелый человек.
 Я удивился его проницательности. По моему телу пробежала дрожь. Стараясь сохранить самообладание, спросил:
— Мне не восемнадцать, а все двадцать три. Но как вы узнали? Мы ведь едва знакомы.
— Если судить по глазам — хотя они у тебя сейчас потухшие — тебе и восемнадцати не дашь. Но выдает морщина на лбу. Она пролегла так глубоко, что обнажает не только возраст, но и зрелость, которая тебе явно в тягость.
— Вы сказали про мои глаза… — я замялся.
— Не беспокойся, — мягко перебил он. — Они снова зажгутся. Просто сейчас в них пустота, но это временно.
— Я не об этом. Вы улыбнулись, когда я сказал, что на вашем месте может оказаться каждый. Но ваши глаза… они не изменились. Остались такими же мертвыми. Значит, вы улыбались без чувств? Просто маска?
Мой собеседник едва заметно наклонил голову.
— Не всегда взгляд выдает истинные чувства, мой друг. Иногда он — лишь занавес.
После этих слов воцарилась тяжелая, глухая тишина. Казалось, даже поезд стал идти тише.
— Я слишком долго смотрю на этот мир, — прервал он молчание. Голос его стал суше. — Мои глаза просто изношены. Не старайся прочесть в них что-либо.
— Но вам же на вид не больше пятидесяти пяти! — не выдержал я. — Моему другу Абати больше ста лет, но его глаза ясные, живые. По ним я сразу вижу, когда он гневается по-настоящему, а когда лишь притворяется, чтобы проучить нас.
— Почему ты так прикован к моим глазам? — спросил он, и в этом вопросе мне почудилась некая тайна.
— Не знаю… — я отвел взгляд к окну. — Мне кажется, я их уже видел. Когда-то очень давно.
— Может быть, — уклончиво согласился он. — А теперь скажи: какая боль погнала тебя по этой дороге? От чего ты бежишь в солдаты?
Я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой комок.
— Можно я не буду отвечать?
— Ты уже ответил, — в его голосе зазвучала уверенность. — В твоем возрасте сорваться с обжитого места юношу может заставить только одна причина –предательство. И предать могла только девушка, которую ты любил. Твое чувство к ней было святыней, а она… она не просто разрушила его, но и осквернила. Разве не так?
Я промолчал. Он читал меня, как открытую книгу…
— Как вы можете решать за меня, если я ни слова не сказал? — спросил я, пытаясь вернуть ускользающее самообладание.
— Молчание говорит о многом.Неужели твой учитель не научил тебя читать тишину?
Я медленно покачал головой.
— А как… как Вы догадались? И как этому научиться?
— Никогда не задавай два вопроса сразу. Это нарушает порядок мыслей, — отрезал он. — Когда я спросил о причине, ты не просто отвернулся к окну. Я заметил, как ты непроизвольно сжал левое плечо. Ты пытался удержать физическую боль — у тебя кольнуло в сердце. Это был спазм, вызванный образом, всплывшим в памяти.
— Но это мог быть кто-то из близких! — возразил я, цепляясь за последнюю возможность скрыть правду. — Мать, отец, сестра… Кто угодно.
— Нет, — отрезал он. — Если бы ты потерял кого-то из родных, боль была бы другой: тяжелой, давящей, но открытой. Ты бы не стал её прятать. Напротив, ты бы выплеснул свое горе, ища сочувствия. Но ты промолчал и отвел взгляд. Так прячут только позор и измену. Так прячут рану, нанесенную той, которую любил больше самого себя.
Странник замолчал, глядя мне в глаза и давая время осознать причину его проницательности. Я отвернулся. За окном снова мелькали огни придорожных фонарей, иногда сливаясь в сплошную полосу.
— Запомни: иногда молчание кричит громче слов, — негромко произнес он. — Но не отчаивайся. Два года службы затянут твою рану. Ты вернешься домой другим, и когда увидишь её снова, первое, о чем подумаешь: «Неужели она стоила того, через что мне пришлось пройти?». Но, скажи мне, неужели ты, отдаваясь чувству, совсем не замечал признаков неизбежного? Неужели в её словах, в мимолетных взглядах не проскальзывало то, что она тебе не пара?
Я снова покачал головой.
— Давай разберемся, — предложил он, и в его голосе впервые послышались нотки участия. — Когда вы познакомились?
— Два года назад. Я приехал домой на каникулы, и друзья потащили меня на вечеринку. Она сидела среди девушек и подчеркнуто сухо отказывала всем, кто пытался с ней заговорить.
— Кто из вас двоих заговорил первым?
— Она... Я не собирался ни с кем знакомиться, просто сидел и наблюдал, как друзья перекидываются шутками. Потом она спросила, зачем здесь гитара, если на ней никто не играет. Меня попросили спеть. Я выбрал Окуджаву — «Виноградную косточку». Знаете, ту, про синего буйвола и золотую форель… Она долго смеялась.
 Мой собеседник задумчиво коснулся пальцами виска.
— У тебя должен быть неплохой голос… Но почему она смеялась над такой песней?
— Сказала, что не может представить себе синего буйвола. Что это глупость какая-то.
— Вот и ответ. Не каждому дано видеть синего буйвола. Это доступно лишь сердцу, способному к созерцанию. Она влюбилась в твоё лицо, в твой голос, но ты ждал, что она полюбит твою душу. И из-за этой старой как мир истории ты покидаешь родину, к которой привязан корнями?
— Она решила вернуться к себе домой, — я осекся. — Написала мне письмо...
— Оно с тобой?
 Я помедлил, а затем медленно достал из внутреннего кармана сложенный конверт и положил перед ним на стол.
— Ты доверяешь мне то, что принадлежит только вам двоим? — спросил он, глядя на письмо, но не притрагиваясь к нему.
— О содержании этого письма знает еще одна женщина и тот парень, который нагрубил вам на перроне.
— Женщина — ваша общая подруга? — быстро уточнил он.
— Нет. Её учительница. Она помогала ей писать, а может, и сама всё это присоветовала.
— Тогда всё ясно, — незнакомец взял листок и пробежал по нему глазами. Закончив читать, он бережно сложил его в конверт и положил передо мной.
— Ты не должен возвращаться к ней, — сказал он тихо. — Никогда. Иначе не она станет твоей рабыней, а ты ее рабом. Стоит вам в будущем хоть раз поссориться, как весь мир — от соседей до случайных прохожих — узнает, как легко тебя сломала та, что уже однажды предала. Ты станешь для неё не мужем, а добычей. Не позволяй женщине, которая тебя разрушила, распоряжаться твоим будущим. Ты достоин иной спутницы.
Странник замолк, глядя на меня своими «изношенными» глазами.
— Тебе кажется, что ты понес страшную, невосполнимую потерю. Но это не так, — он качнул головой. — Запомни: никогда не бойся кого-то потерять. Твое от тебя не уйдет, а то, что тебе действительно нужно, Творец не отнимет. Уходят лишь те, кого Он посылает нам для горького урока. Остаются же те, кого Он сам вписал в твою судьбу.
Поезд резко качнуло на стыках, и дежурное освещение в проходах погасло. В темноте голос странника, казалось, прилетел из глубокой древности:
— Перед тобой открыта новая дорога. Это начало жизни с иными смыслами, которые ты сейчас даже не в силах вообразить. Но… — он сделал паузу, и на его лицо вернулась тень беспристрастности, — ты всё равно не поймешь этого сейчас. У тебя горячее сердце. Оно всё еще тянет тебя назад. Но ты не оглядывайся... Я не нашел в письме этой девушки искреннего раскаяния. Она хочет лишь одного — собственного покоя.
Он замолчал, а затем, словно вспомнив нечто крайне важное, произнес совсем другим тоном:
— Ты должен идти дальше, не оглядываясь назад, как бы не кричало твое сердце. Вспомни, что случилось с той, которая обернулась назад несмотря на запрет ангела, если не хочешь превратиться в соляный столб.
– Вы о жене Лота?
– Да, мой друг.... Ты должен выжечь в своей памяти эти слова: «Спасай душу свою; не оглядывайся назад».
Он откинулся на перегородку и закрыл глаза. Я молча взял письмо и вышел.
В холодном тамбуре, пропахшем дешевым табаком, грохот колес и лязг железа резали слух. Я вытащил письмо из конверта. Тонкий тетрадный лист, исписанный нервным почерком — последняя нить, связывавшая меня с той, которая сорвала меня в дорогу. Я вложил его обратно, так и не найдя в себе сил перечитать.
Открыл крышку мусорного бака, забитого хламом, но тут же замер. Вспомнил слова Виситы: «Прошлое остается с тобой, если оно было настоящим».
— Мое было настоящим, Висита, — прошептал я и захлопнул бак. Выбросить письмо как хлам  означало признать, что и всё, во что верил, было лишь  мишурой.
Я опустил вагонное окно. В лицо ударил сырой ночной воздух. Чиркнул зажигалкой; огонек, дрожа и срываясь на сквозняке, наконец вцепился в край конверта. Пламя жадно поползло вверх, пожирая ставшими бессмысленными слова раскаяния. Листок горел, сворачиваясь в уродливые черные кольца. Когда жар коснулся пальцев, я разжал пальцы. Встречный ветер мгновенно унес светящийся клочок в непроглядную темень.
Закрыв окно, я привалился плечом к дребезжащей двери и закурил, глубоко вдыхая горький дым. По телу разлилась странная, почти пугающая легкость.
«Спасай свою душу. Не оглядывайся назад», — вспомнил я наставление своего попутчика. И, как ни странно, мысль о прошлом впервые за долгие дни и ночи не причинила боли. Оно осталось позади — пеплом, разметанным по дорожной нассыпи.
Я вернулся в вагон. Мой попутчик спал, откинувшись к перегородке. Он наверняка был голоден — да и сам я  вдруг вспомнил, что не ел двое суток.  Я подошел к дремавшему Тимуру.
— Возьму у вас перекусить. Накормлю  своего спутника, — сказал  я, забирая хлеб и колбасу со стола.
— Погоди, — сказал Тимур, проснувшись, и достал из рюкзака сверток. — Вот, возьми. Здесь сушеная колбаса и мясо. Домашняя заготовка, мать собрала в дорогу. Сам тоже поешь.
— А я принесу вам чай, — негромко отозвался Казбек.
Разложив еду на столике, я осторожно коснулся плеча моего спутника:
— Проснитесь. Вы, должно быть, голодны.
Он не возразил. Подождав пока он притупит  чувство голода, спросил:
— Та, кто писала письмо... я никогда её больше не увижу?
 Мой вопрос сорвался с губ прежде, чем я успел его обдумать.
— Та, кто ждала ответа на свое письмо,все равно будет ждать тебя. Но того, кого она ждет унесло вместе с пеплом ее письма больше нет. Он умер. В жизни бывает так, что мы умираем для одних людей и рождаемся для других.
- Но как вы догадались, что я сжег письмо?
- Твои пальцы пахнут гарью, но это не запах табачного дыма.
— Вы сказали: «Спасай свою душу». Вы думаете, это возможно — просто сжечь бумагу и стать чистым?
Он отложил кусок хлеба. Внимательно посмотрел на меня:
— Огонь просто превращает в пепел бумагу. Душу очищает путь. Только что ты сделал первый шаг — перестал цепляться за свою боль.  Но ты не обольщайся: пустота, которая сейчас внутри тебя, — это все  еще не свобода. Это место для чего-то нового. И оно теперь зависит от того, чем ты начнешь его заполнять с этой минуты.
— Скажите мне, человек сам выбирает свою дорогу или наши пути расписаны еще до нашего прихода в этот мир?
Странник не ответил на мой вопрос. Отвернулся к окну.
— Мне всё-таки интересно, почему ты не спросил там, на перроне, кто я? — негромко произнес он.
— Тогда я перестал бы быть самим собой, — ответил я, качнув головой. — Мне нет разницы, кто вы, из какого народа, какой веры, во что одеты, богаты вы или бедны... Для меня вы, прежде всего, человек, который нуждался в помощи. Меня так учили с детства.
Странник едва заметно улыбнулся:
— Значит, я не ошибся. А тебя не удивляет, почему именно вас я попросил помочь, хотя в этом поезде целых восемь вагонов?
— Как-то не подумал об этом.
— Когда вы перекусывали на вокзале, я услышал знакомую речь. Вы ведь вайнахи?
Я удивился.
— Да, я — чеченец, Тимур и Казбек — ингуши. Но откуда вам знакома наша речь?
— Я достаточно долго жил в ваших горах, у пастухов.
— И что же вы там делали? — не удержался я.
— Присматривал за отарой, ухаживал за огородом, хотя от меня этого и не требовали. Не хотел быть приживальщиком.
— Как Фёдор Павлович?
— Если ты имеешь в виду Карамазова, то нет, — странник качнул головой. — Моя вера не позволяет быть таким. Я не простой странник, я – бегун. Слышал про таких?
— Нет, не слышал.
– Я из старообрядцев, принявших страннический обет.
– О таких слышал и читал. Но что привело вас к такому странному пути к Богу?
— В молодости я был инженером на авиазаводе. Однажды, вернувшись из командировки, застал жену с начальником. Кончилось это тем, что меня выставили из дома и лишили работы. Я пробовал судиться, но правда оказалась на стороне сильных. Что оставалось мне? Скитался по вокзалам пока не встретил одного старообрядца. Он и привел меня к своим… Но скитания не прошли для меня бесследно: я тяжело заболел. Хворь никак не отпускала. Мои братья по вере решили, что я не жилец, и однажды вечером вошли ко мне с красной подушкой... Я попросил подождать до рассвета — якобы отмолить грехи. На самом деле я хотел жить. Глубокой ночью я сбежал и из того пристанища, и из города...
— А как вы оказались в ваших горах?
Странник улыбнулся.
— Встретил на вокзале одного человека. Он и рассказал мне о вашей стране и вашем народе. Я не сразу решился, но однажды во сне ко мне пришли три старца и указали дорогу. И тогда я тронулся в путь.
— На поезде или автостопом?
— Нет. Я прошёл всю дорогу пешком... Три месяца...
— А стоило?
— Я нашёл там то, что искал. Те люди, у которых я жил, не спрашивали меня, кто я и какая судьба привела меня к их кошарам. Они были как ты — приняли меня без вопросов.
— Почему же вы ушли?
Странник тяжело вздохнул.
— Я был счастлив и впервые за долгие годы дышал свободой. Мне не нужно было прятаться от людей. Пастухи, у которых я нашёл пристанище, были мусульманами, но не такими, как их показывали в фильмах про басмачей. Они не спрашивали, какой я веры, что меня привело к ним, не спрашивали даже имени. Я сидел с ними за одним столом, спал под одной крышей, ел то, что ели они.
Мне это казалось странным. Когда я не выдержал и спросил, почему они не интересуются мной, самый старший ответил, что гость — от Бога, а плохого человека к ним в эти горы Он не пришлёт.
— Но тогда почему вы покинули этот рай?
— Это было в начале прошедшего лета. Сначала объявились геологи. Они ходили по горам, что-то искали. Затем случилась беда. В тот день я ушёл с рассветом собирать травы и забрался на гору, что нависает над озером. Там я наткнулся на каменные развалины древних башен. Меня поразило, в каких суровых условиях жили там люди. Но ещё больше поразила их внутренняя сила. Они забрались в эту поднебесную высь и жили в суровых условиях только ради одного — чтобы не потерять свою дорогу к Богу. Услышав крики, я подошёл к краю обрыва. Я увидел, как к нашей хижине нагрянули милиционеры с автоматами и стали уводить моих друзей. Я подумал, что они пришли за мной, и крикнул что есть силы: «Отпустите их! Я спущусь к вам!» Но их не отпустили, а несколько человек побежали в мою сторону. Я понял, что не мою душу пришли, и ушёл только мне знакомыми тропами...
— Спускаясь с гор, я зашёл к знакомому пасечнику. Он жил на поляне среди глухого липового леса в стороне от большой дороги. Я рассказал ему всё, что видел, стараясь не упустить ни одной детали в надежде, что он передаст людям в долине правду о том утре.
Странник на мгновение замолчал
— Больше всего на свете меня страшит, что те, кто приютили меня, могут подумать обо мне, что я их предал. Ведь я остался на воле, а они за решеткой. Эта мысль временами сжигает меня адским пламенем. Нет в моей вере греха страшнее предательства гостеприимства. И для моей души, истерзанной вечным бегством от дьявола, стать Иудой означало бы потерять последнюю надежду на спасение.
Я смотрел на него и видел, как дрожат его плечи. В его глазах была не просто усталость, а та самая «хворь», о которой он обмолвился вначале своей исповеди – только теперь она была не телесной. Это была болезнь души, излечить которую не дает совесть.
— Пасечник молча выслушал меня, — продолжил странник. — Он подал мне кусок хлеба, лук, чеснок, кусок бараньего сала и головку творога, завернутые в белую холстину, и сказал: «Иди с миром, люди услышат твою правду. Я позабочусь об этом"… Но покой… покой так и не вернулся ко мне. С тех пор я снова странствую…
— Вы не стали предателем, — тихо произнес я, когда он закончил. — Раз говорите, что жили у озера, тогда я знаю эти места. И про вашу историю тоже слышал. Тех пастухов оттуда просто выселили. Эти места закрыты для постоянного проживания. После возвращения из депортации, нашим людям не разрешили вернуться в свои дома и расселили на равнине.
Странник вскинул голову, вглядываясь в мое лицо с надеждой:
– Это правда?
— Да, правда. Я сам был в тех краях в августе. И пасечника вашего видел. Только он теперь не в липовой роще, а выше, в верховьях, где две речки сливаются в одну. Он перенес туда свои ульи и собирал мёд с горного разнотравья.
Я замолчал, глядя на то, как меняется лицо странника. Оно словно оттаивало: глубокие складки у рта разгладились, а плечи, наконец, перестали дрожать.
— Бог услышал мои молитвы… — выдохнул он, и в глазах его блеснули слезы. — Он направил меня к тебе. Теперь я буду молиться за тебя до конца своих дней.
Поезд начал замедлять ход. Стук колес стал ленивым, тяжелым, а за окном, разрывая ночную тьму, поплыли тусклые огни перрона.
– Кабулети, - раздался сонный голос проводницы. – Остановка – 20 минут.
Странник поднялся.
– Мне выходить. Прощай. Не провожай меня.
— Счастливого пути — сказал я, стараясь скрыть волнение. — Жаль, что мы больше не увидимся.
Странник мягко улыбнулся.
— Это ведомо только Богу, — ответил он, качнув головой. — Не мы, решаем, сойдутся ли наши дороги снова в этом мире.
— Значит, всё-таки не мы выбираем дороги жизни? — спросил я, глядя, как он делает шаг к выходу.
— Ты сам уже ответил на свой вопрос, — тихо произнес он обернувшись. — Не мы выбираем дороги, но они делают нас такими, какими мы становимся в конце пути.
Странник ушел. В вагоне воцарилась тишина — все спали.
Не выдержав ее гнета, я вышел на перрон. Ночной воздух, влажный и колючий, сразу ударил в лицо, заставив съежиться. В тусклом, дрожащем свете далеких фонарей я заметил знакомую сгорбленную спину — странник медленно брел к вокзалу по пустому перрону.
— Погодите! — окликнул я его.
Он замер и неохотно, словно через силу, обернулся.
Я стянул с себя шерстяной свитер и протянул ему:
— Возьмите, пожалуйста. Там, куда я еду, его всё равно отберут. А впереди зима...
Странник молча посмотрел на свитер, затем перевел взгляд на меня. Принял вещь, и я почувствовал тепло его рук.
— Благодарю… — тихо произнес он. — Как тебя зовут?
– Дерс.
— Береги душу, Дерс, но не забывай и о разуме. Только так дьявол не сможет сбить тебя с пути, предписанного Богом.
— А как вас зовут?
— Савватий.
— Но у вас же было до крещения имя, которое дали отец с матерью?
— Да, Михаилом меня звали.
— Вернитесь к людям, Михаил.
— Добрый ты человек, Дерс, но Михаил умер в ту ночь, когда для него рухнула святость мира людей. Я не сказал тебе всего... Тот начальник, которого я нашел в своем доме, вернувшись из командировки, был моим единственным другом. Нет больше Михаила. Теперь есть только Савватий, и путь его лежит в стороне от людских дорог. Прощай…