Элизабет

Это был странный период. Мы с мужем балансировали на грани развода. Питер выстудил меня насквозь, как пустую квартиру. Холод был не снаружи, а внутри, в самом центре, где раньше билось что-то тёплое.
Слишком рано поженились, совсем детьми, на волне безудержного секса. И не понимали, что делать в браке, когда секса хочется всё меньше. А говорить было особенно не о чём.
Мы вяло переругивались, но всё больше жили как соседи по квартире. Сексом мы не занимались. Я краем глаза увидела смс, что получил мой муж: «Котик, ты такой горячий». Но меня это не расстроило. И, видимо, сексом не занималась только я. Но и на это было плевать.
Я мечтала о том, чтобы строить карьеру. А замужем мне не понравилось.
Я ездила на работу через весь город, стояла в пробках, слушала «Радио Максимум». Мне нравились передачи, когда звонят на радио и передают привет. И я думала: вот какой-то человек тоже, может, стоит в пробке, как я. И звонит на радио. И скучает по кому-то. Мне было некому передавать привет. Даже если бы я дозвонилась. Но всё равно это время наедине с собой было лучше, чем с мужем.
Мы ездили за продуктами в гипермаркет. Тогда ещё доставки не было. И мы молчали. Всё время. Я подкручивала громкость радио. И думала о том, что с этим человеком мы протрахались весь медовый месяц в Милане. Никуда не ходили, ничего не увидели. И ведь искрило. Хотелось. Я была так счастлива, что однажды от переполнивших чувств открыла окно в отеле с видом на собор Duomo di Milano и закричала во весь голос: «Я счастлива!» И русские голоса туристов внизу мне прокричали: «Ура!»
Я помню, как тогда любовалась мужем. Высокий, красивый, мужественный, с серыми глазами. И как на него обращали внимание женщины. А я не ревновала. Я так им гордилась. Целовала его. Говорила ему, как он хорош и как мне повезло.

И детей не было. И быт особо не давил, оба зарабатывали. Но секс стал скучным. И разговоры.
Машину я ставила на парковку. Мой номер был 185. Мой сосед приезжал со мной одновременно — 186. На сером кроссовере «Вольво». Мой кроха-«Ниссан» был раза в три меньше, чем эта махина. И мы перебрасывались парой фраз. Типа «погода мерзкая». Ну, в Питере какая ещё бывает погода. Тема неисчерпаемая.
Однажды он спросил моё имя. Я дала ему визитку.
— Елизавета Петровна? Я буду звать вас Элизабет.
Я пожала плечами. Хозяин — барин.
— А меня зовут Алексей Михайлович.
Я снова пожала плечами.
Он был изящный. Высокий. По сравнению с моим «кабаном»-мужем казался хлипким. Не мой типаж. Прямая компенсация, — мелькнуло у меня. Хрупкий мужик на здоровенной машине. Ну, понятно, зачем ездить на такой громадине.
— Вы, Элизабет, занимаетесь рекламой?
Я кивнула.
— А я продаю машины.
Я ответила: «Ну, если я решу поменять машину, то сразу к вам. Но это вряд ли».
— Вряд ли поменять? Или вряд ли ко мне?
— Вряд ли поменять. Я планирую развод.
Он вздохнул: «Брак — мрак. Дважды там был».
Я снова пожала плечами. Дежурная фраза. И правда, лучше и не скажешь.
Мы оба задымили.
— Вы выглядите решительной девушкой, Элизабет. Разводитесь смело, вам понравится. Случайные связи, отсутствие обязательств — одни плюсы.
— Надо же, — сказала я, глубоко затягиваясь. — Ну, значит, впереди меня ждёт великолепная жизнь.
Так я сидела в машине каждый вечер подолгу, чтобы не идти домой. И он, мой сосед, приезжал и пытался меня разговорить. Иногда под настроение я с ним болтала. Иногда — нет.
В ту пору меня волновали несколько вещей.
Наша с мужем общая собака, такса Моби. Не в честь мобильников, а в честь музыканта. Когда мы ругались, он, муж, уверял, что собаку мне не отдаст. Да я и сама понимала, что с моим графиком работы я ухожу рано и прихожу поздно. Муж, работавший ближе к дому и с более свободным графиком, был для Моби лучшим хозяином. И я ненавидела себя за эту мысль, потому что любила пса до спазмов в горле. Но он был абсолютно безумен. Оставшись один, выл, лаял, скулил и рвал всё, что видел. В компании мужа лояльно относились к собакам на работе, и он часто брал его в офис. И по уму, по уму, я должна была его оставить. Но я не представляла, как я лишусь своей любимой таксы, своего мальчика. И это заставляло меня тянуть с решением.
И второе — мой начальник на работе. Василий Первачов. Василий Первый. Мой личный кошмар. Он был лыс и имел длинную чёрную бороду, призванную компенсировать отсутствие волос на голове. Он был похож на Карабаса-Барабаса. И, к сожалению, из всего женского коллектива он выбрал меня.
Он постоянно вызывал меня на пятиминутки тет-а-тет, которые растягивались на час. Он закрывал жалюзи в своём кабинете, когда я заходила. Он внимательно читал все мои отчёты, концентрируясь на каждом слове. «Вот тут слоган, Елизавета: „Свобода — это то, ради чего можно умереть“. Ради чего вы бы умерли?» Странный вопрос. Ну, не ради же тринадцатой зарплаты и годовых бонусов. «Ради спасения своего ребёнка», — однажды вырвалось у меня. Он замер, и в его глазах промелькнуло что-то человеческое, почти растерянное. Но через мгновение привычный маслянистый налёт вернулся в его взгляд. «Сильный мотив. Но слишком… бытовой для рекламы». И снова провёл языком по нижней губе. Этот звук — влажный, причмокивающий — сводил меня с ума. Нет, я, возможно, была бы и не против подискутировать, отнюдь, если бы оппонент не смотрел на меня в упор, не совершал этого мелкого, отвратительного ритуала и не заставлял меня думать о его бороде в самых неподходящих контекстах.
И он постоянно намекал: «Погода какая, Елизавета, а мы тут с вами сидим в офисе. Совещаемся». «Не сиди», — думала я. «А давайте, Лиза, в следующий раз разнообразим и проведём пятиминутку в кофейне».
Как-то раз, выходя от него, я почувствовала, как сжались плечи от долгого напряжения. Его кабинет, с наглухо закрытыми жалюзи, пахший дорогим кофе и пылью с бумаг, начинал казаться мне камерой с мягкими стенами. И в тот момент я поняла, что он не просто ждёт моей слабости — он получает удовольствие от самого процесса ожидания, от этой тихой, удушающей игры. И мне вдруг стало не столько противно, сколько жутко от осознания, что я — часть этого больного ритуала.
Порой… порой я думала: может, так и проще. И если бы не его борода… Господи, эта борода снилась мне во сне. И она была ужасна. Я не могла представить, что целуюсь с этой бородой. И что она скользит по моему телу, если бы он целовал меня. Я представить бороду и мой клитор вместе было совершенно отвратительно. Несовместимые величины.
И уходить я не хотела. Платили мало, зато работа была интересная и отличный коллектив. Как семья. Кроме чёртова Василия. Но я надеялась, что он переключится на кого-то другого. И забудет обо мне.
И в данном контексте — с мужем дома, Васей на работе, безумным псом Моби — в моё уравнение сосед по парковке не вписывался. Ну, я понимала, что он флиртует со мной. Но что? Свидание в дешёвом или дорогом ресторане, где я пару часов буду слушать, какой он молодец, и кивать. Потом, может быть, секс. Если хороший — то ок, можно повторить. А если ужасный? А нам ещё стоять рядом на парковке…
Дома муж вёл со мной войну. Осадную. Думаю, он мечтал, чтобы я уехала из квартиры его бабушки, в которой мы жили. И хотел остаться жертвой. Не тем уродом, что выгнал жену, а тем, кого бросили. Я слишком хорошо его знала. И он меня.
Он ходил за мной по пятам и бухтел: «Вот утром ты посуду не вымыла, а к тарелке присохли яйца, и потом такую посуду не отмыть, а ещё и тараканы заведутся». Я спокойно объясняла, что проспала и просто не успела. «Но завтра прослежу. Простите, барин». И он унимался. Он критиковал всё. И мои книги, и мои парфюмы, и мою обувь, и что от меня так много шума, и я занимаю так много места.
И я смотрела на его лицо. Такое красивое, такое любимое когда-то лицо. На его пухлые губы, которые целовала я и которые целовали меня. И с этих губ слетали мерзкие, пошловатые, бытовые обвинения. И я не знала, то ли плакать, то ли смеяться. Мне хотелось трясти его и кричать: «Незнакомец! Что ты сделал с моим мужем? Ты его съел? Где тот мальчик, которого я полюбила?»
Иногда, уже засыпая, я ловила себя на мысли, что скучаю не по нему, а по иллюзии нас, которую мы вместе когда-то создали. И эта иллюзия казалась мне теперь более реальной, чем сам муж, храпящий рядом.

Раньше ему было плевать на всё на этом свете, кроме меня. Мы с Марком познакомились на вечеринке по поводу сбора выпускников. Мы все собирались у Кости в его огромной профессорской квартире на набережной Невы. И туда набилось куча народу. Наша параллель. Не все девяносто человек, конечно, избранные. Плюс Костины друзья. Было громко, шумно, дымно. Я вышла на балкон курить и смотрела в воду. Мне было скучно. Мою школьную подружку женатый любовник повёз в Турцию, а искать знакомых в кромешном дыму и рёве музыки не хотелось.
И на балкон ко мне вышел он. Марк. Мой будущий муж. Высокий, красивый, спокойный, с пухлыми губами и большими глазами. И нет, я не втрескалась в него с первого взгляда. Он, конечно, уверял, что сразу всё понял, что мы поженимся. Но, думаю, врал.
И у нас начался роман. Красивый роман как у всех взаимно влюблённых. Цветы свечи признания обещания путешествия много секса и наконец свадьба. После которой все медленно пошло не так. Он как будто заполучив меня своей женой выдохнул натянул треники и дырявые тапки и перестал стараться.
Так я и дошла до такой жизни, бухтящий муж, работа, собака, начальник и сосед, который все активнее пытался меня склеить. А я все так же продолжала строить из себя дурочку.
Тот вечер, вечер дня моего рождения, начался с тихого стука в стекло. Не настойчивого, а будто проверяющего: «Ты ещё там? Ты жива?».
Я опустила стекло. Передо мной стоял Алексей Михайлович, но не в своём обычном образе делового продавца машин. На нём была тёмная дутая куртка, шапка-ушанка, и в руках он держал не папки, а большой, чуть помятый бумажный пакет.
«Выходи, Элизабет, – сказал он, и в его голосе не было ни намёка на флирт. – Твоя смена закончилась. Пора в увольнение».
Я, не спрашивая, куда и зачем, вышла. Он молча открыл дверь пассажира своего серого исполина. Внутри пахло не кожей и не кофе, а… мандаринами и ёлкой.
«Садись. Едем далеко», – сказал он, садясь за руль. Из колонок полилась тихая, знакомая до слёз музыка – саундтрек к старому фильму «Амели». Та самая, волшебная и немного грустная.
Мы ехали молча. Он молчал. Я молчала.
Он просто вёл машину сквозь вечерний Питер, который постепенно превращался из серой рабочей паутины в чёрно-золотую шкатулку с огнями. Я прижалась лбом к холодному стеклу и просто смотрела, как проплывают огни фонарей, витрин, фар. Впервые за долгие месяцы в голове не было мыслей. Был только этот тёплый кокон, музыка и чувство, что меня куда-то везут, и мне не нужно принимать решений.
Мы приехали к входу в Летний сад. Он был закрыт. Алексей Михайлович выключил двигатель, повернулся ко мне и сказал: «Первое правило побега – нужно нарушать правила. Но тихо». Он обернулся, достал с заднего сиденья два термоса и тот же помятый бумажный пакет. «Пойдём».
Мы обошли ограду и нашли ту самую калитку у Чайного домика, которую все местные знают – она никогда не закрывается насовсем. Он просунул руку, щёлкнул засовом изнутри, и мы оказались в абсолютно пустом, тёмном, спящем Летнем саду. Деревья, теряющие последнюю листву, скелеты фонтанов, бесконечные аллеи, уходящие в ночную мглу. И ни души. Только мы, да ветер, шуршащий под ногами опавшей листвой.
«Боишься?» – спросил он шёпотом.
Я покачала головой. Я не боялась. Я чувствовала себя девочкой, забравшейся ночью в запретный парк. Он разлил из термосов в крышки что-то пахнущее корицей и яблоком. Это был глинтвейн. Он был обжигающе горячим и сладким. Глинтвейн обжигал ладони, но тот каменный холод внутри не отступал. Он был тише, но все ещё там. Мы пили его, сидя на холодной каменной скамейке, смотрели на тёмные воды Фонтанки и молчали. Это молчание было не неловким – оно было полным. Как будто весь накопленный за годы брака словесный шум наконец выветрился, и осталась только эта тихая, мокрая, прекрасная ноябрьская ночь.
Потом он встал, протянул мне руку. «Дальше».
Мы шли по аллеям, и он вдруг начал рассказывать. Не о себе, не о машинах. Он рассказывал истории. В которых Пётр I якобы посадил дуб, который до сих пор ищут садовники. Где одна бедная фрейлина в XVIII веке назначила свидание офицеру, а он не пришёл, и с тех пор её призрак в тумане спрашивает у одиноких прохожих: «Вы не видели моего Георгия?». Он говорил тихо, в такт нашим шагам, и сад оживал. Это были не экскурсионные факты, а городские легенды, которые знают только свои. Я слушала, и мир вокруг переставал быть просто парком – он становился местом, полным тайн и прошлой, почти забытой романтики.
Когда глинтвейн закончился, мы вышли через ту же калитку. Следующей остановкой стала крыша. Обычная крыша его старого бизнес-центра на Петроградской, где был его офис. Он провёл меня через тёмный подъезд, потом по лестнице службы, отпер тяжёлую железную дверь – и мы вышли под небо.
Отсюда город был как на ладони. Иллюминация мостов, купол Исаакия, огни Васильевского острова. И прямо над нами – разрыв в тучах и несколько ярких, ледяных звёзд. Он достал из своего  пакета маленькую картонную коробку. В ней оказались пончики. Холодные, видимо, купленные по дороге и бережно сохранённые, посыпанные сахарной пудрой. И   бутылку шампанского с нарисованной совой на этикетке.
«Теперь – можно», – сказал он, откупоривая её с тихим хлопком. Мы пили шампанское из пластиковых стаканчиков, ели пончики, и сахарная пудра оставалась на губах. Мы не чокались. Мы просто пили, смотрели на город и иногда перекидывались короткими, обрывочными фразами.
«Красиво».
«Да».
«Холодно».
«Зато звёзды видно».
Он не спрашивал про мой брак. Не спрашивал, почему я плачу в машине. Он просто был рядом, создавая это параллельное пространство, где не было ни прошлого, ни будущего, ни обязательств. Был только этот момент: крыша, шампанское, пончики, звёзды и мужчина, который знает, как влезать в закрытые сады и где купить те самые пончики.
Перед тем как начать спускаться, он  вытащил из пакета маленький сложенный бумажный фонарик.
«Это уже вне закона, – сказал он, – но в день рождения можно».
Он поджёг его, и мы вдвоём держали лёгкую бумажную конструкцию, чувствуя, как она наполняется тёплым воздухом и рвётся вверх. Потом отпустили. Он медленно поплыл над крышей, набирая высоту, превращаясь в маленькую дрожащую точку света, а потом и вовсе растворился в чёрном небе, унося с собой всё плохое, что было в этом году.
На обратном пути в машине я уснула. Не тревожным, а глубочайшим, детским сном. Он разбудил меня уже на парковке, легонько тронув за плечо.
«Элизабет. Приехали».
Я открыла глаза. Было уже далеко за полночь. Я посмотрела на него. На его лицо, на котором сейчас была усталая, добрая улыбка.
«Спасибо, – сказала я, и это было единственное слово, которое пришло в голову.
«Не за что. С днём рождения».
Он вышел, обошёл машину, открыл мне дверь. Помог выйти. И перед тем как я пошла к своей машине, он притянул меня к себе, крепко прижал и прошептал мне в ухо:
«Чтобы помнила, что иногда мир может быть волшебным. Даже в ноябре. Даже в Питере».
Я села в свою машину, и долго сидела, не заводя мотор. Я смотрела сквозь лобовое стекло и чувствовала, как внутри тает огромная, многолетняя льдина. Это была не влюблённость. Это было напоминание. Напоминание о том, что где-то существует другая реальность. Где есть мужчины, которые водят в закрытые сады, кормят пончиками на крыше и запускают фонарики в твою честь. Где можно быть просто человеком, с которым интересно провести ночь, не требуя ничего взамен.
И этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы наутро, слушая бухтение Марка, я не почувствовала привычного кома в горле, а подумала: «Нет. Так больше не будет». Достаточно, чтобы на «пятиминутке» у Василия я, глядя на его бороду, не съёжилась, а вдруг ясно представила ночное небо над крышей и сказала: «Василий Олегович, давайте вести протокол встреч. И открыть жалюзи, у нас же не тайное общество».
Я не нашла мгновенных решений. Но я нашла точку опоры внутри себя. Ту самую, с которой начинается путь к себе настоящей. А когда ты начинаешь этот путь, всё остальное — работа, быт, даже судьба безумной таксы — так или иначе, но встаёт на свои места.
Но главное — этой ночи оказалось достаточно для нас с Алексеем. Мы не стали играть в долгие ухаживания. Мы просто начали жить вместе. Мой уход из квартиры мужа прошёл тихо и буднично. Он молча наблюдал, как я складываю вещи, и в последний момент вдруг сказал: «Моби будет скучать». В его голосе не было злорадства, только усталость. «Он уже скучает», — тихо ответила я, глядя на таксу, прижавшуюся к ноге мужа. Это было первое честное перемирие между нами за долгое время. Я переехала к Алексею, забрав свой чемодан и не собаку, а острую, физическую боль от её отсутствия. И право воскресных прогулок, во время которых Моби визжал от восторга, но каждый раз уверенно тянул поводок обратно к подъезду Марка — к своему дому, к своему хозяину.

И я наконец-то поняла, что значит — быть любимой. Не на словах, не в обещаниях, а в мелочах. В том, как он молча ставил чашку кофе мне на тумбочку, когда я работала допоздна. В том, как через пару дней на моей связке ключей от «Ниссана» появился новый брелок. Крошечный, грубо вырезанный из дерева силуэт таксы. «Нашёл у резчика на Разъезжей, — сказал он. — Подумал — твой». В том, как он однажды, не говоря ни слова, привез с работы домой маленький, уютный коврик и постелил его рядом с моим рабочим столом — «чтобы ноги не мёрзли, Элизабет». И вот тогда, впервые, я почувствовала, как тот каменный холод внутри наконец дрогнул и начал таять. Не от громких слов, а от этого дурацкого коврика и деревянной собаки, которая стучала о мои ключи, напоминая, что моё горе — мое, но мой путь — теперь наш.

Мы не строили воздушных замков. Мы строили обычную жизнь. Которая иногда, по вечерам, всё так же могла превратиться в маленькое приключение. То мы ехали есть хот-доги на набережную в три часа ночи, то он находил какую-то заброшенную дачу в Карелии, и мы ехали туда просто так, чтобы посмотреть.
И как-то раз, уже через год, я спросила его, почему он всё это устроил в тот день – Летний сад, крышу, фонарик. Он пожал плечами, чистя картошку: «Ты выглядела как человек, который забыл, что у него есть день рождения. А это неправильно. Все заслуживают волшебства в свой день. Хотя бы раз».
И ещё я наконец-то поняла, что значит — просто быть. Не строить из себя счастливую, не доказывать, что всё идеально. А просто быть. Он не оказался принцем на белом коне, который решил все мои проблемы одним взмахом кредитной карты. Он был просто человеком. Человеком, с которым было тихо, спокойно и интересно. Который мог устроить вечер-побег, а мог и просто молча смотреть сериал.
Я не строила планов. Я просто жила. И в этой жизни обнаружились простые вещи, которые и были счастьем. Чашка кофе утром, сделанная его рукой. То, как он, не спрашивая, поправлял сбившийся на мне воротник, прежде чем я выходила из дома. Общее молчание в машине, которое больше не было тягостным, а было мирным.
А наши машины — мой красный «Ниссан» и его серый «Вольво» — так и остались соседями на парковке. 185 и 186. Это уже не было символом начала или надежды. Это был просто факт. Мы стояли рядом. Каждый вечер. И быть вместе стало нашим выбором. Просто потому, что нам было тихо. А тишина, как выяснилось, и есть та самая, единственно честная форма счастья. И этого оказалось больше, чем достаточно.