ИИ. Лев Толстой -2

Лев Толстой -2

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)

Мой текстик:

«Как, этот поворот в маршруте не обозначен, не предусмотрен?! Нет, всё, поворачиваем назад, а то я буду нервничать. Уже себя призраком чувствую, моя жизнь в этих темных и скользких местах не стоит ни копейки - возьмут меня за компанию или нет, укокошат за компанию или разберутся, что я тут не при чем, заедем мы в тьмутаракань или же на пьяную свадьбу, где трое танцуют с ножами - гадать не хочу. Непродуманно с дураками связался! Смеетесь, будто до старости доживете…»

----



Пародии ИИ в стиле Льва Толстого

1

Семён Иванович, душа которого в сию минуту пребывала в том смятенном и мелком состоянии, когда все жизненные явления кажутся непреодолимо враждебными и лишёнными малейшего смысла, произнёс эти слова с тем особенным раздражением, которое рождается из смеси страха, досады и внезапно осенившего сознания собственной ничтожной глупости. Мысль его, блуждая подобно перепуганной мухе по стеклу непонятного обстоятельства, не могла остановиться ни на чём, кроме унизительного и горького ощущения полной зависимости от воли и, что ужаснее, от разума других людей.

«Да, — думал он, с отчаянием всматриваясь в мутную, бесконечную тьму за стёклами кибитки, — вот она, подлинная цена моей жизни. Не та великая, таинственная жизнь духа, о которой говорили мудрецы, но эта жалкая, телесная, скользящая по грязному просёлку в неизвестность. Она не стоит ныне и медной полушки. Ибо что есть она теперь? Предмет случайного торга между пьяной удалью этих людей, в общество которых я так легкомысленно отдал себя, и теми дикими, тёмными силами, что обитают в сей ночи и в глухих углах человеческих душ».

Он ощущал себя призраком, бледной и нерешительной тенью, затерявшейся среди плотной, грубой материи бытия. Возьмут ли его за компанию к веселью или к разбою? Укокошат ли за компанию или, быть может, снизойдут до рассуждения? Вопросы эти, жужжа, вертелись в его воспалённом сознании, и каждый возможный ответ являлся ему столь же отвратительным и унизительным. Мысль о «тьмутаракани» или о «пьяной свадьбе, где трое танцуют с ножами», вместо того чтобы устрашить его конкретными образами, наполняла его лишь бесконечной, тупой тоской перед бесформенностью и бессмысленностью надвигающегося рока.

«Непродуманно! — с горечью укорял он себя, и в этом слове заключалась теперь вся философия его несчастья. — Связался с дураками. Ибо кто же, как не дурак, ищет разумности в собственных поступках? Кто, как не дурак, полагает, что путь жизни может быть обозначен и предусмотрен, подобно столбовой дороге на карте губернии?»

А они смеялись. Этот их смех, грубый и простодушный, звучал теперь в его ушах как страшное, кощунственное отрицание самой смерти. «Смеетесь, будто до старости доживёте…» — прошептал он

«Нет, — произнёс он вдруг вслух, и голос его прозвучал слабо и жалко в рокоте колёс, — всё. Поворачиваем назад».

Но даже в этом отчаянном решении не было свободы, а лишь последняя, рабская попытка нервного существа избегнуть того, чего оно уже не в силах был вынести

2

Князь Андрей Болконский, даже находясь в состоянии глубокого душевного разложения после Аустерлица, никогда бы не позволил себе подобной поездки. Но ежели представить, что некий молодой человек, подобный графу Ростову в ту пору его легкомыслия, все же вверг себя в сие сомнительное предприятие, то мысли его, вероятно, облекались бы в следующие формы:

«И, ощутив внезапное движение экипажа в сторону от намеченного пути, он, этот молодой человек, с тоскою в сердце узрел всю глубину своего падения и ту пропасть бессмысленности, в которую он теперь стремительно катился. Не было в сем повороте ни предначертанности судьбы, ни воли провидения, но лишь слепая и пошлая случайность, плод дурного общества и собственной слабохарактерности. "Возвращаться! — прошептали его побледневшие уста. — Сию же минуту возвращаться!"

Ему живо представилось, как жизнь его, эта драгоценная, единственная, неоплатная жизнь, оценивается теперь в сих темных и скользких местах ровно ни во что — ни в полкопейки медью. Мысль о насильственной смерти, которая всегда казалась ему столь отвлеченною и поэтическою в повестях и романах, предстала теперь в грубой, топорной простоте: возьмут ли его "за компанию" или не возьмут, укокошат ли "за компанию" или сделают милость, разберутся, что он "тут не при чем". И от этой простоты, от этой глагольной формы "укокошат", пахнущей дегтем, водкою и тумаками, у него заныло под ложечкой.

Куда же они едут?  на пьяную свадьбу к какому-нибудь отставному вахмистру, где трое, обнявшись, пляшут с ножами, и где вся философия заключена в одном слове: "гуляем!"? Он не желал гадать. Он с ясностью, поразившею его самого, увидел всю непродуманность, всю дурацкую опрометчивость своей связи с сими людьми, в чьих глазах он читал теперь лишь тупое безразличие ко всему на свете, включая и его, молодого человека, участь.

— Смеетесь, — мысленно обратился он к своим попутчикам, чьи фигуры качались в темноте напротив, — будто до старости доживете…

звучал для него теперь один общий смысл — смысл забвения, небытия и той страшной физиологической правды, что тело человека, этого храма души, можно изрезать, как свиную тушу, и бросить в канаву, где оно будет лежать до тех пор, пока не распухнет и не посинеет, не вызвав в мире ни малейшего движения, кроме кружения над ним мух".