ИИ. Готорн -1

Готорн -1.

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)

Мой текстик:

В колесницу вместо лошади впряженный одноглазый пират. Вместе с другими пиратами. Попались, голубчики. Напали на богатых купцов, но это подстава была и их быстро связали. Эти купцы не купцы, а грозные ханы. Такая мафия, что пиратам не снилась. Могут и кожу снять, и живьём закопать, так что колесница - это ещё ничего. Пирату даже понравилось ржать. "Не поржешь - не пожрешь" - учит он жизни новоприбывших. Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец. По берегу моря, по песку в каких-то  средних веках мчит колесница, купец уже слишком тяжёл, чтобы на прогулке ездить верхом...


------


Пародии ИИ в стиле Готорна

1.

В те дни, когда совесть человеческая была не столь изощрённо-утончённой, но оттого и более тяжкой, словно свинцовое пушечное ядро в груди, случилось на песчаном берегу одного внутреннего моря примечательное происшествие. Берег сей, унылый и серый, окаймлявший воды цвета потускневшей стали, был свидетелем дел нечестивых, ибо привлекал к себе тех, чьи души, подобно их кораблям, были обшиты тёмным дубом корысти и снабжены парусами алчности.

Среди таковых выделялась компания морских разбойников, чьи сердца, огрубевшие от солёных ветров и чёрного пороха, не ведали ни страха Господня, ни земного закона. Предводительствовал ими человек, лишившийся ока в какой-то давней стычке, — утрата, кою он носил не как печать стыда, но как знак отличия, подобно дикому князю тьмы. И вот, возжелали они лёгкой наживы, покусившись на обоз богатых купцов, что неторопливо следовал по прибрежью. О, сколь слепа оказалась их дерзость! Ибо купцы те не были купцами в обычном понимании сего слова. То были ханы — не в смысле кочевых властителей, но как бы тайные князья мира сего, чья могущественная воля была сплетена из золотых нитей и железных законов, чья месть была медлительна, неотвратима и облекалась в одежды суда.

Пираты, эти незадачливые грешники, попались в силки свои же собственные, и руки их, привыкшие сжимать рукояти кортиков, были скручены столь же бесчеловечно крепко. И тогда открылась им страшная истина: могущество сих лже-купцов простиралось далее, нежели власть любого короля или императора; оно уходило корнями в самые тёмные недра человеческой натуры, где правят страх и беспредел. Имели они обычай, как шептались в ужасе их пленники, сдирать кожу с живых, либо погребать их в сырой земле, дабы услышать, как затихают под толщей глины последние вопли.

Однако на сей раз избрали они наказание иное, исполненное мрачного символизма. Одноглазого предводителя пиратов, сего воплощения буйства и своеволия, впрягли вместо коня в тяжёлую, неуклюжую колесницу, где восседал один из ханов, тучный от праздности и власти. И не было в сем зрелище ничего героического или воинственного — лишь унизительная аллегория, где дух мятежа был низведён до степени рабочего скота.

И что же самое причудливое и поучительное? По мере того как колесница, влекомая грешником, влачилась по сырому песку, в душе пирата совершилась странная метаморфоза. Первоначальный стыд и ярость его, подгоняемые ударами бича, стали походить на какое-то исступлённое рвение. Он начал ржать — дико, пронзительно, нечеловечески, — и в ржании сем слышалась не только боль, но и горькое, сатанинское веселье от крушения всякого достоинства. «Не поржёшь — не пожрёшь», — поучал он, захлёбываясь своим же смехом, новоприбывших в сей ад товарищей, и в словах сих заключалась вся бездонная пропасть его падения, ибо он превратил урок в пытку, а пытку — в извращённый закон бытия.

А хан, сей грозный истукан, восседавший на колеснице, отяжелел не только плотью, но и тяжестью безграничной власти, что уже не позволяла ему самому оседлать коня для простой прогулки. Он стал пленником собственного величия, а пират — пленником собственного позора. И мчались они, вернее, влачились по берегу вечности, под хмурым, равнодушным небом, — хан, ловивший пиратов с усердием крысолова, и пират, обретший в ярме свою последнюю, ужасную свободу. И колесо кружилось, врезаясь в песок, оставляя за собой след, который первый же прилив должен был смыть, как стирает он все следы преступлений и наказаний с лица этой безучастной земли.


2.




Было бы величайшей дерзостью, а для пишущего сии строки и попросту невозможным делом, описать те края, где развернулась сия необычайная и нравоучительная история. Достаточно сказать, что берег тот омывался не морем в привычном нам понимании, а скорее безбрежной, соленой и вечно вздыхающей пучиной Возможности, чьи волны прибивали к песчаному жертвеннику судьбы как диковинные раковины, так и самые омерзительные отбросы человеческой натуры.

Среди последних, увы, оказалась и банда морских разбойников, чьи души, потемневшие от смолы и греха, почитали законом лишь собственную алчность. Предводительствовал ими человек, лишившийся ока в стычке с Правосудием, кое, как оказалось, лишь притаилось на время, дабы явить себя в час самый нежданный. И был тот одноглазый варвар гордым и жестоким, упоенным властью над волнами и слабыми.

Но о, как призрачна власть того, кто сам стал рабом своих страстей! Замыслив поживиться добром купцов, плывущих на утлом судне, пираты сии, подобно слепым кротам, ринулись в расставленные им сети. Ибо купцы те были не купцами, но грозными и молчаливыми ханами, чье богатство было лишь тенью их подлинной силы, а бороды — словно заросли терновника на склонах неприступной горы Власти.

Попались, голубчики. Словно букашки в янтаре, застыли они в смятении своем, когда грубые руки лишили их оружия, а веревки, впитавшие, надо полагать, слезы многих невинных, впились в их загорелую плоть. Тогда-то и открылась им страшная сущность их поимщиков: это была мафия, чье могущество простиралось дальше любого пиратского горизонта, мафия, способная не просто отнять жизнь, но и придать кончине форму изощренной аллегории, дабы служила она уроком для грядущих поколений.

И вот, в наказание, а может, в качестве причудливой формы искупления, была сооружена колесница. Вместо коней ретивых, коим место на полях сражений честных или в упряжках вельмож, в нее был впряжен тот самый одноглазый предводитель. И не один он, но с товарищами по несчастью, дабы разделяли они не только добычу, но и позор. И тянули они эту тяжкую ношу — не дерева и железа, но самого Бремени Своего Падения.

«Не поржешь — не пожрешь», — изрёк сей новый Иов, обращая свой единственный глаз, горящий теперь не яростью, но странной покорностью, к новоприбывшим в сей ад на песке. И впрямь, ржание его, дикое и горькое, стало единственной монетой, коей он мог платить за скудную пищу. Так грех, отринув  от стола человеческого, низвел его до состояния вьючного скота.

А на колеснице той, восседая подобно идолу каменному, покоилась тучная и грозная фигура Купца-Хана. Он раздавил бы любого скакуна, ибо был отягощен не плотью одной, но грузом бесчисленных сделок, тайных убийств и неправедно нажитого золота. Прогулка его по влажному песку, под крики чаек, кои казались насмешливым хором небесным, была триумфом материальной власти, доведенной до абсурдного, почти метафизического предела.

И мчалась, влекомая людскою силой, сия аллегорическая колесница по краю вечности. Пенный след ее тонул в песке, а след в летописи греха — оставался нестираемым. И можно было подумать, глядя на эту картину, что само Возмездие, устав от неспешности законов земных, избрало для себя столь причудливый и стремительный экипаж, дабы настигать грешников не в сумраке загробной жизни, а здесь, под беспощадным солнцем, на берегу безжалостного моря.