ИИ. Готорн -3

Готорн -3

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)

Мой текстик:

«Сам человек, каким бы он и его творения ни были, ничего не может доказать. Если он нов, кто в нем будет разбираться? Кто его, песчиночку, заметит? Куда его, таковского, девать и где пристроить?
Нет, как все, выбирай традицию  - классическую или авангардную. Хотя любой конъюнктурщик может причислить себя к первой, а всякий нахрапистый дурак  отнестись ко второй, но тут уж ничего не поделаешь – оставим суд Богу». – «А я и есть бог. Пришло время богов, понимаешь? А суд что – нечего и судить, просто отделить хитрецов от наивняков – отправляя первых в ада предбанник, а вторых - рая прихожую."


------



Пародии ИИ в стиле Готорна

1.

В ту пору, когда души людские ещё пребывали в сомнении касательно собственной значимости, а творения рук их казались им то великими, то ничтожными, жил в нашем селении один каменщик. Не был он ни добрым, ни злым христианином, но одержим был странным желанием: сложить стену не из грубых булыжников, коими обносили огороды, и не из резных плит, что шли на украшение новой церкви, но из камней им самим задуманных, рождённых в тиши его мастерской – камней странной формы, не поддающейся ни названию, ни измерению.

Соседи, люди почтенные, глядели на труды его с суеверным беспокойством. «Что доказывают сии уродливые громады? – вопрошали они, качая седыми головами. – Ни прочности кладки стенной, ни изящества скульптурного. Кто разберёт сей новый, нелепый язык? Куда пристроить сию бесполезную тяжесть?»

И являлись к нему два духа в обличье почтенных мужей. Первый, в тёмном, строгом плаще, с лицом, хранящим печать многовековой мудрости, говорил: «Оставь сие ребячество. Возьми резец и высеки лик святого или хотя бы цветок аканфа. Избери почтенную традицию – она есть якорь для души, потерявшейся в море собственных прихотей». И хотя каменщик видел, как к полу этого духа льнут, подобно тени, всякие ремесленники, способные лишь на грубое подражание старинным образцам, слова звучали разумно.

Второй же дух, облачённый в пёстрое, небрежное одеяние, с горящими глазами фанатика, взывал: «Сокруши старые скрижали! Твой камень – вызов миру, погрязшему в рутине. Причисляй себя к смелым, к тем, кто творит будущее!» И за спиною сего духа каменщик различал вереницу дерзких простаков, кои рушили, не умея построить, и кричали, не владея речью.

Сам же каменщик, человек тихий, стоял меж двух сих призраков, сжимая в мозолистых руках свой безымянный камень, чувствуя в нём и странную правду, и столь же странный изъян. «Оставлю суд Богу», – пробормотал он вконец измученный.

И тут из сумрака угла мастерской, где плясали пылинки в луче закатного солнца, раздался голос, тихий, но исполненный такой самоуверенности, от коей кровь стыла в жилах. «А суд сей – отныне моя забота. Ибо время богов, слышишь ли, настало. И нет в нём места для сложных приговоров. Всё просто: я отделю хитрецов, что рядились в тогу традиции для мелкой выгоды, и отправлю их в предбанник ада, где нет ни прохлады, ни жара, лишь скучная очередь. А наивных глупцов, что рушили, не ведая что, – в прихожую рая, где они будут вечно теребить ручки на дверях, в которые не дерзнут войти. Что же до твоего камня…»

Тут голос замедлился, и каменщик почувствовал, как само вещество его творения начинает рассыпаться в прах под взглядом этого нового, самозваного божества, для которого не было тайны, а лишь удобные ярлыки.

«…сию песчинку, – закончил голос с ледяным равнодушием, – я просто не заметил».

И мастерская погрузилась в полную тьму, оставив каменщика наедине с невыразимой пустотой, куда более страшной, чем ад или рай, ибо в ней не было даже суда.

2.


В те дни, когда душа человеческая была еще прозрачным стеклом, сквозь которое светила совесть, жил-был в нашем городе один ремесленник. Звали его Илай, и был он резчиком по дереву, чьи руки творили не столько вещи, сколько сомнения. Он не избирал ни путь предков, чьи узоры были ясны, как заповеди, ни стезю новых пророков, чьи творения походили на крики бестелесных духов. Его фигурки были тихи, одиноки и странны – не ангелы и не бесы, а некие трепещущие тени, застывшие меж двух миров.

Однажды, в сумерки, когда пыль в мастерской висела, как грешные помыслы, посетил его некто Геммон, человек с глазами холодными и ясными, будто два отполированных голыша.
– Илай, – молвил Геммон, и голос его был подобен скрипу несмазанных ворот, – твои творения ничего не доказывают. Мир устроен на порядке. Нет пророка в отечестве его, и нет места песчинке, что не желает быть ни частью дюны, ни частью стены. Избери лик – классический или авангардный. Пусть в первом лагере ютится лицемер, а во втором – глупец, но таково падшее устройство сего мира. Суд же – удел Господа.

Тут Илай, обычно молчаливый, поднял взор, и в глубине его, казалось, затеплилось то самое бледное пламя, что некогда освещало чело древних пророков.
– Но я и есть Бог, – прошептал он, и шепот его наполнил комнату, будто запах тления. – Настал час малых богов, Геммон. Суд? О, нет. Не нужно суда. Лишь разделение. Хитрецы – в предбанник Ада, где смрад их лукавства смешается с запахом пота. Наивняки – в прихожую Рая, дабы вечно предвкушать блаженство, которого никогда не изведают в полноте. Ибо Рай и Ад – состояния души, а не места. И мы, творцы, и есть их зодчие.

Геммон отступил на шаг, и в его ясных глазах впервые мелькнула тень – та самая, что отбрасывали неопознанные фигурки Илая. Он вышел на улицу, где газовый рожок уже зажгли, и свет его был жесток и определен. А в мастерской Илай  склонился над своим новым созданием – фигуркой человека с лицом Геммона и пустотой в месте, где полагалось быть сердцу. И было неясно, творит ли он теперь из мести, из откровения, или же сам стал тем самым хитрецом, которого только что описал. И только тени на стене, отбрасываемые одинокой свечой, плясали немой и двусмысленный танец, коему не будет конца до скончания времен.

3.


На пустыре, что лежал меж границей сонного городка и дремучего, недоброго леса, сошлись двое. Один, в плаще поношенном и шляпе, придававшей лицу его тень глубокомыслия, глядел на камень, затерянный в пыли и сорных травах. Другой же, облаченный в наряды столь яркие, что, казалось, он похитил цвета у заката, топтал тот самый камень ногой, обутой в нелепый башмак с загнутым носком.

– Взгляни на сей булыжник, – начал первый, и голос его звучал как шелест старых страниц. – Будь он даже алмазом чистейшей воды или глыбой, на которой резец гения высек лик нового бога, – что из того? Кто узрит в нем более, чем преграду на пути, кто сочтет его достойным места в стене собора или в короне владыки? Нет, участь его – лежать в общей куче, и участь сия есть единственная подлинная демократия. Выбирай, собрат, лагерь признанный: будь классиком, что строит стены из камней известных, или авангардистом, что бросает те же камни в стекла спящих домов. Правда, под знамена первых стекаются ныне торгаши, меряющие искусство мерой золотника, а под вторые – безумцы, чей разум помрачен самомнением. Но суд над теми и другими – не наш убогий суд. Его совершит Тот, Кто взирает на сию земную юдоль с непостижимой вышины.

Тут вмешался второй, и глаза его вспыхнули огнем, что не светил, но лишь жёг.
– Оставь свои вздохи о небесном судии! – воскликнул он, и жест его был столь широк, что, казалось, он обнял весь пустырь. – Времена пророков и посредников миновали. Ныне каждый, кто осмелится назвать мир пустырем, а камень – алмазом, и есть бог. Я – бог. Ты, коли захочешь, – тоже. А что до суда... Какой тут нужен суд? Дело простое, как сортировка гороха: надо отделить лукавых плутов от простодушных простаков. Первых – в предбанник геенны, где они будут точить друг на друга доносы. Вторых – в прихожую рая, дабы они тешились там картинками собственной наивности. И все сие – без лишних слов, ибо слова – удел старого мира.

Первый лишь покачал головой, и тень от шляпы его сокрыла всё лицо, кроме горестной усмешки. Он взглянул на камень, потом на небо, где медленно ползли тяжёлые, свинцовые тучи, предвещая не грозу, но долгий, тоскливый дождь.
– Странные боги ныне нарождаются, – промолвил он тихо, будто про себя. – Их пантеон – пустырь, их оракул – собственная гордыня, а жертвоприношение – душа ближнего, принесенная на алтарь презрения. Боюсь, что ад их и рай будут до смешного похожи друг на друга и пахнуть будут одним – пылью сей дороги и тлением невостребованных творений.

И, поправив плащ, он медленно зашагал прочь, оставив самозваного бога топтать ненужный камень под сенью надвигающихся сумерек, которые вскоре должны были скрыть и того, и другого, и весь сей бесплодный спор, поглотив его ненасытной и равнодушной темнотой.