Шишок

Скрипят половицы — жалуются, словно живые. Доски студёные; босиком ступать по ним — всё равно что по льду. Вера старалась двигаться тихо-тихо, и от этой осторожности ноги стыли ещё сильнее, липли к холодному дереву.
Печь почти остыла, а сон всё не шёл — потому что мысли были об одном, сердечном. Неугомонность распускалась внутри жаром, томно и мечтательно. Имя этим мыслям было — Иван. Ванечка. А сами думы принимали очертания его рук, тёплых и шершавых, вспоминали смех, что глушил ворон на крыше, строились вокруг завтрашней встречи у старого вяза за выгоном.

Чтобы никому не мешать вздохами да скрипом палатей под весом неугомонного тела — чтобы спокойно думать только о нём, — она выскользнула в сени, забралась на сенник и утонула в душистом, пыльном ворохе. Здесь, в темноте под самой крышей, пахло летом, и можно было беспрепятственно мечтать. О доме, о ладных детях, о том, как жизнь пойдёт длинной и ясной, как дорога в поле.

И вдруг — тихий топоток. Не мышиный, не кошачий. Такой размеренный, будто кто-то маленький и важный похаживает по тёсаным балкам внизу, цокает, словно копытца у него или подковки на ногах. Вера замерла, сердце в горле застучало пуще прежнего. Она знала — это не кошка. Шишок пожаловал. Лесной дух, чертяка мелкого сословья, пришедший в ночь.
«Смотреть на него нельзя, не добрый он», — прошептала она про себя старое бабкино наставление. Вспомнила и другое: как бабки шептали, будто может он судьбу предсказать, коли захочет. Подойти к нему нужно с закрытыми глазами, ладони вытянуть... И если коснётся пушистым хвостом — быть счастью. А если колючим, жёстким — жди беды. Да где там... Когда сама судьба испытание устраивает, кто же откажется ей в глаза заглянуть.

Топоток приблизился к лестнице. Послышалось лёгкое, почти кошачье, урчание. Вера зажмурилась, протянула в темноту дрожащие ладони, как делают гадающие на суженого. Ждала.
И почувствовала прикосновение. Не лапы, не руки — а будто хвостом повели по её коже. Долгим, медленным движением, от запястья до кончиков пальцев. Оно было... колючим. Жёстким, как сухая метёлка, ободранная ветром.
Вера ахнула и отдернула руки. Глаза сами собой открылись — но на тёмных балках уже никого не было. Лишь лунная пыль висела в воздухе. А на ладонях осталось ощущение грубой щетины, словно она потрогала беду.

Через три дня на пашне, у края оврага, нашли Ивана. Шёл на свидание вечернее, в сумерки, да попал на дозор красноармейцев. Год 1918-й стоял на дворе, время было смутное, стреляли без долгих разговоров. Может, по ошибке. Может, показался подозрительным в своей тёмной одежде. Да только пуля нашла его точно.
Вера не кричала, когда принесли весть. Она лишь посмотрела на свои ладони, сжала их в кулаки, будто хотела раздавить то колючее, жёсткое прикосновение, которое теперь навсегда впилось в кожу. Счастья она тогда не дождалась. Только тишину после выстрела, что прозвучал за три версты от дома, но отозвался в ней точным, леденящим эхом шишкова хвоста.