Неспящие. Глава 15 Признание мага

— Я ждал тебя.

— Я не мог.

— Я ждал тебя.

— Я не смел.

— Я ждал тебя Велиар!

— Прости Господин...

— Я ждал слишком долго!

— Враг оказался сильней чем мы думали.

— Так уничтожь его!

— Скоро, мой Господин. Уже скоро...

 

***

 

Ужин закончился быстро. Из малой в венецианском стиле столовой они перешли в современного вида гостиную с панорамным окном и таинственным видом на не подсвеченный электричеством сад. Из-за обилия белого цвета комната выглядела стерильной. Майские сумерки уже обрели над ней власть и бились с горевшим в камине огнём за последний незанятый тьмой пятачок, то отступая, то вновь наступая на тёплые отсветы. Напротив камина на белом ковре стояли столик, диван и два кресла. Дальше лишь тьма да серые пятна стульев и кресел, и белый рояль у окна будто спящий в берлоге медведь.

Дэвид был сыт и пытался казаться спокойным. Поданные ему за ужином блюда – по большей части супы, благодарный желудок принимал на ура.

— Врач назначил тебе диету, — с аппетитом поедая пудинг с говядиной и почками объяснил Фергус отсутствие в его тарелке мяса. — Желудок снова должен привыкнуть к нормальной пище. Будет обидно, если после перенесённых тобой бед ты умрёшь от куска говяжьего ростбифа или пастушьего пирога.

Дэвид не спорил. Сидя на белом диване, юноша наслаждался простым и понятным счастьем – возможностью жить. Напряжение не ушло. Оно притупилось. Его спасли. Его приютили. Осталось узнать цену. То, что придётся платить, Дэвид знал и воспринимал как должное.

Выбравший кресло Фергус молчал. То, что он собирался с Дэвидом сделать возбуждало в нём совесть и ему ещё раз пришлось напомнить себе, что всё это ради общего блага.

«Всё зло на земле совершается ради общего блага», — буркнула в ответ совесть.

«Посмотрим...»

Он достал из кармана рубашки на тонкой цепочке серебряный крестик и протянул его чистильщику.

— Надень на себя. Это чтобы нас не подслушали.

Дэвид, хотя и удивился (как может крест защитить от прослушки?), но крестик послушно надел.

— Никогда не встречал подобной глушилки, — проговорил он, со всех сторон осматривая «приборчик». — Как он работает? Создаёт что-то вроде помех или полностью отключает Систему?

— Систему? — маг поднял брови. — Нет. Со Зверем я давно договорился. Я не мешаю ему, он не доносит на меня.

Дэвида смутило даже не то, что маг смог договориться с недоговороспособным Надсмотрщиком, а то, как он назвал Искусственный Интеллект. Он явно чего-то не понимал.

— Вы говорите так, как будто Система и Зверь – одно и тоже.

— Так и есть. The Best Electronic System Tracking (Improved Activated), сокращённо BESTIA. Не знаю кому первому в голову пришла мысль сделать из Зверя самостоятельного божка, но идея сработала. У вас появился свой бог.

— Зверь не бог, — возразил юноша. — Зверь... это другое.

— Почему же другое? Иррациональность, догматизм, — Фергус принялся загибать пальцы, перечисляя главные признаки религии, — ритуальность, необоснованность. Разве вы не верите в Зверя как в спасителя? Разве не славословите на каждом шагу, не приносите ему жертвы?

— Но сэр, — Дэвид отчаянно хмурил брови, словно это могло помочь ему осмыслить новую информацию, — это же ерунда какая-то получается... Мы столько лет боролись с христианством, чтобы место Иисуса занял Искусственный Интеллект?

— Именно так.

— Но это же чушь.

— Не скажи. Вера – могучая сила. Она не подразумевает ни сомнений, ни ненужных вопросов. Ты просто веришь и делаешь, что говорят. Главное, чтобы бог был правильный.

— А Обряд?

— Красиво обставленное чипирование. Послушай, Дэвид, я обещал тебе всё рассказать, но... — на какое-то малюсенькое мгновение ему стало жаль этого зелёного, при чём, в прямом смысле слова, парня.

— Во многом знании много печали, — Дэвид понимающе усмехнулся. — Я уже слышал... От вас.

— Поясни.

— Ну, не совсем от вас. От здорово копировавшей вас Системы. Подумал, у вас крыша поехала. Стоит такой себе на столбе...

Жалость ушла. Осталось лишь «общее благо».

— Зверь хотел тело, а я – независимости.

— Он хотел тело вообще или ваше конкретно?

— С моим телом было что-то не так?

— Только одежда и эта странная поза. Всегда удивлялся зачем делают памятники с вытянутой рукой, типа, иди туда не знаю куда и быстро не возвращайся, а то мне стоять холодно. И ладно бы в мантии, а то обернулся в красную простынь и венок из листьев на голову положил. Правда, потом он переоделся.

— Зверь мне явно польстил, представив меня императором, — пробормотал маг.

Положив ногу на ногу, Фергус задумался. В чёрной рубашке и брюках он выглядел как всегда импозантно. Причём, сразу было понятно, что дорогая одежда и бижутерия для него так же естественны, как майка и треники для синего слесаря.

Дэвид поймал себя на мысли, что совсем не боится красного мага, хотя недавно не посмел бы даже сидеть в присутствии оного. Ему вдруг отчаянно захотелось сказать что-нибудь умное.

— На то она и Система чтобы над хорошими людьми издеваться, — изрёк он глубокомысленно.

Видимо ничего умного сказано не было, так как Фергус, вместо того чтобы кивнуть, подтверждая сентенцию, просто отмахнулся:

— То, как представляет меня Искусственный Интеллект не более чем любопытно.

— Не скажите. Я бы обиделся.

Маг посмотрел, как человек, которому по сто раз на дню приходится объяснять дураку простые вещи, например, что вода мокрая.

— Что, по-твоему, отличает человека от машины?

— Мы живые, она – нет.

— Мы живые... — медленно повторил Фергус. — Cogito ergo sum. Я мыслю, следовательно, я существую. Система с тобой поспорила бы, ну да ладно. Наличие Образа – вот то единственное что, по моему мнению, отличает нас от Зверя. «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его».[1] У Зверя есть только личины и все они не его. Всё, что может Искусственный Интеллект – это актёрствовать на публику, поэтому, оставим его и поговорим о более важных вещах.

Маг сделал паузу всё ещё решая какое количество правды без ущерба для психики способен переварить стандартный чистильщик. Хотя нет. После всего им перенесённого, парень явно не подходил под категорию «стандартный».

Дэвид терпеливо ждал. Внутренний трепет он компенсировал внешним спокойствием и старался сидеть максимально расслабленным. Его наниматель должен видеть мужчину, а не зелёного сопляка.

«Что ж, разберёмся по ходу», — сказал себе Фарлей и, отбросив остатки сомнений, заговорил:

— Не было никакого метеорита. Сто лет назад, уничтожив полмира, к нам заявился пришелец. Мы зовём его Господином. Миром правят не маги, Дэвид. Миром правит инопланетное нечто и эти кресты, — расстегнув пуговицу, мужчина достал из-за пазухи на золотой цепочке старинный медный крест, — единственное, что нас от него сейчас защищает, — он вернул крест на место, пуговицу застёгивать не стал.

Реакция чистильщика была предсказуемой. Он присвистнул, хотел было выругаться, но вовремя вспомнил, в чьём доме находится.

— Информацию засекретили. Всем непричастным, то есть не магам, как обычно, выдали полуправду.

Соображал капрал быстро – помогла военная подготовка, и первый его вопрос прозвучал по-военному сухо:

— Почему вы сразу не уничтожили инопланетного захватчика? На сколько я знаю у нас были тогда такие возможности.

Фергус пожал плечами.

— Даже не знаю, что тебе на это ответить. На момент его появления Евросоюз представлял собой свору вечно грызущихся между собой даже не псов – гиен, а Господин уже тогда был настолько силён, что мало кто мог с ним тягаться. Желающих не нашлось, а затем стало поздно.

И тут на Дэвида будто снизошло озарение. Он ясно увидел всё то недосказанное, о чём маг, видимо опасаясь не той реакции, просто побоялся ему досказать.

— Вы его ждали... — сказал он на выдохе. — Вы ждали его, а когда он явился, поняли, что ваш Господин не совсем или совсем не тот, кто вам нужен и теперь вы не знаете, что с ним делать.

Впервые за вечер Фергус взглянул на юношу с любопытством. Возможно, дорогой коричневый костюм и сделал из чистильщика почти человека, но не объяснял того, как недопущенный к тайне зелёный субъект смог понять суть проблемы. С него будто камень свалился, причём непростой, а самый что ни на есть краеугольный.

— Ты прав, Дэвид. Мы ждали его: совершенный Разум способный освободить нас от греха неведения, а значит, от самой смерти. Тысячи лет потомки ракшасов приготовляли его возвращение развращая людей, уничтожая всё доброе на Земле.

— Ракшасов?

— Или демонов. В переводе с санскрита слово «ракшас» означает «злой дух».

— Я говорил о магах.

— Я тоже.

— Легче поверить в пришельца.

Фергус вздохнул. Не было времени рассказывать почти человеку историю Дракона Тьмы и его приспешников падших носителей запретного знания, благородных героях-первопроходцах, мечтающих лишь о том, как уже навсегда освободить от Бога Отца недособлазнённое человечество, так глупо застывшее между Раем и Адом: свободным миром без снов и иллюзий.

— Расскажи мне об Алексе.

— В смысле? — не понял Дэвид; резкая смена темы сбила его с толку.

— Я знаю, что Клиффорд дал тебе поручение вывезти Алекса из Свободных Земель. Расскажи мне подробности.

Видимо выражение растерянности на лице чистильщика заставило сэра Фарлея уже мягче добавить:

— Вы ведь были друзьями.

Дэвид опустил голову. Правда от Фергуса потрясала, от своей – хотелось бежать, но, как говорится, правда за правду.

— Я предал его, — нехотя выдавил из себя чистильщик.

— Он жив?

— Когда сбрасывал в озеро, был жив. Но он не умеет плавать. Так что не знаю, — правда была неприятной, и Дэвид хмурился отвечая, и, хотя он не чувствовал своей вины перед магом, зачем-то добавил: — Простите, сэр.

Лицо Фергуса потемнело. Думать о том, что Алекс погиб не хотелось. О материнском сердце чего только не понаписали: и что любит оно, и жалеет, и чует за тысячу миль... Его отцовское сердце настойчиво говорило ему, что сын его жив. И даже если сердце обманывало его, оставался всеведущий Нот. Случись непоправимое, он бы его известил.

— Расскажи мне всё, с самого начала.

Юноша стиснул зубы, на щеках заходили желваки. Набравшись решимости, Дэвид заговорил:

— Я завидовал Алексу. С самого детства...

Монолог затянулся. Восприняв буквально: «с начала», Дэвид начал с момента, когда белый пацан, протянув ему руку, сказал: «Я Алекс. А как тебя звать?»

Память странная штука; иногда ты не можешь вспомнить свой собственный номер, иногда... Он помнил многое из того, что помнить, вроде бы и не должен был. Например, что спал не как все нормальные дети, а на коленях и задницей кверху и ему это нравилось, что железные прутья детской кроватки были покрыты серой эмалью, а детское одеяльце было в бело-серую клетку.

Память вытаскивала подробности, от которых голос делался глуше, а сердце билось сильней.

Нужно отдать должное, маг ни разу не перебил и не высказал своего к нему отношения. И только когда Дэвид закончил, Фергус спросил:

— Ты уверен, что это был именно Нот?

Дэвид покачал головой.

— Я всего лишь зелёный чистильщик. В глазах Верховного мага – никто, меньше, чем пыль под ногами... У меня было время подумать.

— Есть версии, кто мог желать твоей смерти?

И снова Дэвид покачал головой.

— Никогда не снимай его, — Фергус указал на грудь, где за шёлком рубашки прятался крестик. — Есть у меня идея и если я прав...

Дэвид не понял о чём он, но соглашаясь, кивнул.

— Сэр, а можно спросить?

Пришла очередь кивать магу.

— Зачем вам Алекс? Просто... если он жив, я не хочу, чтобы он пострадал. Теперь не хочу.

Сэр Фарлей ответил не сразу. Он вперился в юношу, словно взглядом хотел проделать в нём дырку. Нет, зелёный дурень не врал. Чтобы не произошло в пирамиде, он уже не тот, кто сбрасывал Алекса с вертолёта.

— Алекс мой сын.

Реакция Дэвида была неожиданной: в глазах его вспыхнула злость, лицо исказила гримаса ненависти. Казалось, ещё секунда и он бросится на мага с кулаками.

— Что, тоже не подошёл по цвету? — Дэвид не спрашивал. Он обвинял. — Или быть может рожей не вышел?

— В смысле, не подошёл по цвету?

— Чем он вас не устроил? У вас нет жены, значит Алекс родился от шлюхи, и раз оказался в приюте, значит чем-то он вас не устроил, — по лицу Дэвида потекли слёзы.

Фергус всё понял и только поэтому не встал и не врезал парню по морде за нанесённое его семье оскорбление.

— Ты узнал про отца? Как его имя? Хотя, не надо. Отто Бассет – помешанный на евгеники любитель чернокожих девочек... А я-то всё думал, кого ты мне напоминаешь?

— Я не знал, что помню так много, — пробормотал Дэвид, по-мужски неловко смахивая с лица свидетельство слабости.

— Алексу не исполнилось и года, когда моя жена, не сказав мне ни слова, сбежала с ребёнком в Варраву. Все эти годы я безуспешно искал его. Лишь недавно я узнал правду.

— Простите сэр. Просто я...

— Ты вправе предполагать худшее. То, как с тобой обошёлся отец... Кстати, что ты собираешься делать теперь, когда узнал его имя?

Дэвид нехорошо улыбнулся.

— Меня ведь не существует. Когда всё закончится, возможно, я найду и убью Отто Бассета.

«И ты меня не остановишь», — говорил его взгляд.

Фергус и не собирался. Практикующий чёрную магию колдун и скряга Отто Бассет, хоть и вызывал своей честностью подобие уважения, за почти век своей жизни, так и не стяжал ни любви, ни симпатии у ближних. И дело было даже не в скверном характере и едва ли не болезненной скупости. Его безумное желание вывести новую породу Бассетов: сильных, выносливых, белокожих магов, смешав благородную кровь с кровью тех, кого сама природа наделила здоровым телом, вызывало непонимание в красном сообществе. Одно дело трахаться с чернокожими шлюхами, другое – рожать от них магов. К счастью для репутации, все старания старика не привели к желаемым результатам. Толи кровь чернокожих любовниц была слишком сильной, толи, наоборот, ослабленная близкородственными браками кровь сэра Бассета не была способна зачать желаемое. Так или иначе, все бастарды (по слухам, он наплодил их достаточно) рождались чёрными.

Не встретив в Фергусе возражений, Дэвид задал, как он сейчас понимал, свой главный вопрос:

— Вы так рисковали, вытаскивая меня из тюрьмы. Не проще ли было отправить на поиски Алекса группу спецназа? Почему я?

— Ты сам ответил на свой вопрос. Тебя не существует, а мне как раз нужно, чтобы к Алексу отправился невидимка. К тому же, Алекс тебя знает.

— Он не станет со мной разговаривать. Скорее, сразу убьёт.

— У тебя будет время на подготовку. Через месяц ты уедешь в мой замок на Влтаве. Место там тихое, как раз для таких невидимок как ты. Там ты будешь восстанавливаться и учиться быть магом. Да, да, — увидев, как взлетели брови чистильщика, маг улыбнулся, — лишь маг может свободно передвигаться по цифровому концлагерю. Тебе нужно будет отрастить волосы и научиться водить машину. Но об этом мы поговорим позже.

По тому как маг замолчал, Дэвид понял, что разговор на сегодня закончен. Юноша не возражал. Информации и так было на несколько жизней вперёд.

— Я могу идти?

Фергус кивнул. Сложив руки домиком, он задумчиво глядел в окно, где за призрачным садом недавно проснувшийся Го;ндон ярким светом уличных фонарей гасил далёкие звёзды. Уже когда Дэвид поднялся, мужчина, словно бы вспомнив о чём-то, поспешно спросил:

— Забыл спросить. Твой оранжевый шеф не вышел на связь, хотя мы договаривались. Не знаешь, что могло с ним случиться? 

Юноша сел и, хотя говорить ему не хотелось, честно признался:

— Возможно, в том есть моя вина.

— Подробности не расскажешь?

Ну вот... А он-то надеялся (голове нужна была разрядка) посмотреть по визору какой-нибудь боевик.

— Перед тем, как уйти, я оставил записку, что, если я не вернусь, в моей смерти прошу винить Филина, то есть, шефа. Это была просто дурацкая шутка.

— Больше похоже на месть, — отреагировал маг. — Ты ведь знал, что не вернёшься.

— Надеялся. Он же чёртов расист, — защищая себя, Дэвид пошёл в наступление. — Все пять лет надо мной издевался. Сэр, я честно не думал, что с ним может что-то случиться. Он же неубиваемый.

— Почему сразу не сказал?

— Подумал это не важно.

Фергус только вздохнул. Он не чувствовал за собой морального права упрекать за то, что за око, глупый мальчишка выбил два глаза. Если существует справедливость, то Дэвид уже расплатился за сделанное.

— Публичное наказание оранжевого вызвало бы в обществе много толков, и я бы об этом знал. Значит, его по-тихому отправили на заслуженный отдых. Возможно, — маг оживился, — ещё не поздно спасти твоего шефа.

Спасти? Дэвид вдруг вспомнил реакцию Брайана на вполне безобидный вопрос сэра Додона: «Что бы вы сказали своему работодателю, если бы он...» — и предчувствие чего-то очень плохого скрутило ему желудок.

— Всё это ложь? Да? Про счастливую старость у моря?

Маг не ответил. Случайная оговорка могла дорого обойтись как ему, так и вцепившемуся в неё мальчишке.

Лицо чистильщика приобрело упрямое выражение.

— Вы обещали всё рассказать.

И Фергус решился.

— Молока или сока?

Дэвид не сразу понял о каком молоке речь, а когда понял попросил для себя воды. Во рту его – будто кошка нагадила, так было мерзко.

Фергус поднялся. Тома он отпустил ещё вечером, в кои-то веки не попросив, а приказав камердинеру отдыхать подальше от двери в гостиную.

— А я принесу себе пива.

С бутылкой в руке сэр Фарлей уже не выглядел недоступным для смертных хозяином жизни. Захваченные им в столовой сигареты и пепельницу он отправил на столик, воду отдал Дэвиду, а вторую бутылку пива поставил у кресла на пол.

— Если бы не пришелец, — начал он после пары хороших глотков холодного «Sink the Bismarck», — мы так и метались бы от тотальной диктатуры к тотальной демократии, пытаясь построить свой собственный рай на крови человечества. Господин сделал то, на что у нас не хватало способностей: связал людей злом. Нам оставалось лишь доделать им начатое.

— А пенсия?

— Вы ведь проходили историю. Взрыв Йеллоустонского вулкана поставил человечество на грань выживания. Три года без лета, а где-то все пять... Мы хотя и закрылись от мира, но всё равно запасов еды на всех не хватало. Начались беспорядки. В то время ставшая нормой эвтаназия, а по сути, узаконенное убийство старых, больных и психически нездоровых людей, навела на мысль, что телами можно не только отапливать помещения...

— Вы хотите сказать... — от представившейся ему правды, Дэвида замутило. — Все эти сытные завтраки...

— Ты хотел знать, — маг произнёс это жёстко, хорошо понимая, что жалость только добьёт несчастного парня.

— Суки, твари, больные ублюдки...

Обхватив руками живот, юноша начал раскачиваться, пытаясь унять охватившую его дрожь.

Фергус не стал защищаться. Бредом величия страдал из них каждый второй, каждый десятый был конченным психопатом.

С высоты безразличия мир видится по-другому. Трудно быть милосердным к народам, когда тебя отделяет от масс тысячи лет параллельной истории. Маги – не маглы. Овца пастуху не товарищ. Если бы не Елена, он так бы и жил в своих эмпиреях, изредка снисходя до доброго слова прислуге. Если бы не Том...

Всё то мерзкое в жизни, что он старался не замечать, Том выкладывал ему как собака трофеи, и не важно, была ли это дохлая мышь из подвала или хорошо прочищающая мозги правда. Ну и ещё, конечно, искусство. Недоступное совершенство древних было хорошим противоядием от очень заразной болезни бреда величия. Одного взгляда на картины Веласкеса хватало, чтобы долгое время не думать о себе лишнего.

Маг закурил. По молодости он, как и все молодые балбесы, испробовал многое из того, что помогает видеть жизнь лишь в радужном цвете, но вскорости бросил разумно решив, что гробить здоровье ради минутного удовольствия глупо. Прожив достаточно долго, он пришёл к новому выводу, что яд в малых дозах не страшен. Стал снова курить, но, редко и без иллюзий о пользе каннабиса.

Боль в груди стихла. На место её пришла эйфория. Вид несчастного парня больше не вызывал в нём тянущей душу тоски. Скорее наоборот. Фергус почти презирал зелёного чистильщика, чьё образование было сведено до потребного магам минимума и чью слабость сейчас он воспринимал как глупость.

— Ты же чистильщик, — бросил он раздражённо. — Освобождаться от лишних твоя профессия. Выходящий на пенсию субъект такая же обуза для государства, как и незаконнорожденный младенец. Во многих культурах, если случался голод, от стариков избавлялись в первую очередь, да и каннибализм не считался чем-то постыдным, даже наоборот: вырвать из тела и съесть ещё тёплую печень врага не просто воинский долг – право сильнейшего. Я не оправдываю магов. То, что творило и творит меньшинство... — он вновь затянулся и выдохнул дым через ноздри. — Не было ещё народов, а Каин уже убил своего брата, — Фергус прикрыл глаза. Мысль его, растёкшись по древу, неожиданно для него самого оставила бренную прозу: — Единым местом ад не ограничен, пределов нет ему; где мы там ад; и там, где ад, должны мы вечно быть...[2] — маг улыбнулся.

Его спокойствие, то, как сидел: расслабленно, нога на ногу, как говорил, улыбался, а, главное, попытка примазать его к злодеяниям красных возмутили Дэвида больше, чем если бы маг просто послал его на хер.

— Мне нужно выпить, — сказал он почти угрожающе.

Фергус открыл глаза.

— Твой желудок..., — начал он без охоты.

— К чёрту желудок.

Мужчина кивнул. В случае чего Артур даст ему зелья. Парень крепкий, не сдохнет.

— Там, в столовой, слева от стола стоит замаскированный под старинный буфет небольшой холодильник. Выбери какое понравится.

Холодное пиво подействовало на чистильщика мгновенно. Дэвид захмелел. Теперь он готов был услышать даже собственный приговор.

— Расскажите про Обряд. Зачем ему души?

Стимуляторы Артура давали силы и ясность сознания, но, когда от тебя требуют правды, куда лучше не ведать, что творишь. Будить спящего – себе дороже. Кто знает, как отреагирует психика: включит ли защиту и начнёт оправдывать несправедливость или скажет себе: если я не могу пересмотреть свою картину мира, я уничтожу того, кто её расшатывает. Фергус открыл вторую бутылку.

— Придуманный Господином Обряд – это односторонняя, магическая сделка с пришельцем. Читал когда-нибудь «Фауста» Гёте?

Дэвид поморщился и покачал головой.

— Если верить писателям, сделки с нечистым – не редкость, но лишь с появлением пришельца продажу души поставили на поток. Конечно, в буквальном смысле, душу отдать нельзя. Все религии говорят, что лишившийся души человек – лишается жизни. Я всегда смотрел на Обряд как на способ сломать, унизить субъекта. Те, кто знают больше меня, утверждают, что Обряд нечто большее, чем просто метод психологического воздействия на личность, что во время Обряда происходит невидимый контакт с Господином. Добровольно соглашаясь отдать свою душу, субъект словно бы разрешает ему собой пользоваться. Не в прямом смысле. Это, как если бы человек разрешил пиявке питаться собственной кровью: по чуть-чуть, незаметно, но постоянно. В это можно поверить, ведь человек – это не только тело..., не столько тело, сколько творческая энергия. Не зря существует понятие энергетического вампиризма. Господин растёт. Ему нужна пища.

Дэвид пьяно хихикнул.

— Вы понимаете, что от вас не останется мокрого места, если правда откроется?

— Ты думаешь, красные создали армию синих чтобы защищаться от варваров? Ты, конечно, не слышал ни о Томасе Мальтусе, ни о его последователях, в честь которых мы ринулись переименовывать улицы. Так вот, если бы не пришелец, большинство из вас давно заменили бы роботы.

 

***

 

«Жизнь – это неисчислимое количество струн, звучащих в бесконечности проявленной Вселенной»,[3] — слова не успели остыть. Он постарался запомнить их, как только вышел из сна. Жаль, что записать не получится. Выданный ему по приезду на Фабрику «стандартный набор пенсионера» не предполагал наличие ручки или хотя бы огрызка карандаша.

Клиффорд ценил свои сны и всегда записывал интересные. Во снах он был тем, кем в реальной жизни стать не решился: свободным от всех человеком. Иногда он мечтал не проснуться, но всегда просыпался, потому что был слаб как всякий обласканный раб, или верная шлюха.

Ну почему вместо того, чтобы броситься на Леха, устроить заварушку и погибнуть в бою как... смертью храбрых, он послушно позорно бежал с «поля боя»? Тихо, без лишнего шума, с некрологом заметкой в местной газете: «С прискорбием сообщаем, что всеми горячо любимый директор Варравской компании «Чистильщики» Клиффорд 26ОД-Д3 за заслуги перед Зверем отправлен на заслуженный отдых. Порадуемся за него».

В камере было темно. Север – не юг. Север – это другое. Температуру здесь не меняли, оставили как есть, и сейчас за окном было – 20 по Цельсию. Пройдёт ещё час пред же чем свет от прожекторов за барачной стеной сменится солнечным светом и в камеру через похожее на бойницу оконце войдёт извечное...

«Слово».

— Да что же это такое? — кутаясь в тонкое одеяло недовольно пробормотал Клиф.

Вот уже несколько дней странная мысль: «Мне нужно Слово», — мучила старого гея. Он засыпал с ней и утром вставал, цепляясь за сон как утопающий за соломинку. Он искал это слово не зная, что ищет и злился, понимая, что занимается глупостью.

Это для проклятий слова находятся сразу. Он с радостью проклял и Леха, и Нота. Нужное Слово не шло.

«А ведь это был Билл, — уставившись в стену, Клиффорд жевал свои бледные губы. — Точно, Билл. Мы здорово надрались тогда и он, утопив в своей водке всю осторожность, сказал мне...»

От нахлынувших воспоминаний в душе у Клиффорда потеплело. Не обращая внимание на сердито сопевший разум: «Клиф, ты конченный идиот», — бывший оранжевы шеф бросился в реминисцентный поток затравленным единорогом.

«Ты никогда не думал, что за всё придётся платить?»

«О чём это ты, старик?»

«То, что мы делаем...»

«А что мы такого делаем? Я вот пью свой коньяк. Ты – чёртову водку».

«Я не об этом. Мы топим невинных детей...»

«Не детей, а ублюдков, и не топим, а во имя Зверя законно утилизируем».

«Господи, Клиф, ты серьёзно так думаешь?»

«Господи? Ты слишком много читаешь. Это вредно для жизни. Не важно, что я думаю, важно, как я отчитываюсь перед долбанным мэром. Тебе что, надоели твои сраные стейки, или твой дом, или этот ****ский этаж? Только скажи. Я завтра же обменяю твой оранжевый статус на нечто менее для тебя обременительное... То-то же Билл... И вообще, зачем заранее волноваться о том, чего скорее всего не случится? Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе – это, как сказал классик, науке не известно, тем более, что отвечать за этот бардак будем не мы. Понимаешь меня? Не мы. Кровь не на наших руках. Так что расслабься, дружище, пей, гуляй пока цирроз тебя вконец не убьёт. За всё заплачено».

Билл тогда рассмеялся, сказал, что он прав и что всё это выдумки. Так и сказал: «Ты прав, старик. Если и был Бог, то Он давно умер. Мы сами убили Его».

А потом вообще понёс ахинею что, мол, самое главное в жизни успеть сказать перед смертью семь правильных слов...

«Чёрт! Я был слишком пьян, чтобы запомнить эту чушь! Ну почему, почему ты не сказал мне на трезвую голову? И пусть бы я послал тебя в жопу... Поздравляю, дружище! Ты всё-таки смог отомстить мне...»

Клиффорд вздохнул. Нравственное отрезвление, если можно так назвать жгучее сожаление о несусветной глупости им сотворённой, пришло к нему сразу, как только синий майор с нескрываемым чувством глубочайшего удовлетворения в мёртвых глазах защёлкнул на его пухлых запястьях наручники.

«Правильно говорят: к старости субъект дуреет. Чего не хватало? Катался как сыр в масле, причём, в прямом смысле слова. Нет, захотелось стать владычицей морской, за то и поплатился дурак».

Мясоперерабатывающий холдинг «DF» (Dog food) известный среди знающих как «Фабрика», располагался на архипелаге Свальбард в Северном Ледовитом океане. В отличии от двадцати семи трудовых лагерей там и сям понастроенных, состоящий из шестидесяти бараков, самой фабрики и офисных зданий комплекс возводился с учётом специфики выпускаемой им продукции в недоступном для непосвящённых месте. Рядом с холдингом, скромным наростом на теле бездушного монстра, лепилась колония-поселение, обитатели которой, в качестве искупление своей вины перед обществом, оставшийся срок до пенсии бесплатно трудились на производстве белкового суррогата.

Тем, кому по должности положено врать, не очень-то и врали, говоря о тех, кто, отдав свой долг корпорации «Жизнь» – «Мы живём ради вашего блага!» – с чистой совестью отправлялся на заслуженный отдых у моря. Умелая ложь – ложь лишь отчасти. Смешай её с правдой и сам чёрт не поймёт, где что. То, что море холодное, а остаток жизни не превышает недели – не важно. Ты едешь на море, так подохни счастливым, утешаясь мыслью о том, что смерть твоя не напрасна.

Клиффорд поёжился. Хотя он и был одет в тёплые робу и свитер (за здоровьем следили), температура в камере не превышала семнадцати градусов, и старый гей мёрз. Кормили не плохо. Если не думать о мелочах...

Чтобы не думать о мелочах поедая котлеты по-го;ндонски, он представлял себя живой мясорубкой. Мясорубки не думают. Им всё равно кого перемалывать: туши свиней или судьбы целых народов.

Его сокамерники: двенадцать мужчин, все старше и ниже его по статусу, после дней возмущения, невнятных угроз и убийственной правды о пенсии (за то время, что он провёл в этой камере, двое сошли с ума, один умудрился перегрызть себе вены), не мешали Клиффорду думать. Он не знал их имён и чем они занимались при жизни и знать не хотел.

Он сделался «долгожителем», единственным, кто прожил на Фабрике почти месяц. Нет, о нём забыли. Когда на пенсию тебя отправляет сам Нот... И дело не в обвинившем его чистильщике – скорее всего тот действительно уже мёртв, дело в другом. Согласившись на сделку, он влез туда, куда не положено влезать даже магам.

Звук открывающейся задвижки, такой же холодной как бетонные стены и железные нары в два яруса, заставил желудок, сделав кульбит, опуститься в мошонку. Для завтрака было рано, значит...

— Пенсионер Клиффорд, на выход!

От охранника веяло напускным равнодушием. Белобрысый мальчишка в голубой униформе с парализующей дубинкой в руке безуспешно пытающийся выглядеть старше своих восемнадцати всё ещё учился быть механизмом. Бледное от нехватки солнца лицо выражало решимость, и только незамутнённые жизнью небесного цвета глаза смотрели на Клиффорда с любопытством. В кои-то веки старому гею стало жаль кого-то кроме себя.

«Бедный, обманутый системой дурак, — подумал он с горечью. — Что тебе наплели? Что здесь сидят лишь преступники? Что, охраняя их ты выполняешь свой долг? Что, отправляя на смерть невиновных, ты служишь закону и уж кто-кто, а ты сам никогда не окажешься в роли преступника? Нет, малыш. Придёт время, и другой молодой дурак так же скажет тебе старику: «Пенсионер такой-то, на выход!» — а ты будешь стоять мордой к стенке как я сейчас и думать каким же ты был дураком».

Клиффорд невесело хмыкнул.

— Разговорчики, — прикрикнул солдат и, неожиданно тихо, словно извиняясь, добавил: — Ступайте вперёд.

«Тебе бы не охранником, а медбратом в больнице... — мысль вознеслась и опала на каменный пол тяжёлой реальностью. — Тот, кто ломал тебя посылая сюда на служение, прекрасно понимал, что Фабрика лучше кого бы то ни было вытравит из тебя человека. Для упырей чужая чистота всегда была хуже смерти».

Клиффорд вздохнул; заложив руки за спину, он покорно потопал по узкому коридору на выход. Мысли о парне ушли. Не он первый, не он последний кого бросили в топку несущейся в пропасть Машины. Приносить в жертву маглов у магов было так же естественно, как умение дышать или желание чужой жены.

Похожий на большой катафалк беспилотный грузовик фирмы «Black Ursa» медленно катился по широкой, недавно расчищенной от снега бетонной дороге в сторону Фермы. В последний путь отправляли с комфортом. Обитый кожей салон, удобные лавки вдоль мягких бортов, тёплый пол, всё, чтобы субъект не чувствовал себя обманутым государством. Как ни крути, а на последний путь он себе заработал.

Толи из-за Вальпургиевой ночи (сто лет назад заменившей Пасху и вошедшей в календарь официально позволенных выходных), как всегда, с размахом отмеченной этой ночью, толи так совпало, но вместе с Клиффордом в последний путь отправили одних ведьм старух.

Не так, ох, не так представлял он своё последнее утро... Клиф рассмеялся бы, не сдави ему горло гаденький страх. И ведь что самое неприятное, боялся он вовсе не смерти. В другой жизни – Клиф с трудом вспомнил в какой – Лех рассказал ему о последних минутах «на море»:

«Их убивает смех. Если быть точным, закись азота. Как это происходит? Из барака тебя везут в приёмную. Ты раздеваешься, моешься в душе и уже голым проходишь в специальный бокс. Звучит музыка. Пускается газ. Ты начинаешь смеяться...»

«Я представлял себе всё иначе».

«Что их забивают как скот? Ха-ха... Шутник... Нет. Этот метод, хотя и рассматривался, но был отвергнут магами как слишком жестокий. Мы же не варвары».

Клиффорд боялся того, что последует после. А что как Билл прав и за всё придётся платить? Ведь он – мясорубка, а место машинам в аду.

«Сволочь ты Билл».

Уже голый, счастливый, смеющийся так, что от боли сводило не только живот, в последнем глотке веселящего газа, проваливаясь в никуда, он увидел видение: распинаемый на кресте Свет и два человека – один по левую, другой...

По правую руку от Тысячи Солнц страдал его друг. Радость охватила Клифа, будто это не убитый им Билл, а сам милосердный Бог пришёл с ним проститься.

— Прости меня, Билл! — закричал он так громко, как только позволила его пересохшая глотка. — Слышишь?! Прости меня!

Клиф вперился в друга как умирающий от жажды путник в виднеющийся на горизонте оазис с единственной мыслью: «Прости». Если бы кто спросил согласен ли он в обмен на прощение отправиться в ад, он бы ответил: согласен, но никто не предложил, а Билл толи не слышал его, толи простить не хотел.

Теперь Клиф висел на кресте по левую руку от Света. Боль от гвоздей была нестерпимой, но он её заслужил. Воздуха не хватало. Бывший убийца был слишком тяжёл и перебитые голени не могли держать его грузное тело. Голый, страдающий как никогда в своей жизни, Клиффорд заплакал. Он проиграл. Предатель всегда проигрывает, так как теряет не просто близкого себе человека – себя самого.

Послышался вздох. Тихое Слово из уст уходящего Билла наполнило душу надеждой:

— Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое.

«Спасибо, дружище».

Прежде, чем холодная рука смерти, чиркнув острым серпом, перерезала нить его жизни, Клиффорд успел повторить за вошедшим в Свет другом семь всепрощающих слов.

 

***

 

— Мне было немногим больше, чем тебе сейчас, когда в Палате Магов подняли вопрос о строительстве Фабрики, официально, завода по производству кормов для собак. Уже тогда прекрасно осознавая, какое зло мы посеем, согласившись на использование людей в качестве альтернативы животной пищи, я голосовал против. В отличие от многих, историю я знал. Лишних людей уже пытались использовать, только двести лет назад из них делали мыло.

Фергус специально не стал щадить чувства чистильщика и говорил, как есть.

— Наш мир не начался со Зверя. Зверь стал концом нашего мира. Мир начался с Адама, вернее с его неспособности ответить отказом на сомнительное предложение соблазнённой дьяволом Евы. Наш путь не был таким, — Фергус вытянул руку и провёл снизу вверх, показывая путь к небу. — Он был таким, — он начертил в воздухе ломаную линию: вверх, вниз, вверх, вниз. — Это называется развитием. Мы не святые. Мы даже не исполняющие законы праведники, и в этом смысле, человечество обречено. Если бы Бог время от времени не рождал среди падшего стада гениев, всё было бы совсем плохо. Мне – так уж точно.

Дэвид вспомнил картину Ван Гога и свои мысли по поводу участи художника, родись он на двести лет позже.

— Этот ваш Ван Гог, как он кончил?

— Его убили. Случайно. Хотя о какой случайности может идти речь, когда рукой, пусть и подростка, управляет сам дьявол?

Дэвид лишь хмыкнул в ответ.

«Кто бы сомневался, — как бы говорил этот хмык. — Зло, оно всегда побеждает».

Та зелёная безнадёжность, которая подобно гною сочилась из парня здорово разозлила сэра Фарлея. Не пораженчества ждал он от Дэвида, а гнева или хотя бы злости на магов.

— Как ты выжил?

— В смысле?

— Я спрашиваю тебя, как ты выжил там, где другим не удавалось прожить и недели?

Дэвид нахмурился. Того немногого, что он выпил хватило, чтобы отравленный алкоголем разум, хлопнув дверью – «а пошло оно всё!» – погрузился в блаженное скотство.

Страшный идол, к ногам которого сложено столько человеческих душ, у подножия которого погибло столько талантов и способностей... – это пьянство.[4] От того и спивают народы те, кто народов боится, ведь пьяным народом легче управлять.[5] От того-то и пьют слабые духом, чтобы не видеть, не слышать, не противодействовать злу.

— Свет. Он пришёл и будто вдохнул в меня... нечто. Я только помню, что всё повторял за ним: «Господи помилуй».

И Фергус взорвался:

— Тогда к чему этот пораженческий хмык?! Если ты думаешь, что зло тебя не коснётся – уже коснулось! Если надеешься, что оно как-нибудь само рассосётся – не рассосётся! Зло, как раковая опухоль! Если её не вырезать, в конце концов она убьёт тебя, и скорее раньше, чем позже! Ты даже не начал драться, а уже не веришь в победу! Сам Бог, спасая тебя, вложил в твои руки надежду, и не смей мне говорить, что это маги во всём виноваты! Бойся равнодушных! Это с их молчаливого согласия совершается всё зло на земле! Вы стали спящими не потому... не только потому, что мы вас такими сделали! Ленивое, не желающее думать своими мозгами, стадо! Правильно сказал русский Пушкин: «К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь...» — лицо Фергуса раскраснелось. Прогоняя остатки дурмана, сердце трудилось с удвоенной силой. — Да, гении приходят, а мы убиваем их. Мы убиваем, а Бог продолжает рождать и только от нас – меня, тебя, зависит сможет ли зло, как прежде, распять, убить, отравить или, устроив бойкот, уморить Приходящего голодом! Мы создали Фабрику, и я, красный маг, предлагаю тебе помочь её уничтожить!

Дэвида словно бы окатили холодной водой из брандспойта. Он почувствовал, как растёт, поднимается в душе волна гнева.

— Чего вы хотите?

— Чего хочешь ты?

Дэвид думал не долго.

— Отомстить за Ван Гога... За всех убитых Ван Гогов и этих... Пушкиных. Его ведь тоже убили?

Фергус кивнул.

— Спасибо что понял. Грядёт война и, если мы её проиграем, не только Свободные Земли уже навсегда окажутся в рабстве. Русы с их луками не смогут противостоять армии магов и вооружённых до зубов болванов. Единственный способ спастись – уничтожить пришельца до того, как он обретёт своё тело.

— Что ещё за тело?

— Говоря, что Господин растёт, я имел ввиду, что растёт его тело. Не в смысле как у рождённого человека, а как у неродившегося плода. Он прилетел к нам в форме яйца. Если проводить аналогию, то яйцо можно рассматривать как оплодотворённую яйцеклетку с внематочным развитием. На сколько я знаю, он почти принял человеческую форму.

— Вы его видели?

Фергус покачал головой.

— Ты удивишься, но вживую пришельца видели единицы. Быть представленным Господину – великая честь. Видел бы ты их лица, когда я... Неважно. Как только Господин обретёт своё тело – миру конец. У нас мало времени.

— Я должен убить пришельца?

— Не ты. Алекс.

Брови Дэвида отправились вверх, но маг оставался серьёзным и юноше ничего не оставалось, как только поверить ему на слово. В конце концов, всё началось с Алекса...

— О твоей роли мы поговорим завтра, — сэр Фарлей поднялся. — Дело предстоит серьёзное и я хочу говорить о нём на трезвую голову.

Поднялся и Дэвид. Его подташнивало, но не от выпитого им пива. Он успел добежать до хрустального писсуара прежде чем его вырвало. Стало полегче.

 

***

 

С утра страдавший запором сэр Отто, пусть не без помощи лекарской клизмы, наконец, разрешился от бремени.

— Чего уставился! — прикрикнул он на оранжевого Зигмунда, после выходки Фарлея и отставки Артура, занявшего место клизмопускателя. — Или голых задов не видал?!

— Простите, сэр Бассет, задумался, — пролепетал тощий Зигмунд. В круглых очках и с рыжей бородкой, он чем-то напоминал знаменитого тёзку.

— Я плачу тебе не для того, чтобы ты думал! Пшёл вон, дурак! Ханна! подай мне рубашку!

— Слушаюсь сэр, — голос принадлежал хорошенькой негритяночке в зелёной униформе горничной.

Напялив длинную до колен ночную сорочку, Отто Бассет сел в кресло и с облегчением выдохнул.

Обстипация у молодых колдунов явление частое. Неумение распределять силы и выбор противника «не по зубам» приводили к сбоям в кишечнике или, проще сказать, запору. Вот только он из соплячества давно вырос и всегда знал с кем можно, а с кем нельзя связываться.

— Поди, согрей мне постель и скажи Генриэтте пускай подаст мне ужин в спальню. Устал я сегодня.

Фарлея он не боялся. Бесталанный сын одарённой колдуньи и богатого, но никчёмного отпрыска сэра Хьюго был ему не соперник. Так он считал до недавнего времени. К величайшему удивлению старика, насланный им понос был отбит и удар вернулся к нему недельным запором. 

— Проклятый Фарлей, — вытягивая ноги к пылающему камину, проворчал колдун. — Ясно как день, что кто-то тебя защищает. Узнать бы ещё кто...

 

***

 

Я не хочу быть толерантной злу.

Когда Содом лишь смрад возносит к небу,

Я не хочу, как все, идя ко дну,

В безумстве гордых праздновать победу

Зла над добром. Не стану я

Скакать на площади под дудки беззаконных.

Святую Истину в душе своей храня,

Отставлю праздный мир. Я в столп солёный,

Когда с небес на град польётся гнев,

Не превращусь. Упрямо стиснув зубы

Пойду вперёд, - для неразумных дев

Не зазвучат на пире брачном трубы.

Когда весь мир, колени преклонив,

Перед Мамоном, выбрав путь забвенья,

Разрушит храмы, взор свой устремив

На идола в позорном умиленьи,

Задушит тьма последний луч надежды

Пред Образом святым взывающим во мгле,

Монах наденет светские одежды,

Не оглянусь на мир, сказав себе,

Что лучше смерть, чем жизнь без Бога.

Уйду туда, где встречу я покой.

Мои врата тесны и тяжела дорога,

Но не оплёван путь безбожною толпой.

В глухом скиту с Христом наедине,

От зла укрывшись в дальнем, чистом лесе,

При свете звёзд в полночной тишине

Воскликну я: «Христос Воскресе!» [6]

 

Седьмое стихотворение за месяц от неизвестного с ником «Разрушающиймир» пришло в конце дня. Не сказать, что Джун не ждала его. Наоборот. Со времени гибели Алекса она только и делала, что ждала смертельно опасных для себя сообщений находя всё новые причины засиживаться в конторе до позднего. Запретный плод всегда сладок. Выброс адреналина от одной только мысли, что Алекс был прав и всё это подстава, что не сегодня-завтра за ней придут, страх быть пойманной и радость, что не поймали – сегодня уж точно, стали для Джун притупляющим боль наркотиком.

«Кто ты? Храбрец, провокатор или как я, лишённый надежды безумец?»

Неожиданно и без стука вошёл уборщик. Часы в правом нижнем углу монитора показывали четыре двойки.

— Здравствуй Джун, — произнёс он приветливо.

«Только его не хватало», — нахмурилась Джун.

— Что ты здесь делаешь?

— А на что это похоже? — Казимеж кивнул на зажатую в руке швабру.

Девушка вздохнула. Глупо срываться на фиолетового дурака за ненормированный рабочий день не им установленный. Беднягу и так шпыняют все кому не лень – а не лень очень многим, – и только потому, что он фиолетовый и по статусу не имеет право дать сдачи.

— Ты прав. Прости, что набросилась.

— Прости, что напугал.

— Я сейчас. Только из Системы выйду.

— Я не тороплюсь.

Джун спешно удаляла послание сожалея, что не успела выучить стихотворение. Это Алекс – только взглянул и сразу запомнил. У неё-то гены стандартные.

— Система, отбой.

Экран погас.

Только теперь девушка позволила себе расслабиться. Казимеж уже подошёл вплотную к конторке и стоял перед ней высокий, стройный и, если бы не фиолетовая униформа, Джун добавила бы: красивый. Цвет изгоев мешал восприятию. В памяти сразу всплывали вбитые в голову с детства слова: «преступник», «больной», «не наш».

«А ведь я тоже теперь преступник, — подумала Джун. — И если это так, почему бы мне не пообщаться с себе подобным? Как говорится, преступник преступнику глаз не выклюет».

Появившееся было сомненье, что по обыкновению Казимеж начнёт говорить как придурок загадками, быстро исчезло. Уборщик не выглядел безумцем.

— Слушай, Казимеж... Можно тебя спросить?

— Спрашивай.

— Вопрос деликатный. Если не захочешь, можешь не отвечать. Мне просто интересно.

Уборщик понимающе кивнул.

— За что тебя сделали фиолетовым?

— Я не хотел быть толерантным злу...



Продолжение следует...



Сноски:

1. Быт 1:27.

2. Кристофер Марло «Трагическая история доктора Фауста».

3. Надежда Ивановна Федулова, художник, писатель, мама автора. Слова эти ей приснились.

4. архим. Иоанн (Крестьянкин).

5. «Пьяным народом легче управлять». Екатерина II

6. Ольга Романова «Я не хочу быть толерантной злу».