ИИ. Камю -1

Камю -1

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)


Мой текстик:

В колесницу вместо лошади впряженный одноглазый пират. Вместе с другими пиратами. Попались, голубчики. Напали на богатых купцов, но это подстава была и их быстро связали. Эти купцы не купцы, а грозные ханы. Такая мафия, что пиратам не снилась. Могут и кожу снять, и живьём закопать, так что колесница - это ещё ничего. Пирату даже понравилось ржать. "Не поржешь - не пожрешь" - учит он жизни новоприбывших. Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец. По берегу моря, по песку в каких-то  средних веках мчит колесница, купец уже слишком тяжёл, чтобы на прогулке ездить верхом...

-------

Пародии ИИ в стиле Камю

1

Одноглазый пират, чей удел отныне — влечь повозку, избрал себе имя Счастливчик. По утрам, когда соляной ветер с моря смешивался с запахом конского пота, он ржал. Это был акт бунта, последнее, что ему оставалось. Ибо что есть бунт, как не осознание абсурда и решимость жить с ним лицом к лицу?

Другие пираты, новоприбывшие, ещё цеплялись за иллюзии. Они бормотали о свободе, о море, о сокровищах. Счастливчик же, уткнувшись плечом в дышло, учил их немудрёной истине: «Не поржёшь — не пожрёшь». В этой фразе заключалась вся метафизика их нового бытия. Жизнь свелась к элементарному обмену: гримаса, похожая на смех, в обмен на миску похлёбки. В самой основе этого обмена лежал абсурд.

Купцы, что были ханами, олицетворяли собой безликую и тяжёлую силу Мира. Они не были злы. Они были. Их тяжесть была онтологична. Они навсегда утратили способность ездить верхом, и потому нуждались в колесницах и тех, кто их влечёт. Их власть была так же бессмысленна и неоспорима, как жара полуденного солнца над песком.

И вот Счастливчик бежал. Песок, раскалённый и бесконечный, был его Сизифовым камнем. Море, синее и недостижимое, служило вечным напоминанием о потерянном рае, в существовании которого он больше не был уверен. Но в самом акте бега, в напряжении мышц, в хриплом ржании заключалась странная победа. Он воображал себя не пленником, а центром вселенной, осью, вокруг которой вращаются берег, море и тяжёлые, молчаливые ханы.

Однажды он поймал взгляд другого пирата, того, что ещё не смирился. В этом взгляде был немой вопрос, полный ужаса. Счастливчик лишь фыркнул, и брызги слюны упали на песок, тут же впитываясь. Объяснять было нечего. Нужно было просто бежать. Тащить свою колесницу. Ржать в лицо бессмысленному небу.

Ибо в конечном счёте, нет иного выхода, кроме как представить себе Счастливчика счастливым. Его бунт был полным. Он отверг надежду на спасение и принял свою судьбу как единственно возможную форму свободы. Его смех, грубый и противоестественный, был звуком побеждённого, но непокорённого человеческого духа в холодной и безразличной вселенной, где правят толстые ханы.

2.



Он катил камень. Нет, он тащил колесницу. В принципе, разницы не было. Мир всегда предлагал тебе ношу, а потом наблюдал, не сломаешься ли ты под ее тяжестью. Сначала был бунт – нападение на купеческий караван. Жажда свободы, выраженная через грабеж. Потом – падение. Купцы оказались ханами. Ханы оказались миром в его самой концентрированной и бессмысленной жестокости.

Теперь он был впряжен. Одноглазый Сизиф прибрежной полосы. Песок был его скалой, бесконечный влажный горизонт – его вечным возвращением к подножию. Хан, этот массивный бог абсурда, восседал за его спиной, и его вес был единственной неоспоримой истиной.

Другие пираты, новоприбывшие, цеплялись за края повозки. Они еще верили в смысл: смысл страха, смысл страдания. Они шептались о коже и ямах. Он же понял главное: нет ни кожи, ни ямы. Есть только тягловая сила, песок под копытом – нет, под сапогом – и крик «Иа!», который отныне был его единственной молитвой.

«Не поржешь – не пожрешь». Это был не закон лагеря, это был суровый гимн абсурду. Чтобы утвердить свое существование в этом лишенном высшего смысла предприятии, нужно было самому стать его частью. Ржать – значит признать правильность упряжи. Ржать – значит бунтовать против ожидаемого стенания.

Хан разжирел. Он стал чистым воплощением абсурдной власти, которая тяжелеет, теряет изящность, но не теряет силы. Он был уже не всадником, а грузом. И в этом тоже был странный смысл: угнетатель и угнетаемый были приговорены друг к другу в одном бессмысленном забеге по кромке невечного моря.

Иногда, когда солнце било в единственный глаз, а соленая пена касалась ноздрей, он чувствовал себя счастливым. Мысль о том, что хан когда-нибудь слезет или колесница сломается, не приходила ему в голову. Судьба человека — везти свою колесницу, признавая ее полную нелепость. И в этом признании — победить. Он представлял себе лицо хана, уставшее от однообразия наказания, и тихо ржал про себя.

Его бунт был совершенен. Его свобода — безупречна. Он был счастливым одноглазым рабом на службе у абсурда, и ни один бог, ни один хан не могли отнять у него этого. Ведь они даже не подозревали, что он уже все понял.


--