Рождество гоблина Марата

Как-то Марат вышел из своего дома и сморщил нос. С неба, кружась словно в хороводе, падали снежинки — лёгкие, резные, каждая со своим узором. Они медленно опускались, цеплялись друг за друга и устилали землю мягким белым ковром, приглушая шаги, звуки и даже запахи. Снег ложился ровно и спокойно, будто кто-то заботливо укрывал мир одеялом.
Деревья, камни, дороги — всё было в снегу. Ветки прогнулись под его тяжестью, камни превратились в округлые белые бугры, а тропинки исчезли, словно их никогда и не было. Речка, что протекала недалеко от леса, сковалась льдом, гладким и мутным, под которым едва угадывалось тёмное течение. От холода перестали квакать лягушки, замерзли камыши, торча сухими жёсткими палками. Даже солнце едва пробивалось сквозь белёсую пелену облаков: его бледные лучи скользили по снегу и тут же гасли, не в силах согреть ни землю, ни воздух. Мир казался выцветшим, тихим и зябким.
— Ап-чхи! Ап-чхи! — чихнул гоблин, потому что снежинки защекотали ему нос.
Марат не любил зиму. В это время лягушки и головастики, считавшиеся деликатесом для гоблинов, прятались глубоко в иле, и добывать их приходилось долго и мучительно, выковыривая из затвердевшей, ледяной массы. Руки немели, когти ломались, а результат редко оправдывал усилия. Не особенно переносил он и холод: тёплой одежды у него не было, хотя мог купить её в магазине — денег на это было более чем достаточно. Но Марат был скупердяем, жадничал даже для себя, экономил на всём, включая собственное здоровье. Неудивительно, что он часто болел: кашлял, чихал, ворчал и злился на весь мир.
— Будьте здоровы, — сказали дети, проходя мимо.
Их было трое: румяные от мороза, в ярких шапках и шарфах, с раскрасневшимися носами и смеющимися глазами. Они тянули за собой большие деревянные санки, на которых лежала свежесрубленная ёлка — зелёная, пушистая, пахнущая смолой и лесом. Дети были культурными и вежливыми, хотя родители строго предупреждали их держаться подальше от гоблинов и троллей — злых и вредных созданий, которые ищут любой повод, чтобы навредить. Но сейчас в детях было больше любопытства, чем страха.
Марат хотел уже сказать что-нибудь гадкое в ответ — иного от него и не ждали, — но вдруг передумал. Его заинтересовало, зачем людишки в такой холод тащатся в лес и к чему им эта ёлка. Он нахмурился, прищурился и даже перестал чихать, разглядывая странную процессию.
— Зачем вам это дерево? — спросил он, зевая и прикрывая рот ладонью. Нет, не из-за культуры, а чтобы снежинки не залетели внутрь и не защекотали горло.
Дети остановились и растерянно посмотрели на гоблина. Им трудно было поверить, что кто-то — да ещё живущий рядом с лесом — может не знать предназначения этого прекрасного хвойного дерева. Они переглянулись, будто решая, шутка это или нет.
— Как зачем? Наряжать!
Марат в недоумении уставился на мальчишку, который это сказал. Тот был постарше остальных, в потёртой куртке, с веснушками на носу и уверенным видом человека, который точно знает, о чём говорит.
— Наряжать? И чем наряжать? И для чего? — переспросил гоблин, моргая.
— Как чем? Игрушками! Лентами! Огоньками! Ведь скоро Рождество!
Гоблины были дремучими и невежественными, как неандертальцы: они ничего не знали о людских праздниках, традициях и радостях. Марат, впрочем, не знал даже о гоблинских праздниках, потому что каждый праздник требовал внимания и затрат, а Марат терпеть не мог тратить деньги. Ему нравилось их копить, пересчитывать, перекладывать с места на место, и накопление давно стало частью его жизни, почти смыслом существования. Поэтому все торжества, традиции, особые даты и дни рождения проходили мимо него — и это его, надо сказать, совсем не расстраивало.
- Зачем вам это дерево? – спросил он, зевая, но при этом прикрывая рот – нет, не из-за культ
— Рождество? Это что такое? — спросил он, но вовсе не из любопытства, а с тайной надеждой всё-таки найти повод придраться и сказать что-нибудь колкое.
Дети очень удивились и тут же начали переглядываться, словно перед ними стоял не гоблин, а редкое диковинное существо.
— Вы не знаете, что такое Рождество? Вы в школе не изучали историю Рождества?
— М-м-м… в нашей школе об этом ничего не рассказывали, — соврал Марат.
Его враньё, впрочем, было наполовину правдой: школу он посещал редко, на уроках зевал, ковырялся в ушах или считал, сколько монет можно было бы заработать, если прогулять занятия и сходить на болото за чем-нибудь ценным. Учился он плохо, не слушал, не запоминал и потому действительно почти ничего не знал.
Тогда дети оживились и наперебой стали ему объяснять:
— О-о-о, это большой и радостный праздник! К нему нужно готовиться заранее. Поставить ёлку и украсить её игрушками. Выучить песню или стишок. Делать хорошие поступки и рассказать об этом Санта Клаусу, который специально прилетит на санях из Лапландии!
Марат наморщил лоб, так что морщин стало ещё больше.
— Кому? Кто это?
— Это волшебник! — важно пояснил один из детей. — Он дарит подарки тем, кто хорошо себя вёл, кто делал добрые дела и кто украсил ёлку игрушками, сделанными своими руками.
Из всего сказанного гоблин уловил лишь одно слово — «подарки». Его жёлтые глаза загорелись, сердце затрепыхалось, а внутри сладко заныло от предвкушения получить что-нибудь нахаляву, да ещё и без лишних усилий.
— О-о-о, подарки — это отлично, — протянул он, расплываясь в хитрой ухмылке. — Этот праздник мне нравится. Тогда я тоже стану готовиться к нему!
Дети кивнули и, переговариваясь и смеясь, потащили санки дальше.
А Марат остался на месте и принялся чесать затылок, размышляя, чем бы таким привлечь к своему дому этого самого Санта Клауса. За всю жизнь гоблина волшебник ни разу к нему не заглядывал — вероятно, из-за отсутствия ёлки. Хотя идти за настоящей ёлкой Марату совсем не хотелось: её нужно искать, рубить, тащить, а работать он не любил до крайности. Тогда он решил, что из камышей, растущих на болоте, можно сделать некое подобие ёлки. В конце концов важно ведь не само дерево, а то, чем оно украшено. Где-то ёлки вообще не растут — значит, люди, наверное, используют пальмы или кактусы. Почему бы и камышу не подойти?
Кряхтя, Марат потопал в сторону болота, увязая в снегу и ругаясь сквозь зубы. Но не прошёл и трёх десятков метров, как остановился и задумался:
«А чего это я тащусь туда? Камыши собирать — тоже труд, руки застудить можно, ноги замочить…»
Он хлопнул себя по лбу. «У меня же есть старая вешалка для одежды и щётка! Из них и сделаю ёлку!»
Довольный своей находчивостью, Марат развернулся и поспешил домой, радуясь, что снова нашёл самый простой и ленивый выход из сложного положения.
В чулане Марат быстро нашёл то, что искал, ибо там хранилось столько всякого хлама, что при желании можно было собрать не только ёлку, но и целый замок. Он вытащил старую вешалку, облезлую щётку, кривую швабру и поломанную метлу и прямо у порога своего дома принялся мастерить.
Конечно, ёлка из вешалки, щётки, швабры и метлы получилась, мягко говоря, не очень красивая. Она была перекошенная, торчала в разные стороны, словно испугалась сама себя, а «ветки» свисали неровно и угрожающе. Основание шаталось, верхушка кренилась набок, и вся конструкция напоминала либо пугало, либо странное существо, застывшее в нелепой позе. Но самому гоблину она пришлась по душе.
Он ходил вокруг своего творения, важно задрав подбородок, и мырлыкал себе под нос:
«Зачем мне ёлка из леса?
Ко мне же идёт не принцесса!
И швабра, и веник сгодятся,
Ведь главное — меня не боятся!
Подарит мне деньги Санта-старик,
Одену на праздник зелёный парик!»
Особого смысла в этой песне искать не стоило. Марат сочинял глупости на ходу и тут же их забывал. В его пустой голове долго ничего не задерживалось — ни мысли, ни чувства, ни впечатления, ни идеи. Всё появлялось и исчезало, как снежинки на ладони.
Когда ёлка была сооружена, гоблин стал размышлять, чем бы её украсить. Впрочем, долго думать не пришлось. В том же чулане нашлось множество «украшений»: коробка спичек, погнутые вилки, ржавые кастрюли, поломанные игрушки, лоскутки старой одежды, ботинки без подошв, тусклые лампочки и вскрытые консервные банки с острыми краями. Всё это Марат развесил как попало, совершенно не заботясь о симметрии или здравом смысле.
Сверху он накинул клочья паутины, добавил сушёных мух, тараканов и даже нескольких пауков — для полной, по его мнению, идиллии совершенства. Снежинки, падая, искрились в тусклом солнечном свете и придавали ёлке таинственный, почти волшебный вид. Хотя любой нормальный человек, увидев такое «дерево», скорее всего принял бы его за чудовище и предпочёл держаться подальше.
Когда работа была закончена, Марат сделал три шага назад и присвистнул от удивления. Ёлка получилась что надо! Наверняка те дети, которых он видел утром, позавидовали бы гоблину. Такая ёлка вполне могла претендовать на королевский статус и стать украшением любого дворца… по крайней мере, гоблинского.
— Итак, и где же этот Санта Клаус? — задумался Марат. — И почему его нет?
Он уселся на пень и стал ждать. Ждать пришлось долго, ведь Санта Клаус, как известно, работал только в тёмное время суток.
И наконец в небе показались его сани — резные, сияющие, украшенные огоньками и звёздочками. Их тянули летучие олени с раскинутыми крыльями: стройные, серебристые, с блестящими рогами, словно выточенными из лунного света. Они легко неслись сквозь облака, мчались по небу среди звёзд, оставляя за собой тонкий белый след, похожий на мерцающую дорожку.
Марат затаил дыхание, не отрывая взгляда от этого зрелища.
— Эй, эй, эй! — заорал Марат, размахивая руками так отчаянно, будто собирался взлететь сам, без всяких саней, лишь бы привлечь внимание небесной упряжки.
Его заметили. Сани сделали плавный разворот в воздухе и начали медленно опускаться. Олени сбавили ход, мягко коснулись земли копытами, и вскоре из саней вышел Санта Клаус — высокий, дородный старик с пышной белоснежной бородой, доходившей почти до пояса. На нём была красная шуба, расшитая серебряными звёздами, колпак с помпоном, тёплые перчатки, а в руке он держал посох, переливающийся мягким светом, будто внутри него пряталась северная заря. Глаза волшебника светились добротой и вечным удивлением миру.
— Приветствую тебя, мой дружок! — радостно произнёс он. — С Рождеством! Я прибыл из далёкой Лапландии и услышал твой призыв, гоблин!
Марат что-то пробормотал в ответ, скорее похожее на кашель с хрипом, но волшебник принял это за приветствие и лишь добродушно улыбнулся. Он огляделся по сторонам… и замер. Его взгляд остановился на своеобразной «ёлке» у входа в дом. Брови Санты поползли вверх, борода чуть дрогнула, а глаза расширились так, словно он пытался убедить себя, что это не сон и не проделки северного ветра. Видимо, с таким чудом ему ещё не доводилось сталкиваться.
— Э-э-э… это ёлка? — то ли спросил, то ли осторожно констатировал он.
Олени переглянулись, фыркнули и нервно постучали копытами о камни. Один даже отвернулся, будто стесняясь смотреть на это сооружение.
Марат кивнул.
Санта Клаус покачал головой, глубоко вздохнул и выдавил из себя:
— Ладно… пускай это тоже будет ёлкой. Не у всех бедняков есть возможность нарядить настоящую.
Махнув рукой, он уселся на пень и добавил:
— Ну что ж, гоблин, чем порадуешь меня? Для начала расскажи какой-нибудь интересный стишок. Что ты выучил для меня?
Марат был готов. Он заранее сочинил стихотворение и честно потратил на это целых три часа — небывалая роскошь по его меркам. Он выпрямился, набрал воздуха и с восторженным выражением лица начал:
«Люблю я жрать лягушек,
Болотною запив водой.
Сломав дубинкой сто игрушек,
Я бьюсь об стенку головой».
Его голос звенел в ночной тиши, разлетаясь по округе и пугая сонных сов, что недовольно ухали в лесу:
«И вилкой заколов улитку,
Макну я в соус из рыжих ос.
Предамся кислому напитку,
И жизнь пойдёт моя в откос.
Но всех вкуснее червяки,
Что закатаю я в пирог.
Не скучным будут вечерки,
Когда заглянет носорог!»
Стихотворение, судя по всему, сразило Санта Клауса наповал. Он минуты пять просто шевелил губами, будто пытался подобрать слова, но ни одного так и не смог произнести. Его лицо выражало целую бурю чувств — от искреннего потрясения до глубочайшего философского раздумья о судьбах мира.
Марат же, заметив выпученные глаза волшебника, решил, что стихи пришлись тому по душе. Олени фыркали от изумления, переступали с ноги на ногу и качали головами: за тысячу лет странствий по всему свету они слышали многое, но такое литературное творчество им попадалось впервые.
И всё же это было стихотворение. А значит, Санта Клаус принял его как должное.
— Э-э-э, признаюсь, ты меня удивил, — наконец произнёс Санта Клаус, прочистив горло. — Тогда скажи, что у тебя было весёлого и интересного? Рассмеши меня и моих оленей какой-нибудь удивительной историей. Можно без стихов…
На этот счёт у гоблина тоже имелся богатый запас. Он оживился, заулыбался своей кривой улыбкой и начал рассказывать, смакуя каждое слово:
— О-о, Санта! Летом одна бабушка шла по улице с корзиной яблок. А я заранее намазал тротуар клеем! Она приклеилась и не могла сойти с места — дёргалась, мычала, корзину уронила. Я так хохотал, что у меня самого резинка на штанах лопнула! А бабке пришлось разуться и топать дальше босиком по раскалённому асфальту! А я яблоки собрал и сожрал! Весело, правда?
Марат воодушевлённо хлопнул себя по колену и, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Ещё рассказать про одно доброе дело? Как я подставил подножку почтальону, и он уронил сумку в озеро! Все письма размокли, читать невозможно! Очень смешно было, как он прыгал вокруг мокрой сумки…
Эти истории произвели на доброго волшебника ошеломляющее действие. Лицо Санта Клауса вытянулось, улыбка застыла где-то на полпути, а глаза потускнели, будто в них внезапно погас огонёк. Он медленно теребил бороду, явно переваривая услышанное, и даже олени притихли, перестав фыркать и переступать копытами.
— А… какие добрые дела ты сделал за этот год? — осторожно переспросил он.
— Я спас собаку от рабства! — с гордостью выпалил Марат.
Тут Санта Клаус оживился и даже улыбнулся:
— Это интересно! Это хорошо! Расскажи!
— Одна собака лаяла на людей, но была прикована цепью к будке. Мне стало жалко её, и я снял цепь. Собака стала свободной, стала бегать за горожанами и покусала многих. Так она перестала быть рабой хозяев. А я радовался, что покусанные потом ходили перебинтованные и стонали, ха-ха-ха!
Не выдержав наплыва эмоций, Санта Клаус зажмурился, шумно выдохнул и даже выругался себе под нос:
— Ну ты даёшь, гоблин…
Он быстро спохватился, выпрямился, пригладил бороду и, тяжело вздохнув, сказал:
— Ладно, Марат. Свой подарок ты заслужил. Что ты хочешь?
Гоблин тут же вытащил из кармана мятый листок — длинный, исписанный мелким корявым почерком. Он начал перечитывать список, тыкая в него грязным пальцем и периодически направляя его в сторону волшебника, словно предупреждая: «Смотри, не забудь ни строчки».
— Стоп-стоп, не разгоняйся, — нахмурился Санта Клаус. — Я дарю только по одному подарку в год. Не больше!
Это признание Марату явно не понравилось. Он сморщился, недовольно засопел, потом задумчиво поковырялся в носу, разглядывая добычу на пальце, и всё же засунул список обратно в карман.
— Ладно… — буркнул он. — Хочу золотые монеты. Сто штук динаров!
Жадность, конечно, подсказывала ему попросить тысячу, а то и миллион, но гоблин не был уверен, насколько щедры волшебники из Лапландии, и решил не рисковать — хотя глаза его при этом алчно блеснули, а губы сами собой растянулись в предвкушающей улыбке.
А тот, в свою очередь, некоторое время рассматривал просившего — пристально, молча, тяжёлым, пронизывающим взглядом, словно пытался заглянуть сквозь кривую кожу, острые зубы и злобную ухмылку прямо в его пустую, шумную, хаотичную душонку, где вместо мыслей копошились только жадность, злоба и голодные желания. В этом взгляде не было ни тепла, ни осуждения — лишь усталое понимание и тихая печаль.
После этого он медленно поднялся с пня и, мягко ступая по снегу, почти неслышно подошёл к саням. Там он долго что-то искал, перекладывал мешки, перебирал свёртки, шуршал тканью, пока наконец не вытащил мешок и не протянул его Марату.
Тот схватил подарок обеими руками и, даже не поблагодарив и не попрощавшись, бросился к дому, судорожно перебирая ногами, поскальзываясь, спотыкаясь, хлопнул дверью так, что стены дрогнули, а с крыши посыпался снег. Внутри он прислонился к двери спиной и тяжело задышал, словно беглец, уверенный, что за ним гонятся. Ему казалось, что Санта Клаус может передумать и отнять мешок.
Но волшебник лишь махнул рукой, сел в сани, и упряжка рванулась в небо, подняв снежную пыль, будто взорвалась белая буря. Олени взмахнули крыльями, звёзды на миг скрылись за снежным вихрем, и вскоре сани растворились в ночи, оставив после себя лишь тонкую серебристую полосу в небе и медленно оседающие снежинки. Санта Клаус дал себе зарок никогда больше не посещать дом гоблина.
А Марат развязал мешок и высыпал монеты на стол. Его глаза загорелись сильнее, чем свечи: зрачки расширились, лицо исказилось восторгом, рот приоткрылся, а дыхание стало частым и хриплым. Монетки катались по столу, звенели, сталкивались, рассыпались, их звон наполнял хижину музыкой жадности и безумной радости, заставляя сердце гоблина трепетать, сжиматься и колотиться, словно пойманная в ловушку птица.
Гоблин взял одну в руки и вдруг почувствовал, что монета мягкая. Он нахмурился, сжал пальцы — и сквозь «золото» выдавилось нечто коричневое, тёплое, липкое, с густым сладким ароматом какао и сахара. Запах был приторный, непривычный, странно-детский, совсем не похожий на запах металла.
Марат принюхался, а потом лизнул. Лицо его тут же сморщилось.
— А-а-а, это шоколад! Это не динар! Ох… меня обманули!
Потом он выскочил наружу и стал злобно орать, размахивая руками, подпрыгивая, брызгая слюной:
— Санта Клаус, ты мошенник! Никакой ты не волшебник! Где моё золото?! Какого чёрта я сажал ёлку?!
И он с такой яростью пнул своё изделие, что «ёлка» разломалась, рассыпалась, рухнула грудой хлама, а одна швабра отскочила и с силой стукнула самого гоблина по носу. Он взвыл, схватился за лицо, закачался и злобно зашипел от боли и унижения.
Он не знал, что Санта Клаус никогда не дарил деньги, потому что для детей они не были ценностью, а взрослые сами способны были их заработать. Золотые монетки — это был шоколад в фольге, любимое лакомство малышей и подростков: блестящие, круглые, похожие на настоящие сокровища, они создавали иллюзию богатства, игру в волшебство и сказку, в которую можно было поверить, а потом съесть.
Но гоблину такой подарок не пришёлся по вкусу.
От злости он поджёг всё, что осталось от «ёлки», долго прыгал вокруг костра, размахивая руками, корчась, визжа, как первобытный дикарь, впервые увидевший огонь, и клялся, что больше никогда не будет отмечать Рождество. Для гоблина оно ничего не значило: ни свет, ни тепло, ни надежда, ни чудо — только обман, злость и пепел, медленно оседающий на чёрный снег.
(27 ноября 2017 года, Винтертур)