4. 1. 1

Иллюстрация взята из Интернета


Когда Тимофей проснулся, мир оказался неправильным.
Он открыл глаза в какой-то кривой, шершавой реальности. Утренний свет, который обычно лился ровным, приглушённым потоком через электронную тонировку окон, сегодня бил в глаза колючим, наглым лучом. Он попал прямо на подушку. И на этой безупречной белизне Тимофей с отвращением обнаружил жёлтое пятно.
Это был первый звонок. Не метафорический. Конкретный, физиологический провал.
Он сел на кровати. Голова была тяжёлой, неясной, будто набитой той самой ватой из дешёвого театра. В висках стучало. Не похмелье — он выпил ровно одну мерку. Это было похоже на системный сбой. Как если бы его операционная система, всегда работавшая на тихом, мощном процессоре, вдруг начала грузиться на чем-то древнем и скрипучем.
Он потянулся к часам. Они показывали 11:07. Одиннадцать семь. Он   п р о с п а л.
Он встал, и его ноги, всегда такие легкие и точные в движении, предательски подкосились. Он едва не упал, схватившись за спинку кресла. Кожа под его ладонью, обычно прохладная и идеально гладкая, показалась липкой. От него пахло. Не дорогим мылом и не гелем для душа, а просто человеческим потом, немного перебродившим за ночь.
В голове ничего не было. Не было белых стен, барных стоек и запутанных инсталляций. Был только тяжёлый, тупой звон.
Он дошел до ванной, глядя на свое отражение в огромном зеркале. Это была катастрофа. Волосы торчали клоком на левом виске. Под глазами залегли фиолетовые, почти театральные тени. Но хуже всего были глаза. В них не было привычного холодного блеска, оценивающего отражение. В них было животное, растерянное недоумение. Он пялился на того парня в зеркале, а тот парень пялился на него, и оба не понимали, что происходит.
Он открыл кран, чтобы умыться. Вода, которая всегда лилась ровной, шелковистой струей определённой температуры, сегодня вырвалась с шипением, брызнула ему в лицо и на хлопковый халат. Он отпрянул. Это было настолько глупо, настолько  д е ш ё в о, что у него перехватило дыхание.
Внезапно его взгляд упал на полку. Там, среди флаконов из матового стекла, стоял тот самый бумажный стаканчик из галереи, который он почему-то принёс вчера и даже не заметил, как поставил среди средств по уходу за кожей. Смятый, со стёртым логотипом. Он смотрел на него, и в голове вдруг возник образ рептилоида.
И тогда случилось самое страшное. Тимофей, который всегда знал цену каждому своему образу, почувствовал что-то вроде… зависти. К этому простому, бессмысленному жесту подсознания. Какой, блин, рептилоид?
У него свело желудок. Не с голоду, а от панического, физического осознания. Его идеальный мир contemporary art, его жизнь как безупречный перформанс — всё это в одну секунду показалось ему не просто скучным. Оно показалось ему мертвым. Как искусственная кровь на ступенях галереи, о которой он любил рассуждать. Только эта кровь была его собственной.
Он не пошел варить свой идеальный кофе по рецепту чемпиона мира среди бариста. Он не стал проверять почту или планировать день. Он просто стоял в центре своей гостиной, в мокром халате, и смотрел на свои голые ступни.
В тишине квартиры прозвучал тихий, надтреснутый звук. Он исходил от него самого. Это было нечто среднее между смешком и всхлипом. Абсурдный звук человека, который только что понял, что всё, что он ценил, — это просто очень сложный способ ничего не чувствовать.


(продолжение следует)