4. 1. 1

Иллюстрация взята из Интернета


Когда Тимофей проснулся, мир оказался неправильным.
Он открыл глаза в какой-то кривой, шершавой реальности. Утренний свет, который обычно лился ровным, приглушённым потоком через электронную тонировку окон, сегодня бил в глаза колючим, наглым лучом. Он попал прямо на подушку. И на этой безупречной белизне Тимофей с отвращением обнаружил жёлтое пятно.
Это был первый звонок. Не метафорический. Конкретный, физиологический провал.
Он сел на кровати. Голова была тяжёлой, неясной, будто набитой той самой ватой из дешёвого театра. В висках стучало. Не похмелье — он выпил ровно одну мерку. Это было похоже на системный сбой. Как если бы его операционная система, всегда работавшая на тихом, мощном процессоре, вдруг начала грузиться на чем-то древнем и скрипучем.
Он потянулся к часам. Они показывали 11:07. Одиннадцать семь. Он   п р о с п а л.
Он встал, и его ноги, всегда такие легкие и точные в движении, предательски подкосились. Он едва не упал, схватившись за спинку кресла. Кожа под его ладонью, обычно прохладная и идеально гладкая, показалась липкой. От него пахло. Не дорогим мылом и не гелем для душа, а просто человеческим потом, немного перебродившим за ночь.
В голове ничего не было. Не было белых стен, барных стоек и запутанных инсталляций. Был только тяжёлый, тупой звон.
Он дошел до ванной, глядя на свое отражение в огромном зеркале. Это была катастрофа. Волосы торчали клоком на левом виске. Под глазами залегли фиолетовые, почти театральные тени. Но хуже всего были глаза. В них не было привычного холодного блеска, оценивающего отражение. В них было животное, растерянное недоумение. Он пялился на того парня в зеркале, а тот парень пялился на него, и оба не понимали, что происходит.
Он открыл кран, чтобы умыться. Вода, которая всегда лилась ровной, шелковистой струей определённой температуры, сегодня вырвалась с шипением, брызнула ему в лицо и на хлопковый халат. Он отпрянул. Это было настолько глупо, настолько  д е ш ё в о, что у него перехватило дыхание.
Внезапно его взгляд упал на полку. Там, среди флаконов из матового стекла, стоял тот самый бумажный стаканчик из галереи, который он почему-то принёс вчера и даже не заметил, как поставил среди средств по уходу за кожей. Смятый, со стёртым логотипом. Он смотрел на него, и в голове вдруг возник образ рептилоида.
И тогда случилось самое страшное. Тимофей, который всегда знал цену каждому своему образу, почувствовал что-то вроде… зависти. К этому простому, бессмысленному жесту подсознания. Какой, блин, рептилоид?
У него свело желудок. Не с голоду, а от панического, физического осознания. Его идеальный мир contemporary art, его жизнь как безупречный перформанс — всё это в одну секунду показалось ему не просто скучным. Оно показалось ему мертвым. Как искусственная кровь на ступенях галереи, о которой он любил рассуждать. Только эта кровь была его собственной.
Он не пошел варить свой идеальный кофе по рецепту чемпиона мира среди бариста. Он не стал проверять почту или планировать день. Он просто стоял в центре своей гостиной, в мокром халате, и смотрел на свои голые ступни.
В тишине квартиры прозвучал тихий, надтреснутый звук. Он исходил от него самого. Это было нечто среднее между смешком и всхлипом. Абсурдный звук человека, который только что понял, что всё, что он ценил, — это просто очень сложный способ ничего не чувствовать.

***
Савелий вошел без стука. Она сидела за стеклянным столом, безжалостный свет лампы выхватывал безупречные черты, медные волосы и темный лак на ногтях. На сей раз в ее глазах не было игривых искорок — лишь холодная профессиональная оценка, как у хирурга, рассматривающего препарат.
— Савелий Петрович, — голос был гладким, как полированный лед. — Проходите. Я просматривала ваше досье. Пробелы в биографии вызывают вопросы. Некорректно оформленные периоды «самостоятельной деятельности». Рекомендации… отсутствуют.
Она откинулась в кресле, и тень от спинки на мгновение обрела очертания растянутых, кожистых крыльев.
— Вас прислали для… трудоустройства? — в ее голосе зазвучала насмешка. — Они всегда ценили нестандартные кадры. Но у нас здесь строгий отбор. Нужно соответствовать критериям.
— Я здесь не соискатель. Я проверяю соответствие кадровых процедур регламенту. У меня к вам несколько вопросов, — он достал для вида блокнот из кармана.
Она замерла. Ее идеальные брови чуть приподнялись.
— Какому регламенту?
— Раздел «О взаимодействии с паразитическими сущностями, маскирующимися под менеджеров по персоналу». Подраздел «О несанкционированном сборе эмоциональных данных под видом проведения оценки...
— Вы переходите черту! — ее голос потерял гладкость, в нем зазвенел низкочастотный гул, от которого задребезжал стеклянный стакан для ручек на столе.
В воздухе запахло гарью. Не метафорической. От дорогой блузки на ее плече поползла тончайшая струйка дыма, будто ткань тлела изнутри.
— Нет, — парировал Савелий, тыча пальцем в блокнот. — Это вы ее перешли. Некто М. После «собеседования» с вами впал в клиническую депрессию с устойчивыми галлюцинациями эротического характера. Вы списали это на «профессиональное выгорание». Но в графе «изъятые ресурсы» вашего внутреннего отчета стоит цифра, эквивалентная трем месяцам чистой жизненной силы. Без налога. Это нарушение квоты.
Она встала. Рост ее, казалось, увеличился, а свет в комнате померк, сконцентрировавшись в двух точках алого пламени в глубине ее зрачков.
— Ты думаешь, твои бумажки что-то значат? Здесь моя территория. Здесь я устанавливаю правила. И сейчас я проведу оценку твоей… стрессоустойчивости.
Давление обрушилось на него волной. Но на сей раз это был не стыд, а чистый, концентрированный ужас. Ужас быть забытым, стертым, превращенным в пустое место в собственной жизни. Перед внутренним взором поплыли картины: его стол в участке, занятый другим. Его квартира, заселенная незнакомцами. Его имя, исчезающее из документов, как надпись на песке.
Савелий стиснул зубы. Рука в кармане сжала не оберег, а маленький дешевый диктофон.
— Ваша попытка… непротокольного… воздействия… — он говорил, выдавливая слова сквозь нарастающий кошмар, — зафиксирована. Нарушение… пункта 7.3… о запрете на применение… психоэмпатических инструментов… без письменного согласия…
Он швырнул на стеклянный стол диктофон. Красная лампочка на нем мигала.
— Полтора часа чистого эфира. Сейчас это автоматически транслируется в архив корпорации. Хотите, чтобы ваш начальник в Отделе порядка услышал, как вы, вместо сбора объективных данных, пытались устроить себе… частный пир?
Давление исчезло так резко, что Савелий едва не качнулся вперед. Свет в комнате вернулся. Медноволосая красавица снова сидела в кресле. Она была бледна, а на идеальной пудре ее щеки проступали два едва заметных розовых пятна, будто от перегрева. Тени от крыльев не было. Только потрескавшийся лак на одном ногте.
— Вы… невыносимы, — прошипела она, и в этом шипении было больше профессиональной досады, чем сверхъестественной ярости. — Вы портите всю статистику.
— Моя работа, — хрипло сказал Савелий, подбирая диктофон. — находить несоответствия. И вот еще что. Ваш пропуск в этот мир оформлен с нарушением. Графа Цель визита: «Обмен опытом в сфере управления человеческими ресурсами». Но вы не управляете. Вы потребляете. Это мошенничество. Рекомендация: в течение 72 часов предоставить в контролирующие органы уточненные документы, либо покинуть зону ответственности. В противном случае будет инициирована проверка всей вашей… сети.
Он повернулся и пошел к выходу, чувствуя, как ее взгляд, жгучий и беспомощный, прожигает ему спину. У двери остановился.
— Да... Насчет того дела с М. Я внес его в реестр восстановительных процедур. Корпорация вернет ему долг. За ваш счет, естественно.
Он вышел в светлый, бездушный коридор, оставив за дверью существо, которое только что поняло, что столкнулось не с жертвой, а с бюрократом. А бюрократ с блокнотом и диктофоном оказался страшнее, чем любой охотник на демонов.
Савелий вытер вспотевший лоб. И он только что выиграл первый раунд, доказав, что даже у суккуба есть нормативы, которые нельзя нарушать. Это было до смешного, до ужаса цинично. И это работало.

***
Снег падал на кладбище косо, забиваясь в буквы на белом мраморе: «Здесь покоится прах Олафа Швепса». Николас стоял неподвижно, уже не чувствуя холода. Водка и инфаркт выжгли в нем всё, кроме этой одной точки в мире — холмика мерзлой земли. Он приходил сюда каждый день, как на работу. Ждал. Иногда пил прямо у подножия памятника. Иногда просто смотрел, пока глаза не начинали слезиться от ветра, а в ушах не появлялся тот самый тихий звон — предвестник очередного приступа боли в груди, которого он уже почти не боялся.
Сегодня был тот редкий день, когда приходила Нора. Молчаливая девушка в темном пальто, всегда появлявшаяся у соседней, старой могилы. Они никогда не заговаривали. Но сегодня, когда Николас, отходя, поскользнулся на обледенелой тропинке, она вдруг оказалась рядом и поддержала его под локоть. Ее рука была удивительно легкой, почти невесомой.
— Спасибо, — хрипло пробормотал он.
— Он не придет, — тихо сказала Нора. Ее голос был похож на шелест сухих листьев по мрамору.
Николас вздрогнул.
— Кто?
— Ваш сын. Вы ждете его. Но он не придет сюда. Он не может.
— Откуда вы знаете? — в его голосе прорвалась давно запрятанная ярость, обращенная ко всему миру.
Нора посмотрела на него. Ее глаза были слишком темными, слишком глубокими для такого молодого лица. В них, как в черных колодцах, отражался тусклый зимний свет.
— Потому что он не там, где вы ищете. Он в коридоре со сломанными часами. Он стал частью странного сновидения.
Слова из той самой тетради, из бредовых записей Олафа, ударили Николаса, как обухом. Он отшатнулся.
— Зачем  вы это говорите? Что вы знаете о моем сыне?
— Я знаю дороги, — еще тише сказала Нора. — Я здесь, потому что жду свою. Но иногда дороги пересекаются. Ваш сын искал Порог. И нашел его. Не в наркотиках, не в искусстве. Он нашел его в себе. И ушел. А то, что лежит здесь… — она кивнула на могилу, — лишь пустая раковина. Отзвук.
Николас почувствовал, как мир заваливается набок. В глазах потемнело. Он услышал не звук, а его отсутствие — ту самую абсолютную тишину, о которой писал Олаф. А потом тишину разорвали голоса. Десятки, сотни голосов, наложенных друг на друга, доносящихся будто из-под земли, из-под снега, из самого воздуха:
— Я не сон, я сновидец…
— Ключ в крови, долг в крови…
— Аз есмь врата…
— Ты думаешь, твои бумажки что-то значат?..
— Когда это началось?..
— Лучше чистый конец в водах истинной истории…
Это были голоса незнакомцев и голос его сына. Голоса из кошмаров, которые он никогда не видел, но которые теперь вдруг стали частью его собственной памяти. Он увидел мельком, одним глазом, вспышку: летящее существо с городами внутри. Другой глаз видел старика в раковине, умоляющего изменить прошлое. Он почувствовал запах морской гнили и страха какого-то олигарха. Услышал скрежет когтей по камню за спиной Зинаиды Фрайдис. Ощутил леденящий ужас Тимофея, чья тень обрела самостоятельную жизнь.
И в центре этого вихря из чужих ужасов он увидел его. Олафа. Не того, каким запомнил. А того, каким он стал. Он стоял в бесконечном каменном коридоре под потолком со сломанными часами. Его фигура была размытой, словно нарисованной чернилами, которые вот-вот смоет дождем. Он смотрел не на отца. Он смотрел куда-то мимо, сквозь стены реальности, и в его глазах плясали отражения чужих лун, чужих солнц, чужих кошмаров.
— Олаф! — закричал Николас, но звук не вышел за пределы его сознания. — Сынок!
Олаф медленно повернул голову. На его лице не было ни узнавания, ни любви, ни страха. Было лишь глубочайшее, всепоглощающее понимание. Понимание той цены, которую платят за то, чтобы увидеть изнанку мира. Он поднял руку — не для прощания, а скорее как экскурсовод, указывающий на экспонат. Он указал на отца. А потом его палец медленно развернулся и указал вниз. Под ноги Николасу.
Видение рассыпалось, как пепел. Николас стоял, тяжело дыша, цепляясь за холодный мрамор памятника. Рядом, не шелохнувшись, стояла Нора.
— Он… он показал… на мою могилу? — выдавил Николас.
— Нет, — поправила Нора. — Он показал, что вы уже в ней стоите. Вы ходите сюда не к нему. Вы ходите к себе. Вы роете ее каждый день своим ожиданием. Ваше горе — это дверь. И она вот-вот откроется.
И тогда Николас Швепс наконец понял. Он понял, что тоска, которая его съедала, была не просто болью утраты. Это был голод. Голод самой Тьмы, того самого Искажения. Его личное отчаяние было крошечной, но жадной щелью в стене между мирами. Через него сюда, в этот тихий сельский погост, просачивались шепоты и образы из других распадающихся реальностей. Олаф не просто умер. Он провалился в эту щель, стал проводником, маяком в бушующем за пределами здравого смысла океане.
А он, Николас, своим непроходящим горем, своим ежедневным стоянием у пустого места, раскачивал эту дверь на петлях.
— Что мне делать? — прошептал он, и в его голосе уже не было ярости, лишь бесконечная усталость.
— Закрыть ее, — сказала Нора. — Но ключ утерян. Ваш сын стал частью замка. Вы можете… принять. Принять, что он теперь не только ваш мальчик. Он — часть ландшафта иного. И пока вы зовете его сюда, вы держите дверь приоткрытой. Для всего, что жаждет выйти.
Николас посмотрел на надпись на камне. «Здесь покоится прах...». Ложь. Никакого праха здесь не было. Была идея. Память.
Он медленно опустился на колени, не в молитве, а от окончательной, всесокрушающей слабости. Он прижал ладонь к мерзлой земле.
— Прощай, сынок, — сказал он тихо, но вложил в эти слова не просто прощание с умершим. Он отпустил его. Отозвал свой зов, свою тоску, свой бесконечный вопль в пустоту. — Иди. Живи там, где ты теперь. Не оглядывайся.
Нора, стоявшая рядом, чуть вздрогнула, будто по ее коже пробежал не ветер, а перепад давления между мирами. В ее слишком темных глазах что-то отразилось и погасло. Ее ожидание на этом перекрестке закончилось.
Наступила тишина. Настоящая, глубокая, зимняя тишина кладбища. Шепот чужих голосов стих. Давление в висках отпустило. Николас почувствовал не облегчение, а огромную, вселенскую пустоту. Ту самую пустоту, которая была после смерти сына, но теперь она стала чистой, стерильной, как операционная рана.
Когда он поднял голову, Норы уже не было. На соседней могиле лежала одинокая, чуть тронутая инеем роза. А на снегу перед памятником Олафа отпечатался один-единственный, четкий след. Не его, не Норы. След босой человеческой ноги. Свежий. Он вел не к могиле и не от нее. Он вел вглубь кладбища, туда, где старые кресты кренились под тяжестью времени, и будто растворялся между ними.
Николас не пошел за ним. Он знал, это был последний знак. Не возвращение. Освобождение. От него. От этого места.
Он встал, отряхнул снег с колен и в последний раз посмотрел на белый мрамор. Боль никуда не делась. Она просто стала тихой, привычной, как шум в ушах у старого человека. Он повернулся и пошел прочь. К своему дому, к своей пустой жизни, к своему скорому концу, который теперь был просто делом времени, а не ужаса.