Таково и будущее. В продолжение

2026

Если достаточно честно взглянуть туда, в прошлое, в начала культуры российской, то очень даже придётся признать, что она, культура наша, пошла не от жизни повседневной, а от заимствований. Из Европы, разумеется. Оттуда, где плотно и уютно, по сравнению с нами, грешными, жили общества очень жадных до денег, но и до страстей и мыслей людей. Тех людей, которых грамоте начали учиться на два, считай, тысячелетия раньше нас. От эллинов и римлян шла Европа в ОБУЧЕНИИ своём. От систем и философий греческих, от удивительно ёмкого и ясного латинского языка, от мощной литературы языческой, от начальной инженерии, от твёрдых дорог и гениальных юридических уложений римлян.
Пока мы в степях и лесах дрались с ПРОХОЖИМИ НАРОДАМИ, дань платили степным империям, да осваивали пустыни, да государство с боем и болью строили то так, то эдак.

И отстали страшно, страшно отстали. Не могли не отстать… В тех краях, где обустраивали мы огромные, неуютные земли, другие времена текли, другим долгим смыслом история определялась, я полагаю. И не стыдиться бы надо этого, а нести судьбу свою с пониманием того, что вряд ли кто-то ещё сумел бы обустроить пустыни и снега эти.
Вынужденностями жил тот народ. Жестокими вынужденностями. Служилых и воинских людей вынужден был обеспечивать кормом так, чтобы по первому свисту со своей ватагой и оружием на очередную брань мчались. Оттуда и крепостные пошли, и принудиловка, плети и бунты… от непосильности. От нечеловеческой непосильности. Оттуда и история наша – такова.
И, совершенно разумно, как я думаю, переняли-таки как могли европейскую культуру… Не по дурости, как толкуют нам некоторые, недоучившиеся, а от предельного истощения жизни… Чтобы не отстать катастрофически, чтобы не быть раздавленными, чтобы умную армию хотя бы иметь в защиту от развитой, но бессовестной Европы же…
Ну, не было у нас времени на выращивание того огромного, подробного, неисчислимо разнообразного духовного организма, что называется культурой, или иначе – цивилизацией.
Пересадили чужое, чтобы хоть что-то росло, да душу и ум побуждало к движению.
Да…
Так вот мне видится…

Хотя ещё Пётр Великий, побывав в Париже, в силу дельности своей, увидел не только блеск и пестроту: «Жалею, что домашние обстоятельства принуждают меня так скоро оставить то место, где науки и художества цветут, и жалею притом, что город сей рано или поздно от роскоши и необузданности претерпит великой грех, а от смрада вымрет».

Но приняли до такой степени жадно, что по-русски высший свет чуть и вовсе не разучился говорить, забывая помаленьку о службе и воинской нужде… А тот народ, что спину гнул, да кормил принудительно высший свет – бывших служивых, да воинских, так в лаптях и отходил до Первой Мировой и о ТОЙ культуре слыхом не слыхал, как вы понимаете. Своими горестями жил, свои сказки, иной раз очень занятные, сказывал, копейки считал, лапти плёл, спину надрывал, слова свои творил, которым баре умилялись искренне, услыхав ненароком или специальным промышлением.
Тоже, ведь, факт неотменяемый, но плотно затёртый в разумении нашем. Не любим мы вспоминать, что культура наша, как не жалели МУЖИЧКОВ светочи её, прошла мимо второго (кормящего и работающего) народа России. Мимо БОЛЬШОГО субэтноса России. Который обеспечивал МАЛОМУ субэтносу (иначе одетому, иначе евшему-пившему, иначе жившему и вообще имевшему уже признаки отдельного народа) возможность спускать невиданные суммы на поездки в Европы и житьё у тёплых морей, на обустройство усадеб, сочинение-чтение романов, накопление брильянтов, картин и мебели, на толпы лакеев… А не на дороги, мосты, заводы, селекцию растений и животных – всё в Европе можно купить и выписать, с мужика не грех, ведь, и третью шкуру содрать. Вообще-то, мимо главного народа наша культура прошла, ежели глаза не отводить в сторону.

Вот такая, послушайте, бытует одна легенда:
На следствии по делу декабристов Александр Христофорович Бенкендорф на первый допрос собрал всех обвиняемых и якобы сказал им следующее:
«Вы утверждаете, что поднялись за свободу для крепостных и Конституцию? Похвально. Прошу тех из вас, кто дал эту самую свободу крепостным – да не выгнал их на улицу, чтобы те помирали, как бездомные собаки, с голоду под забором, а отпустил с землёй, подъёмными и посильной помощью – поднять руку. Если таковые имеются, дело в их отношении будет прекращено, так как они действительно поступают согласно собственной совести. Я жду. Нет никого?
Как странно... Я-то своих крепостных отпустил в Лифляндии в 1816-м, а в Тамбовской губернии в 1818-м. Все вышли с землёй, с начальными средствами. Я заплатил за каждого из них податей за пять лет вперёд в государственную казну. И я не считаю себя либералом или освободителем! Мне так выгоднее. Эти люди на себя лучше работают. Я зарабатываю на помоле, распилке леса и прочем для моих же бывших крестьян. Я уже все мои расходы покрыл и получил на всём этом прибыль. И я не выхожу на площадь с безумными заявлениями или протестами против Государя или, тем более, против Империи!..
Так как вы ничем не можете доказать, что дело сие – политическое, судить мы вас будем как бунтовщиков и предателей Отечества, навроде Емельки Пугачёва».

Легенда, конечно!
Но какая простая и чёткая характеристика, предельно ясно объясняющая героическую сущность первых наших мюнхгаузенов, кумиров не такой уж давней культуры нашей. Дворян и дворянчиков, более войны и смерти боящихся повседневной работы и размышления ОТВЕТСТВЕННОГО, а не ВДОХНОВЕННОГО.
…мюнхаузенов в формате Горина-Захарова-Янковского… обаятельных…

А уж технологиями, дорогами, промыслами, рудниками, да фабриками занялись те из БОЛЬШОГО этноса, что сумели, отходив своё в лаптях, скопить, вырвать, выскочить на простор, развернуться… И много чего успели потом, если узнать как-нибудь. Про которых литература российская ни слова не сказала, живопись российская ни холста не нарисовала – не интересно было…
Почему так? Я, например, не могу объяснить…

Могучий гений Пушкина подарил нам один из лучших языков мира, вместил в себя всё от Ломоносова до Карамзина и Жуковского, очеловечил этот язык, приблизил к нашим глазам и слуху, открыл великолепные его глубины, проник в философию и мироздание. Только голову склонить перед ним, только это остаётся. Как не уважаю я инженеров и работников всякого рода, как ни возмущаюсь тем, что только ГУММАНИТАРИЯМ присвоено у нас звание ТВОРЧЕСКИХ ЛИЧНОСТЕЙ, только язык, тот самый – великий и могучий, даёт нам мысль и чувства, общую родину и великую интуицию. Только он…

И тогда же вверг великий поэт всех здесь пишущих и читающих в малозамеченный до сей поры, но великий, грех, всего двумя лучшими своими стихами…
Помните?

«Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он…»

А?
Как не помнить!

«И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей…»

Вы заметили что-то? Вы заметили это Я, а не ОН, предположим? Ко МНЕ, а не к кому-то? Что МОЁ (грешного, ведь, человечка) вдохновенное творчество, как вы там ни понимайте, – от Бога оно?

Да, это – младенчество культуры, это – высокомерие неофита, которому померещились невиданные дали и облака. Через это, наверное, проходили все, кто только начинал, тем более те, кто начинал так величественно. Это – младенчество российской дворянской культуры, не накопившей ещё критичности к себе самой и обыкновенной мудрости житейской, но уже отодвинувшейся от христианства ввиду большей комфортности в жизни свободной от фундаментальных основ. Времени у неё не было для мудрости и хладнокровия. Только что она появилась.

Коли у всех у нас и тогда и сейчас не было столетий или даже тысячелетий для отбора и критики…

Ну как не обольститься такой звуковой гармонией и словесной силой! Вы перечтите ещё раз – лучшее ведь во всей российской поэзии!..
Как ни пренебречь его же словами: «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас!»

Пойди, пойми во младенчестве своём, что это не «подражание восточному», увольте уж!
Что это сказано о себе, о владеющем РЕЧЬЮ. Что это – стороннее восхищение СОБОЙ, разрешение СЕБЕ быть пророком, но, правда, в отсутствии за спиной пустыни мрачной, но в наличии за спиной имения, нянюшки, картишек, девок-простолюдинок на барском сеновале, но в нежелании сочувствия ДЕЛОМ тем собратьям по разуму, кто «согбенный раб», кто вырабатыватель того, без чего жизнь в Петербурге не возможна категорически…

Злость это, я понимаю. Недостойно.
Но это – младенчество культуры.
Но это – та МЕТАФОРА, которая прочно закрепилась в глубочайших слоях общего нашего сознания. Владеющий словом достаточно откровенно определяется посланником Божьим для «жечь сердца» назначенный всем остальным.

Но даже во младенчестве своём та культура дошла всё-таки до понимания «нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся…», но отбросила как-то неприметно понимание это в область недостоверного.

Её, культуры нашей, младенческий грех.
Рождение крохотного пока ещё Мюнхгаузена.

А потом: «Я памятник СЕБЕ воздвиг нерукотворный…»
Неприятно, да?

И это – тоже не перевод из Горация. Потому что – прямо объявленная гордыня. Мать пороков человеческих.
Нельзя так про себя.

Я бы сказал – выдача свидетельства о рождении.

В своём замечательном исследовании жизни и творчества Гоголя Андрей Синявский весьма остро отметил эту болезнь новой культуры: «…Не движим ли всякий автор, берущий перо с ответственностью, молчаливым допущением, что кто-то твёрдый и знающий толкнул его свыше на этот курс? Не блещет ли вся литература красочными иносказаниями, приравнивающими поэта к пророку, жрецу, чудотворцу, любимцу или избраннику богов?..»
Отметим, что Николай Васильевич пророческо-миссионерским сумасшествием своим явно дискредитировал пушкинский вылет в занебесье – ан, нет!.. Отнюдь… Не пробил… Остался греховный этот вектор культуры нашей – высокомерие владетеля речью, воспитательный порыв грешника к иным грешникам. Так и вошёл в генофонд культуры нашей неистребимо.
Та, старая, европейская культура (давайте повспоминаем) имела ли такие примеры богохульства, по сути?

И ещё более звонкое воплощение в стихах собственного бессмертия… Позже, гораздо позже, но – о том же:

«Мой стих трудом громаду лет прорвёт
и явится весомо, грубо, зримо,
как в наши дни вошел водопровод,
сработанный еще рабами Рима».

Не НАШ стих – МОЙ стих…

«Слушайте, товарищи потомки,
агитатора, орлана-главаря.
Заглуша поэзии потоки,
я шагну через лирические томики,
как живой с живыми говоря…»

Не МЫ, не КТО-ТО, а Я шагну…

Пророк, вождь, даритель вечной жизни с плеча творческого, очень уже крупный Мюнхгаузен.

Предельно прекрасные стихи, ослепительно гениальные стихи, что те, что другие! Как устоять, как не подчиниться этому могучему порыву.
Насколько я могу судить, только наша с вами культура НЕ УСТОЯЛА. Остальные охранил Господь как-то. Скепсисом, возможно, деловитостью, может быть… Просто религиозностью, явной или скрытой под декларациями атеизма…
Опытом, скорее всего, тысячелетним.

Хотя, если вспомнить не такое звонкое, но имеющее обязательно место быть по соседству настроение («…подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас!..»), то на ум может прийти иное рассуждение – искушение великое предлагается тому, кто говорит звонко и громко, и что сам поэт есть поле битвы между тщеславием и тишиной сосредоточенности, между чёртом и ангелом… Что Шестикрылый – ещё не известно от какой стороны прислан, что не глаголом жечь, а в самого себя вглядеться бы…
«А если рысь слаба вниманьем, то пристальней ещё вглядись…»

Что результатом может быть не памятник нерукотворный, а самый настоящий крик отчаяния:

«Не хочу я ни быть и ни слыть
И коптить твои своды.
Не сумел я достойно прожить
Эти жуткие годы.

Не сумел я в грозу постоять
У священных заветов.
И зияет отцовская гать
Черепами скелетов.

Только пил, да гулял, да плясал
Среди блуда и кала.
И руками вовсю потрясал,
Не жалея кимвала.

И топтал я твою красоту
И твои самоцветы...
Умереть бы в далёком скиту –
У застывшей планеты!..

И такое имеет место быть мнение. Не востребованое покуда по моим наблюдениям, неприятное, согласитесь, жутковатое. Но имеющееся у нас, слава Богу!

А в пророческом звании можно разглядеть и приятности некоторые. Воспаряешь вполне естественным образом НАД ВСЕМИ.

И взгляните на то, что – потом! После ШЕСТИКРЫЛОГО… Вся важнейшая коммуникация людская, вся литература в девятнадцатом веке посвящена ОБЛИЧЕНИЮ, жжению глаголом. Даже Гоголя, даже дивные его фантасмагории, что до сумасшествия его вылетели на свет Божий, внесены в список обличений РЕЖИМА. А как же! И покатилась по Руси волна проповедей, стонов, задирания подола родине своей несчастной, с великими трудами карабкающейся по тяжелейшей истории мест этих холодных, огромных и неплодородных.
Мы, ведь, понятия не имеем, какими страстями, трудом и бедами жили те, кто обильно кормил кучу носителей культуры, кто строил города, дороги и заводы, кто поднимал обширные технологии, кто огромные чуждые пространства открывал, обживал и обустраивал, кто иные народы одаривал языками и человеческим жильём. Мы, ведь, этого просто не знаем. Неоткуда было нам узнать этого. Литература об этом, вроде бы, должна как-то…
Мы, ведь из Щедрина и Островского знаем о жизни в том веке. Мы знаем из них, как воровали и пакостили те, ВЫСОКОРОДНЫЕ и выбившиеся из ПРОСТОНАРОДЬЯ, хотя – и воровали и пакостили. Но мы, ну, ничего не знаем, как дарили галереи и больницы, как ставили заводы и содержали школы. Хотя и дарили, и ставили, и содержали.
Единственный, пожалуй, дельный человек из литературы золотого нашего века – Базаров, врач, скептик, назван нигилистом, циником, ГРОЗНЫМ ЯВЛЕНИЕМ по той лишь причине, что с отвращением относился к растительно-одухотворённому существованию обитателей имения Кирсановых. Просто не любил человек этот бездельников. Просто считал любовь их – химией. Может быть, и не сильно в этом направлении ошибался дельный человек.

Поверьте, нисколько не умаляю я литературных талантов великих сих. Большие были литераторы – как не сказать!
А сама литература ЖГЛА ГЛАГОЛОМ, и литераторы брали, едва на ноги встав, пророческий посох, писали не смущаясь «Изложенiе Евангелiя» и обличали, воспитывали, призывали.
Оттуда, из дивного пушкинского стиха этого «как из гоголевской шинели» вышли, как из пены морской, во всей красе наши интеллигенты, воинствующие дилетанты, пастыри народов, мюнхгаузены, владетели РЕЧИ. Оттуда и выскочил с помощью Марка Захарова под самый конец НАШЕЙ КУЛЬТУРЫ незабвенный Карл Фридрих Иероним. Тот, который запросто дарил людям лишний день в календаре, и мимо пушки проскользнуть в самый тот момент исхитрился…

Но должно же кому-то побуждать людей к цивилизации и воспитанности – скажете вы мне возмущённо! Не только ж развлекать и сочувствовать! Кто-то же должен воспитывать людей в облик лучший, чем нынешний! Кто-то же должен НАКАПЛИВАТЬ СМЫСЛЫ!
И я отчаянно соглашусь с вами! Более того, укажу на то, что иные великие литературы весьма продуктивно ВОСПИТЫВАЛИ читателей своих в тех свойствах, которые полагали весьма важными. В базовых свойствах человеческой души, в фундаментальных. На фундаменте которых как бы и противно было уже воровать, гадить, предавать и обжираться. На которых потом уже строилось дальнейшее общение с людьми, накапливание смыслов, в дальнейшее ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ культуры. В благородстве и прямом направлении души, в упорстве, в открытости и устойчивости тут же. Пусть – в декларативном, разумеется!, но вектор существовал всё-таки.
Тщательно избегая смакования пакостей родины своей (хотя оных, что у Франции, что у Британии, немало наберётся по историям веков)!

Никакая литература в мире не грешила тем, что загоняла взрослых и тяжело работающих людей в школьную группу младшего класса и читала им высоколитературные прописи о мерзости жизни их, читающих, работяг семейных. Да и мы с вами прекрасно знаем, что воспитывать чистоплотность и честность, трудолюбие и доброту надо лет с пяти, а то и раньше. Да ещё юношеству следует порою повторять уроки, подсовывая занимательные приключения рыцарей, сыщиков и мореплавателей. Вытесняя из сознания, отвлекая на славные сказки ростки ненависти к самому себе, к людям вокруг.

Понимаете, о чём я.
Меня в базовых инстинктах моих учили, к моему сожалению нынешнему, в основном иностранцы. Фениморы Куперы, Вальтер Скотты, Жюли Верны, Конан Дойли и прочие Стивенсоны с Майн Ридами. Увы!
Да, и Гайдар (настоящий, Аркадий) был, и Носов был, и Лагин… Но иностранцы и в этой области у нас были всегда в подавляющем преимуществе.
Не было у старой русской литературы такой задачи – с детишками возиться. При всей богатейшей на приключения истории нашей, так и не написано было по-русски того, что ставит детишек на духовную основу. Не было дивных сказок про удачу трудолюбивых и добрых героев (Емели эти, чёрт бы их драл, были – на печках кем-то придуманы), не было заманчивых повестей о путешественниках и благородных победителях, не было завлекательных романов, которые – простенькие, но втягивающие в себя и исподволь толкующих о том, каковы должны быть настоящие люди. Не было. Взрослых воспитывали. А взрослых воспитывать поздно, как вы, наверняка, уже догадались. Тем более – хорошей литературой. Взрослые, начитавшись ХОРОШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ, просто решат себе под конец жизни про место, где жили: экая мерзость здесь у нас с вами! А то и вовсе употребят: У ВАС, ТУТ…

Взрослым надо давать музыку жизни, а не поучения, картины чувств и глубину понимания жизни, а не порку в углу за невесть что, выдуманное автором, а то и подсмотренное в иных обстоятельствах.

Повторюсь: культура неразделимо развивается в двух своих телах – вырабатывающем и воспринимающем. Культура нашего Золотого Века развивалась под подавляющем НЕ ИНТЕРЕСЕ к жизни и чувствам НЕ БЕССМЫСЛЕННЫХ людей. Воспринимающая часть культуры была барами – им было не интересно за границами жизни ДУХОВНОЙ, то есть теоретической, умозрительной, сочувственной к тем, кто работает, а, стало быть, находится в рабстве.
(И скажите мне, какой более убедительный аргумент неумолимого разделения субэносов можно придумать, кроме как ИНТЕРЕСА одного субэтноса к жизни другого?)

Проглядела русская культура великую катастрофу России в начале двадцатого века. Война – страшное испытание. Две войны подряд – вдвойне страшное. Но, ведь, для других европейских стран – такое же. Почему посыпалась Российская империя – революция одна, другая, третья… Почему?
Не потому ли, что один из лучших представителей МАЛОГО СУБЭТНОСА писал:
«…Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого —
Белинского и Гоголя
С базара понесет?»

Вишь, как думал страдающий барин – только Белинского не хватало МУЖИКУ для выживания!
Да и назвать, между прочим, ЧЕЛОВЕКОМ представителя БОЛЬШОГО СУБЭТНОСА не хватило барину воображения.

Писал, забывая подумать о том, что на пару веков опоздала родина наша с освобождением крестьян. Что МУЖИКИ, перебродив свободой, сами бы сумели выбрать себе чтение получше – было бы время. Когда, превращаясь в людей, в мужчин и женщин из «мужиков» и «баб», начали бы потихоньку приходить к мысли, что помимо промышления и заботы надо и ум свой, а заодно и душу, ставить на иной уровень, что – читать надо. Что в БОЛЬШОМ СУБЭТНОСЕ живёт интереснейший эмбрион своей культуры, который может родиться только у свободных и деятельных людей. Другой культуры эмбрион, свободной от страшной болезни мессианства и кастового высокомерия, болезни, добившей в своё время Серебряный Век. Эмбрион той культуры, которая затормозила бы, возможно, непременное озверение войн этих, включила бы вовремя коллективный разум БОЛЬШОГО СУБЭТНОСА, коллективное отвращение к убийствам и грабежу.