Воспаление

         Купание в ледяной Неве обернулось для Алексея Шатова больничной палатой, и теперь изо дня в день ему делали уколы от пневмонии.
Утром в процедурном кабинете работали две медсестры: юная, тоненькая, смешливая Таня, которой только покажи палец — она будет смеяться, и крепко сбитая, строгая Зоя, мечтавшая о замужестве, но влюблявшаяся в женатых мужчин.
— Шатов! — окликнула она из-за двери, перед которой выстроились больные.
Алексей вошёл в кабинет и начал приспускать штаны.
— Внутривенно! — холодно сказала медсестра Зоя.
— Пардон, — зачем-то по-французски сказал Алексей и подтянул казённые полосатые штаны. Затем он уселся за стол, обнажил руку и покосился на медсестру. Обычно они обменивались улыбками, а в этот раз она с трудом скрывала своё раздражение. Веки и глаза у неё были красные, губы сурово поджатые. Протерев спиртом сгиб руки Алексея, Зоя нацелилась шприцем на вену.
— Давно хотел спросить, — заговорил Алексей, чтобы отвлечься от боли, которая его ждала на конце иглы, — почему больница — имени Ленина? Он тоже здесь лежал?
Таня захихикала, придержав пальцами свой большой не по голове колпак. Зоя молча воткнула иглу, с одного раза попав Алексею в вену, а потом ответила:
— Не лежал. Просто назвали так.
— Жаль, — пробормотал Алексей, прижимая ватку к месту укола.

В кабинет, закончив ночное дежурство, заглянул молодой врач.
— Я ухожу! — радостно объявил он.
— До свидания, Александр Валерьевич, — нараспев сказала Таня, сбрасывая в бикс использованные иголки и шприцы.
Зоя не проронила ни слова. Врач подошёл к ней, приобнял за плечо и, заглядывая ей в лицо, спросил:
— Отчего это у нас глаза обсыпало?
— От великого хотения, — печально ответила Зоя.
— Разве от этого бывает? — картинно изумился врач.
— Бывает, — вздохнула Зоя и продолжила: — Мы ведь не то что некоторые. Которые лишают девушку невинности во время ночного дежурства. И так запросто, будто укол ставят.

Таня, за её спиной, тряслась от беззвучного смеха. Видимо, это был какой-то спектакль между своими, в котором участвовал ещё один персонаж — девушка, не знакомая Алексею.
— Между прочим, она учится на пятом курсе, — возразил Александр Валерьевич, — и как будущий врач должна знать это.
— Ах, это у вас была учебная практика? Фу! Фу! — Зоя замахала руками, как будто прогоняя его, как муху.

Прыснув от хохота, Таня тоже бросилась махать руками на Александра Валерьевича. Тот усмехнулся и вышел вальяжно, оставив дверь открытой. В неё просунулся следующий пациент:
— Можно?
— Следующий! — как в магазине, ответила медсестра.

Выскользнув в коридор, Алексей долго ходил взад и вперёд, то улыбаясь, то хмурясь и не замечая никого. Он даже напевал себе под нос: «Иветта, Лизетта, Жоржетта…», а потом взмахнул рукой, точно отметая что-то от себя, и направился в свою палату.
— Получил, Алексей? — весело встретил его Ложкин, балагур семидесяти девяти лет. — Слабительное или закрепительное?
— Закрепительное! — ответил Алексей, подыгрывая деду, и вскинул над собой руки, как будто поднимал штангу. — Могу Атлантов заменить в Эрмитаже!
Ложкин одобрительно хихикнул, вскочил на ноги и, прикрыв поплотнее дверь, обернулся к публике, возлегавшей на кроватях:
— Я в войну в медсанбате служил. Заняли мы немецкий городок. А у меня срочное дело: живот прихватило. Я к командиру: «Старшина, отпусти на минутку». Отпустил. Бегу в кусты, на ходу ремень расстегнул, штаны снимаю… А в тех кустах немец с немкой любовью занимались. Увидели, что в их сторону русский Иван бежит, вскочили голые, руки подняли — я только тогда их заметил. «Russ! Nach Hause!» — просят жалобно и на городок показывают. Отпусти, мол, домой. Мужик-то немец — старый, плюгавый, а баба ничего — рослая, здоровая. Стоят, трясутся. А у меня живот: терпежу нет. «Komm!» — говорю и рукой махнул, мол, ступайте, не трону. Живо-два смылись! Ну, я штаны скинул, присел, где они траву примяли, и такое облегчение пошло…
Все засмеялись.
— Если б не живот, я бы немку, пожалуй, не отпустил. Да. Всякие казусы со мной случались, чего греха таить.

Ложкин перевёл дух. Рассказывал он всегда страстно, изображая всем телом то бег, то паузу, то крадущиеся шаги, вскрикивал, шептал, присвистывал и подчёркивал ключевые слова, выстреливая пальцем в своего слушателя.
— Артист, — с недоверием сказал журналист Сазонов и, потянув носом воздух со стороны столовой, пробурчал:
— Опять опаздывают с обедом.
— Так утро ещё, — ответил ему сосед.
Сазонов с тревогой огляделся: все ли заметили его промах? Соседи прятали глаза, и только дед подбодрил его:
— Когда спешишь, время бегом бежит, а стань-ка дожидаться — оно и не шевелится.
Воцарилась тишина. Кто-то включил радио, и по палате разнёсся голос Людмилы Зыкиной, которая пела о Волге и советовала опустить руки в реку. Алексей криво усмехнулся, вспомнив, как неделю назад он опустил свои ладони в Неву.
— Сильный голос, — сказал учитель, дослушав Зыкину, и повернулся к деду. — Иду я раз мимо училища и слышу песни из кочегарки. В третьем часу дня! Что такое? Захожу туда, а кочегар сидит на стуле, ноги задрал на стол!
— На стол? — переспросил дед Ложкин.
— На стол!
Они обменялись понимающим взглядом.
 — Уголь с сапог натряс и поёт, — продолжил учитель. — Рядом бутылка стоит. Я понёс на него, а он говорит: «Увольняйте — останетесь без тепла. Кроме меня здесь работать некому!» Вот как! — Кузнецов развёл руками, оборачиваясь по сторонам. — Это что получается: и кочегар, и председатель колхоза (тоже пьяница) имеют одинаковую социальную значимость. Они разгильдяйничают, а уволить их нельзя — больше вреда выйдет, заменить-то некем! Да, кадры — это настоящая проблема! Порой ночей не спишь, думаешь: куда мы катимся?

Кузнецова поддержали, но вяло, без должного энтузиазма:
— Раньше вкалывали, себя не жалея.
— Работали на совесть.
— Чего уж там, раньше люди были лучше.
Разговор приобретал антисоветский оттенок. Алексей не любил этого, и потому, взяв одну книгу из стопки учебников у себя на тумбочке, вышел в коридор. Пахло карболкой и скисшими на кухне тряпками. Шаркая или хлопая тапочками без задников, взад и вперёд прогуливались больные, облачённые в казённую мешковатую одежду, которая делала разницу между женщиной и мужчиной — незначительной. Первые были в однотонных халатах, вторые в полосатых пижамах. Женщины ходили парами. Мужчины — чаще поодиночке. Алексей опустился на стул в дальнем углу, раскрыл книгу и стал глотать страницу за страницей. Он был уже в другом, в античном мире, когда рядом остановилась смешливая медсестра Таня и спросила игриво:
— Что читаем?
— А? Что? — не понял Алексей, но, прокрутив в памяти произнесённые ею слова, ответил:
— «Царя Эдипа» Софокла.
— Интересно?
— Очень. Вообрази: Эдип по незнанию убил своего отца и женился на матери, а потом узнал, что он отцеубийца, и выколол себе глаза. Не стал перекладывать свою вину ни на людей, ни на богов. Сам себя наказал! Представляешь? Две тысячи лет назад это был подвиг.
— Дашь почитать?
— Разумеется!
Таня, довольная собой, улыбнулась и, поправив на голове колпак, упорхнула, как мотылёк. Алексей вернулся к чтению античных авторов. Время летело незаметно. И вот из кухни донёсся дивный запах горохового супа. Обед! В столовую потянулись вереницы пациентов, шаркающих ногами. По тарелкам застучали ложки (вилок не было, как в армии). После приёма пищи шаркающие вереницы вернулись в палаты. Тихий час!
Все пациенты, попавшие на больничную койку, поначалу мечутся взад и вперёд по коридору, льнут к окнам, жалуются на спёртый воздух, а затем смиряются, и уже ленятся проветрить палату, много спят, а если не спят, то просто лежат, как наколотые на булавку насекомые.

Было тихо, пока не очнулся лежавший под газетой Кузнецов. Он сел в постели. На носу чернело пятно типографской краски. Волосы всклочены. Учитель поднёс к глазам руку. Часы показывали, что мёртвый час закончился. Поведя осоловелым взглядом вокруг, Кузнецов расплылся в блаженной улыбке и громко произнёс:
— Жизнь — борьба: до обеда — с голодом, после обеда — со сном.
Затем он поправил на носу толстые очки, которые делали его глаза выпученными, как у рака, и потешно замахал руками.
— Борьба! — подхватил Ложкин, тоже садясь в постели. И, подмигнув бодрствовавшему Сазонову, стал размахивать руками.

Сазонов повернулся спиной. Ему было невыносимо видеть, что человек с высшим образованием ведёт себя, как деревенский простачок, как тот же Ложкин.
Но сколько бы Кузнецов, преподававший сельхозтехнику в районном училище, ни прикидывался простаком, умные, проницательные глаза выдавали его. Он сыпал фактами из биографий знаменитостей или цитировал фразы из романов, а когда речь шла о работе техники — будь то мельница, сплав леса или боронование — он задавал цепкие вопросы и делал точные умозаключения.
Закончив свою гимнастику, Кузнецов встал посреди палаты и, обернувшись к деду, заговорил:
— Я нахожусь между молотом и наковальней. Наковальня — ученики. Молот — директор училища. Ругает меня за то, что я двойки ставлю: «Плохо, значит, учишь». А что я, за уши его тянуть должен? Он в училище даже не показывается. Нашего директора только слушать. Например: ученик напился пьян.
— Так! — сказал дед, весь обратившись во внимание.
— Что я должен делать?
— Что?
— Поднять его с земли. Отвести в общежитие. Уложить на чистую простыню.
— На чистую?
— На чистую! И проследить, как он будет спать.
— О как! — крякнул от удивления дед, оглядываясь на соседей.
— Нет уж! — отрезал учитель. — Летом он и на земле полежит, а зимой я позвоню в медвытрезвитель… Да, нашего директора только слушать. Вообще, плохо мы воспитываем. Плохо. Это настоящая проблема — воспитание. Проблема века.
— Без высшего образования — не обойтись! Без него — никуда, — сказал Сазонов только затем, чтобы напомнить соседям, что он закончил Высшую партийную школу. Это был твердолобый человек, коренастый, широкий в кости. Когда Сазонов говорил о том, что знал как свои пять пальцев, голос его звучал внушительно, густо. Но стоило ему коснуться незнакомого предмета, как голос делался робок, прерывист.
— Я читать люблю, — сказал Сазонов, косясь на Алексея, склонившегося над конспектом. — Порой, коли книжка интересная, до двух-трёх ночи засиживаюсь. У меня есть Теодор Драйзер, Мопассана полное сочинение, Эмиль Золя… Выписываю журналы: «Знамя», «Юность», «Октябрь», «Ноябрь», «Де… Ой, что это я. «Октябрь» — и всё.

— Борис Арсентьевич, у вас память хорошая? — поддел его Кузнецов.
— Плохая, — сознался журналист. — В сорок пятом брали штурмом Бреслау, и меня контузило. С той поры случаются провалы в памяти. Книг у меня много: семьсот пятьдесят штук. Читаю что под руку попало. А должна быть система: взялся за европейского писателя — прочти всех! Взял про гражданскую войну советского писателя — прочти всё про гражданскую войну! — Сазонов пятернёй зачесал седые строптивые вихры назад и продолжил: — Фельетоны — мой хлеб. В газете моё перо хвалят. Переживаю за сельское хозяйство так, что инфаркт заработал и язву желудка...
Он широко улыбнулся, показав белые зубы ни разу не курившего человека, потом спохватился:
— Я, наверно, вам мешаю. — Сазонов кивнул подбородком на толстую тетрадь в руках Алексея. — Ни дня не пропускаете. Сразу видно интеллигентного человека.
Алексей смутился, не зная, чем ответить на такую откровенную лесть, но тут в палату заглянула медсестра Таня и певучим голосом сообщила:
— К Шатову пришли!

Алексей выскочил в фойе. Посетителем был его давний кубинский приятель Рой, в расстёгнутом пальто, без шапки, с пакетом в руке.
— Привет, кулиган! — с улыбкой сказал он, обнимая Алексея и похлопывая его по спине. — Как дела?
— Нормально!
— Извини, Алексей, — скорбно произнёс Рой, подавая ему пакет с печеньем и сухарями, — но ты знаешь, у меня кризис какой.
— С ума сошёл! — удивился передаче Алексей. — Сам на мели сидишь, а меня балуешь. Спасибо! Тут, кстати, сносно кормят.
— Домой скоро пустят?
— Не знаю. Температура держится — нехорошая.
— Помнишь Лену?
— Подругу Ольги? Вы втроём с ней приходили в прошлый раз? Симпатичная девушка.
— Она интерес имеет к тебе.
— Неужели? А как же Мигель?
— У него другая девучка.
— Мигель не сказал мне об этом, — удивился Алексей. — Он был вчера тут. А ты по-прежнему с Ольгой?
Рой кивнул утвердительно, а затем, помрачнев в лице, изложил свою идею: чтобы как-то пережить безденежье, он притворится, что у него дизентерия, и на пару недель ляжет в больницу.
— Я сказал это Оле, — продолжил Рой. — Она сказала, что имеет другая идеа. Я спросил: «Какая?» Молчит. Я заставил сказать. «Я лягу с мужчиной в постель, и за два раза заработаю тебе деньги — целая стипендия». Во мне огонь: фшш! Хотел её ударить. «Ти что — думаешь, я марикон?» Я не марикон! Пссс, — фыркнул Рой и презрительно взмахнул пальцами, точно стряхивая грязь. — Но я не ударил… Я, кажется, люблю Оля.
— Да, любовь зла… — не договорил Алексей. — А ты умеешь симулировать?
— Смотри!
Лицо Роя вдруг исказилось, глаза сузились. Схватившись обеими руками за живот, он согнулся пополам. Алексей невольно бросился поддержать его. Мгновение — и Рой выпрямился, сияя самодовольной улыбкой.
— Один раз я делал так.
— Уже? И что, в больницу положили?
— Да, в больницу. Ладно, кулиган, мне пора. Надо зачёт готовиться, — сказал Рой.
Они простились. Алексей был в замешательстве. Симуляция дизентерии никак не вязалась с его представлениями о кубинцах. Он-то считал их рыцарями революции без страха и упрёка, а на поверку всё оказалось иначе.

Вернувшись в палату, он сунул пакет в тумбочку и сделал вид, что читает учебник по латыни. История с Роем никак не выходила из головы.
Вдруг голоса в палате стихли. Воцарилась выжидательная тишина, почувствовав которую, Алексей поднял глаза и увидел Лену, подругу Ольги. В свитере и джинсах, шурша казёнными тапочками, она шла к нему. Щёки с морозца разрумянились, глаза блестели. Алексей привстал от удивления.
— Ты? Одна? Каким ветром тебя принесло?
— Южным, от Пяти углов.
— И дорогу запомнила?
— Ой, это просто: я сюда раз в неделю езжу на каток. Вон в окно видать.
— Это же церковь, — сказал Алексей, предлагая ей сесть на кровать.
— Ну да. А внутри каток. Под потолком кто-то нарисован. Наверно, бог.
— Воображаю: едешь на коньках и молишься, — усмехнулся Алексей.
Лена хихикнула и сказала, точно извиняясь:
— Не знаю, какому богу молиться: мать русская, отец татарин.
— Гремучая смесь!
Признательно стрельнув глазками, Лена выпрямила спину и поставила свою сумочку на колени. Алексей оглянулся. Они были одни. Чтобы не мешать разговору, соседи потихоньку вышли в коридор.
— Ты, наверно, умеешь читать мысли, — вкрадчиво сказала она. — Когда я вошла, ты сказал: «Каким ветром тебя принесло?»
— Это была шутка.
— Вовсе нет. Я как раз об этом сочинила стих.
Она полезла в сумочку и вместе с тетрадным листком вынула свёрток, закутанный в шаль.
— Какая я дура, чуть не забыла! Это тебе. — Развернув шаль, она подала ему свёрток в алюминиевой фольге. —  Мы с мамой готовили.
— Бойтесь данайцев, дары приносящих, — неловко сострил Алексей, принимая подношение. Он раздвинул края фольги: внутри лежала куриная ножка, варёная картошка и солёный огурчик. — Барская пища! — восхитился он. — А где же пища духовная?
— Здесь!
Лена протянула ему сложенный пополам листок в клеточку. Алексей разогнул его и прочитал:

С юга на север дует ветер,
В ветре песни поют закаты
Голосами огромней, чем небо,
Голосами огромней, чем море.
А в закатах оргАны плачут,
Стаи птиц проливая рекою.
Растворилась я в них, как небо,
Растворилась и стала морем.

— Замечательно! — с восторгом сказал Алексей. — Тебе надо на филфак поступать!
— Мне история нравится, — сказала Лена и кивнула подбородком на тумбочку, где у Алексея лежали тетради и книжки. — У тебя ведь есть конспект по истории, можешь дать?
— Дам, но только с развратом... То есть — тьфу! — с возвратом. Как выпишут из больницы, так и дам. Здесь нет — дома лежит. Стоп, а я не знаю, где ты живёшь?
— У Пяти углов! — ответила Лена и живо написала ему адрес и номер телефона. — Звони! Буду ждать.
— На уколы! — донеслось из коридора. В палату, держась за ягодицу, вошёл улыбающийся дед Ложкин:
— Алексей, тебя ищет медсестра Зоя во-от с таким шприцем!

Лена засобиралась домой. Алексей проводил её до гардероба и помог одеться. Бросив долгий, чувственный взгляд, она ушла.
«Какой необычный день, — подумал Алексей. — Сначала Рой, потом Лена… И зачем ей конспект по истории? Она явно что-то недоговаривает и как будто заманивает в западню». Она напоминала ему Изабель Аджани: та же приподнятая, пухлая верхняя губа, тот же удлинённый подбородок, те же голубые глаза, чёрные, взбитые кверху волосы. Разве что зубы у неё выдавались чересчур вперёд, не как у французской актрисы. Да, девица с норовом. С такой не соскучишься.