Тень над Градчанами

Глава 1

Над Прагой, словно гниющий саван, нависла тишина, плотная и осязаемая, пропитанная запахом вековой пыли и невысказанного ужаса. Это не была та благоговейная тишина, что царит в храмах перед началом мессы, но тишина склепа, где мертвецы, уставшие лежать смирно, начинают шевелиться в своих истлевших гробах. Градчаны, этот каменный ковчег, застывший над бурлящим морем города, казались вымершими. Дворцы аристократов, некогда полные жизни и блеска, теперь стояли темными монолитами, их окна напоминали пустые глазницы черепов, взирающих на мир с высокомерным безразличием. Время здесь текло иначе — медленно, вязко, застревая в трещинах штукатурки и в завитках барочных решеток, словно густой, черный мед.

В одной из таких громад, в древнем дворце, где каждый скрип половицы отзывался эхом столетий, обитал старый барон Вальденбург. Он был подобен пересохшему насекомому, застрявшему в янтаре прошлого. Его существование сводилось к ритуальному соблюдению традиций, смысл которых давно выветрился, оставив лишь пустую оболочку. Барон сидел в своем кресле с высокой спинкой, обтянутом потертым бархатом, и слушал. Слушал не ушами, но всем своим существом, истончившимся от старости и одиночества. Он чувствовал, как внизу, в лабиринте узких улочек Малой Страны, начинает закипать нечто темное и первобытное. Это было похоже на глухой гул подземных вод, подмывающих фундамент мироздания.

В комнате с ним находился Гранвааль, лейб-медик, человек с лицом, напоминающим смятую пергаментную маску. Они не разговаривали. Слова были излишни, когда сам воздух был наэлектризован предчувствием катастрофы. Гранвааль, склонившись над старинным фолиантом, делал вид, что читает, но его глаза бегали по строкам, не впитывая смысла. Его мысли, как и мысли барона, были прикованы к тому, что происходило за стенами дворца. Там, внизу, город дышал ненавистью. Это была ненависть рабов, годами копившаяся в подвалах и кабаках, ненависть, которая, подобно ядовитому газу, искала выхода. И сегодня, в канун Вальпургиевой ночи, когда грань между мирами истончается, этот выход должен был найтись.

Тень, отбрасываемая массивным канделябром, дернулась, хотя пламя свечей оставалось неподвижным. Это была не игра света, но присутствие чего-то инородного. В углу комнаты, почти сливаясь с полумраком, стоял Тенебро. Актер, шут, медиум — никто не знал, кем он был на самом деле. Его лицо было гладким и пустым, как чёрное зеркало, готовое отразить любую гримасу, любую страсть, пролетающую мимо. Он не принадлежал себе. Он был сосудом, пустой оболочкой, в которую мог вселиться дух толпы, дух истории или дух безумия. Сейчас он стоял неподвижно, но его тело слегка вибрировало, словно натянутая струна, резонирующая с невидимыми волнами, исходящими от города.

Барон перевел взгляд на Тенебро. В этом странном существе, лишенном собственной воли, он видел отражение своей судьбы — судьбы аристократии, ставшей марионеткой в руках неведомых сил. Тенебро был живым воплощением той жуткой куклы, что дергается на нитках рока. В его молчании слышался крик тысяч глоток, жаждущих крови. Барон чувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Он знал: то, что грядет, неизбежно. Это был закон маятника — качнувшись слишком далеко в одну сторону, он должен был с неумолимой силой рвануться обратно, сметая все на своем пути. Империя, порядок, закон — все это были лишь хрупкие декорации, готовые рухнуть под напором хаоса.

Гранвааль захлопнул книгу. Звук прозвучал как выстрел. Он встал и подошел к окну, отодвинув тяжелую портьеру. Внизу, в темноте, мерцали огни. Они двигались, словно светлячки, собираясь в группы, сливаясь в потоки. Это были факелы. Толпа начинала свое движение. Глухой ропот, похожий на шум прибоя, доносился даже сюда, на высоту Градчан. Это был голос Левиафана, просыпающегося от векового сна. Лейб-медик вздрогнул. Он видел в этих огнях не людей, но демонов, вырвавшихся из преисподней. Вальпургиева ночь перестала быть легендой. Она становилась реальностью, воплощаясь в плоть и кровь, в железо и огонь.

Тенебро вдруг шагнул вперед. Его движения были неестественно плавными, кукольными. Он открыл рот, и голос, который вырвался из его горла, не принадлежал ему. Это был низкий, гортанный звук, чужой и страшный. Он говорил на языке, которого никто из присутствующих не знал, но смысл которого был понятен на уровне инстинктов. Это был язык разрушения. Слова падали, как тяжелые камни, разбивая тишину комнаты на осколки. Барон вжался в кресло. Он узнал этот голос. Это был голос самой Чехии, древней, языческой, жестокой, той Чехии, которую они пытались похоронить под слоями немецкой культуры и католической веры. Но мертвецы возвращаются. И они требуют расплаты.

Атмосфера в комнате сгустилась до предела. Казалось, тени отделились от стен и начали свой собственный танец — танец смерти. Барон смотрел на Тенебро и видел, как лицо актера меняется. Черты расплывались, словно воск под огнем, и на их месте проступали другие лица — лица мятежников, казненных столетия назад, лица еретиков, сожженных на кострах, лица королей, преданных своими подданными. История прокручивалась перед ним в безумном калейдоскопе, и в центре этого вихря стоял он сам, последний из рода, обреченный стать жертвой искупления. Он понимал, что эта ночь станет концом его мира. Мира утонченных манер, изысканных вин и высокой философии. На смену ему шел мир грубой силы, пота и крови.

Гранвааль, трясущимися руками достав из кармана платок, вытер лоб. Он, человек науки, привыкший искать всему рациональное объяснение, сейчас был бессилен. То, что происходило, не поддавалось логике. Это была метафизика бунта, алхимия революции. Элементы смешивались в реторте города, чтобы родить философский камень хаоса. И катализатором этой реакции был Тенебро. Он был той точкой, в которой сходились все силовые линии, тем громоотводом, который притягивал молнию народного гнева. Лейб-медик посмотрел на свои руки — они казались ему чужими, бесполезными инструментами, не способными остановить надвигающуюся лавину.

Внезапно Тенебро замолчал. Тишина, наступившая после его речи, была еще страшнее. Он стоял, опустив голову, словно марионетка, у которой обрезали нити. Но в воздухе осталось эхо его слов, вибрирующее, тревожное. Барон с трудом поднялся с кресла. Его ноги, скованные подагрой, едва слушались. Он подошел к камину, где тлели последние угли. В их багровом свечении ему почудились отблески пожаров, которые скоро охватят город. Он знал, что старый порядок обречен. Вальпургиева ночь — это не просто праздник ведьм. Это ночь, когда выворачивается наизнанку сама душа мира, когда нижнее становится верхним, а тайное — явным.

Ветер ударил в окно, заставив стекла жалобно задребезжать. Это был ветер с реки, влажный и холодный. Он нес с собой запах тины и разложения. Барон поежился. Ему казалось, что сама река Влтава восстала против города, что ее воды превратились в кровь мучеников. Он вспомнил старинное пророчество, хранящееся в семейном архиве: "Когда Темень заговорит голосом мертвых, падут башни Градчан". Тенебро — означает "темень". Совпадение было слишком зловещим, чтобы быть случайным. Судьба расставила фигуры на шахматной доске, и партия подходила к концу. Белые фигуры были окружены, и королю некуда было бежать.

Внизу, на улицах Малой Страны, движение нарастало. Одинокие крики сливались в единый вой. Это просыпался Зверь. Он был голоден, и его голод мог утолить только хаос. Гранвааль, все еще стоявший у окна, видел, как тени внизу обретают плоть. Люди выходили из домов, вооруженные чем попало — палками, ножами, старыми ружьями. Но их главным оружием была вера. Вера в то, что старый мир должен умереть, чтобы на его костях вырос новый. Это была страшная, фанатичная вера, не знающая жалости. Лейб-медик понимал: против этой веры бессильны пушки и штыки. Это была стихия, природное бедствие, которое нужно просто пережить — или погибнуть в нем.

Барон вернулся в кресло. Его взгляд снова упал на Тенебро. Актер теперь сидел на полу, обхватив колени руками, и раскачивался из стороны в сторону. Он был похож на ребенка, напуганного собственным кошмаром. Но барон знал: внутри этого хрупкого тела дремлет монстр. Монстр коллективного бессознательного, который вот-вот вырвется наружу. И тогда не спасется никто. Ни правый, ни виноватый. Вальпургиева ночь не разбирает чинов и званий. Она уравнивает всех в безумном хороводе смерти. Барон закрыл глаза. Он хотел уснуть и не просыпаться, пока все не закончится. Но сон не шел. Вместо него приходили видения — яркие, галлюцинаторные, пугающие своей реалистичностью.

Он видел, как рушатся стены дворца, как толпа врывается в залы, топча драгоценные ковры грязными сапогами. Он видел, как рвут в клочья портреты его предков, как разбивают фарфор и хрусталь. Он видел лицо Гранвааля, искаженное ужасом, и пустое, зеркальное лицо Тенебро, отражающее пламя пожара. И он слышал музыку — дикую, какофоническую музыку революции, ритм которой отбивали барабаны из человеческой кожи. Эта музыка проникала в самый мозг, сводя с ума, заставляя сердце биться в унисон с безумным ритмом ночи. Барон понимал: он уже мертв. Его тело еще дышит, но душа уже покинула этот мир, не в силах вынести зрелища его гибели.

Время шло, но часы в комнате остановились. Стрелки замерли на полночи, словно отказываясь отсчитывать время нового, страшного дня. Гранвааль отошел от окна и сел напротив барона. Его лицо было серым, как пепел. В его глазах читался немой вопрос: "Что нам делать?". Но ответа не было. Барон молчал. Тенебро продолжал раскачиваться, напевая себе под нос какую-то жуткую, лишенную мелодии песенку. В этой комнате, отрезанной от мира, разыгрывалась трагедия трех одиночеств, трех осколков прошлого, ожидающих удара молота судьбы.

И удар последовал. Где-то далеко, в районе Карлова моста, прогремел взрыв. Гулкое эхо прокатилось по холмам, отражаясь от каменных стен. Стекла в окнах снова задребезжали, на этот раз сильнее. Началось. Вальпургиева ночь вступила в свои права. Завеса между мирами рухнула. Теперь реальностью правили не законы физики, а законы кошмара. Барон открыл глаза и посмотрел на Гранвааля. Лейб-медик перекрестился. Тенебро перестал раскачиваться и поднял голову. Его глаза, до этого пустые, теперь горели холодным, нечеловеческим огнем. Он улыбнулся. И эта улыбка была страшнее любого крика. Она обещала конец всему, что барон любил и знал. Конец эпохи. Конец истории.

Ночь сгущалась. Тени в углах комнаты становились все гуще, приобретая причудливые, гротескные очертания. Казалось, что ожили гаргульи на крыше собора Святого Вита и теперь заглядывают в окна, скаля свои каменные пасти. Воздух стал тяжелым, удушливым. Дышать становилось все труднее. Барон чувствовал, как сжимается сердце в груди, предчувствуя неизбежный финал. Но в этом страхе было и странное, извращенное наслаждение. Наслаждение падением в бездну, освобождением от оков бытия. Он был готов встретить свою судьбу. Он был готов к Вальпургиевой ночи. Пусть грянет буря. Пусть рухнет мир. В конце концов, смерть — это лишь переход в иное состояние, в зазеркалье, где правит вечный, неизменный Тенебро.


Глава 2

Ночь за окнами дворца сгустилась в плотную, осязаемую субстанцию, напоминающую чёрную желчь, разлитую по венам древнего города. Это была уже не просто темнота, отсутствие света, а нечто живое, пульсирующее, дышащее смрадом разрытых могил и застоявшейся воды Влтавы. Луна, проглядывающая сквозь рваные облака, казалась воспалённым глазом, подёрнутым катарактой, безучастно взирающим на конвульсии мира. Её мертвенный свет не разгонял мрак, а лишь подчёркивал его глубину, выхватывая из небытия острые шпили соборов и горбатые крыши домов, похожие на спины гигантских спящих чудовищ. Прага, этот мистический лабиринт, построенный на костях и крови, сбрасывала с себя маску цивилизованности, обнажая свой истинный, звериный лик.

Внутри кабинета время, казалось, превратилось в вязкую патоку. Каждый звук — будь то треск догорающего полена в камине или тяжёлый вздох старого барона — застревал в густом воздухе, вибрируя долго и мучительно. Доктор Гранвааль, оторвавшись от созерцания улицы, почувствовал, как холод, исходящий от оконного стекла, проникает под кожу, сковывая движения. Он ощущал себя анатомом, вскрывающим труп гиганта, и этот труп был не человеческим телом, а самим мирозданием, гниющим заживо. Его научный ум, привыкший классифицировать и объяснять, пасовал перед иррациональностью происходящего. Здесь не действовали законы физиологии, здесь правили законы кошмара.

Улица внизу, петляющая меж древних стен Малой Страны, напоминала кишку, переваривающую ядовитую пищу. Толпа, текущая по ней, не имела лиц. Это была единая, многоголовая гидра, движимая коллективным безумием. Гранвааль видел, как искажаются пропорции зданий, как камни брусчатки, казалось, начинают шевелиться, словно чешуя на шкуре дракона. В этом движении не было ничего человеческого. Это был природный процесс, стихийное бедствие, подобное извержению вулкана или нашествию саранчи. Гул, поднимающийся снизу, проникал сквозь толстые стены дворца, отдаваясь в костях тупой, ноющей болью. Это был звук распада, звук, с которым рушится империя.

Барон Вальденбург, неподвижно сидящий в своём кресле, казался изваянием, высеченным из серого камня. Его глаза были закрыты, но он видел всё гораздо яснее, чем доктор. Он видел внутренним взором, отточенным веками аристократического вырождения. Для него эта ночь была не неожиданностью, а закономерным итогом, финальным аккордом длинной и печальной симфонии его рода. Он чувствовал, как нити, связывающие его с реальностью, истончаются и рвутся одна за другой. Мир, который он знал — мир ритуалов, иерархии и чести, — таял, как кусок сахара в кипятке, растворяясь в бурлящем хаосе Вальпургиевой ночи.

Тенебро, этот странный медиум, продолжал своё молчаливое бдение. Теперь он не раскачивался, а застыл в неестественной позе, словно сломанная кукла, брошенная в углу. Но от него исходила волна такой чудовищной энергии, что воздух вокруг него, казалось, дрожал и искривлялся. Он впитывал в себя безумие города, как губка впитывает грязную воду. Его сознание, лишённое собственного "я", стало резервуаром для тысяч чужих страстей, страхов и ненависти. Он был зеркалом, в котором Прага видела своё уродливое отражение, и это отражение оживало, обретая плоть и кровь.

Гранвааль, пытаясь отогнать наваждение, подошёл к столу и налил себе воды из графина. Рука его дрожала, и вода пролилась на полированную поверхность, образовав маленькую лужицу, в которой отразился пляшущий огонь свечи. Доктор уставился на это пятно, и ему показалось, что это не вода, а кровь — тёмная, густая кровь, которая скоро зальёт улицы города. Он вспомнил старинные легенды о том, что фундамент Праги замешан на крови мучеников и предателей, и теперь эта кровь требовала выхода. Земля, перенасыщенная страданиями, больше не могла их удерживать. Она исторгала их обратно, превращая людей в одержимых демонами разрушения.

Снизу донёсся новый звук — ритмичный, тяжёлый топот, похожий на удары молота. Это приближались солдаты? Или это маршировали мертвецы, восставшие из древних кладбищ? Гранвааль не знал. Его воображение, подстёгиваемое страхом и атмосферой всеобщего помешательства, рисовало жуткие картины. Он видел, как статуи на Карловом мосту сходят со своих пьедесталов, как каменные святые и грешники присоединяются к шествию, их глаза горят адским огнем, а каменные рты искривлены в немом крике. Граница между живым и мертвым, между прошлым и настоящим стёрлась окончательно.

Барон, не открывая глаз, прошептал что-то неслышное. Его губы едва шевелились, но в тишине комнаты этот шёпот прозвучал громче пушечного выстрела. Казалось, он разговаривает с призраками своих предков, которые собрались вокруг него, невидимые и безмолвные, ожидая развязки. Вальденбург чувствовал их присутствие — холодное дыхание на затылке, лёгкое касание ледяных пальцев к руке. Они не осуждали и не жалели его. Они просто ждали, когда он присоединится к ним в вечной тьме, где нет ни боли, ни страха, ни революций.

Внезапно Тенебро поднял голову. Его лицо, до этого пустое и безжизненное, исказила гримаса невыразимого страдания. Это было не его страдание. Это была боль города, который рвали на части. Актер открыл рот, и из него вырвался не крик, а свист — тонкий, пронзительный звук, похожий на свист ветра в печной трубе. Этот звук резал слух, проникал в мозг, вызывая тошноту и головокружение. Гранвааль зажал уши руками, но свист звучал внутри его головы, резонируя с каждым нервом. Это пела сама Вальпургиева ночь, песня безумия и смерти, гимн разрушению.

Атмосфера в комнате изменилась. Тени стали длиннее и гуще, они тянулись к людям, словно щупальца гигантского спрута. Казалось, сама тьма обрела разум и волю. Она заползала в углы, скапливалась под потолком, свисала с люстры чёрными лохмотьями. Свет свечей стал тусклым и болезненным, он не освещал, а лишь окрашивал всё в багровые тона. Гранвааль почувствовал, как его охватывает паника — животный, иррациональный ужас перед неизвестным. Он понял, что они заперты в этой комнате, как в склепе, и выхода нет. Дверь, ведущая в коридор, казалась недосягаемо далёкой, словно находилась в другом измерении.

Барон наконец открыл глаза. В них не было страха, только безмерная усталость и странное, ледяное спокойствие. Он посмотрел на доктора долгим, пронизывающим взглядом. В этом взгляде читалось понимание того, что наука и рационализм — лишь хрупкие подпорки, которые не могут удержать свод мироздания, когда он начинает рушиться. Есть силы более древние и могущественные, чем человеческий разум, и сегодня эти силы вырвались на свободу. Вальпургиева ночь — это не просто суеверие, это космический цикл, момент, когда вселенная делает вдох, чтобы выдохнуть хаос.

Тенебро начал медленно подниматься. Его движения были ломаными, дергаными, словно кто-то невидимый дёргал его за нитки. Он встал во весь рост, и его тень на стене выросла до гигантских размеров, накрыв собой и барона, и доктора. Актер протянул руку в сторону окна, указывая на город. Этот жест был повелительным и в то же время обречённым. Он приглашал их стать свидетелями конца света, личного апокалипсиса, разыгрывающегося на узких улочках Праги.

Доктор Гранвааль, словно под гипнозом, подошёл к окну. То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Город горел. Но это был не обычный огонь. Пламя было странного, фиолетово-зеленого оттенка, оно не давало дыма и не пожирало материю, а словно искажало её суть. Здания в этом призрачном свете казались текучими, зыбкими, словно нарисованными акварелью на мокрой бумаге. И посреди этого сюрреалистического пожара двигались фигуры — гротескные, уродливые, похожие на персонажей босховских полотен. Они плясали, кружились в диком хороводе, и их тени плясали вместе с ними, переплетаясь в чудовищный орнамент.

Это было вскрытие нарыва. Гной, копившийся веками под благопристойным фасадом монархии, наконец прорвался наружу. Все низменные инстинкты, вся подавленная злоба, все извращения и пороки, которые таились в душах добропорядочных бюргеров, теперь стали явными, воплотились в реальность. Город сбросил кожу, и под ней оказалось гнилое, червивое мясо. Гранвааль отшатнулся от окна, не в силах больше смотреть на это зрелище. Его тошнило. Ему казалось, что он сам заразился этой болезнью, что в его венах течёт не кровь, а этот призрачный, ядовитый огонь.

Барон Вальденбург, не вставая с кресла, произнёс: "Они пришли". Его голос был сухим и шелестящим, как осенняя листва. Он не уточнял, кто именно пришёл. Это было и не нужно. Пришли те, кого ждали и кого боялись. Пришли судьи и палачи, призраки прошлого и демоны будущего. Пришло Время, неумолимое и жестокое, чтобы стереть их с лица земли, как мел с грифельной доски.

В комнате стало невыносимо холодно. Изо рта вырывались облачка пара. Свечи зашипели и погасли одна за другой, погрузив кабинет в полумрак, разбавляемый лишь зловещим свечением из окна. Теперь они были одни — три человека и тьма, которая смотрела на них тысячами невидимых глаз. Тишина снова навалилась на них, тяжёлая, давящая, полная невысказанных угроз. Но в этой тишине уже слышались шаги — медленные, уверенные шаги Судьбы, поднимающейся по мраморной лестнице дворца. Она шла за ними, и дверь не могла её остановить. Вальпургиева ночь вступила в свои права окончательно и бесповоротно, превратив мир в безумный театр теней, где каждому была уготована своя, трагическая роль.


Глава 3

Туман, поднявшийся с Влтавы, не был обычным природным явлением. Это была эктоплазма города, густая, липкая субстанция, сотканная из вздохов умирающих, проклятий нищих и молитв, которые никогда не были услышаны. Он полз вверх по склонам холма, окутывая Малую Страну саваном забвения, стирая очертания домов и превращая уличные фонари в размытые, гноящиеся язвы света. Этот туман не скрывал ужаса, творящегося внизу, а, напротив, усиливал его, придавая происходящему характер гротескного сновидения, от которого невозможно проснуться. Он просачивался сквозь щели в оконных рамах дворца Вальденбургов, принося с собой запах мокрого камня, плесени и свежей, горячей крови, запах, который пробуждал в подсознании древние, атавистические инстинкты хищника и жертвы.

В кабинете барона воздух стал плотным, как желе. Казалось, что пространство сжалось, стены надвинулись ближе, стремясь раздавить трех людей, запертых внутри каменной коробки. Барон Вальденбург, все еще сидящий в своем кресле, напоминал теперь не просто старика, а мумифицированного фараона, охраняющего вход в царство мертвых. Его неподвижность была абсолютной, почти пугающей. Лишь глаза, скрытые под тяжелыми, пергаментными веками, жили своей жизнью, созерцая картины, недоступные обычному зрению. Он чувствовал, как вибрация земли передается через ножки кресла, через пол, через самый фундамент дворца, поднимаясь по его позвоночнику ледяной волной. Это дрожала не земля — это дрожала сама история, готовая сбросить с себя бремя цивилизации.

Доктор Гранвааль, человек науки, привыкший опираться на факты и доказательства, чувствовал, как его разум распадается на части. Он ходил по комнате из угла в угол, как зверь в клетке, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в пустоте залов. Ему чудилось, что портреты предков барона на стенах следят за ним. Их глаза, написанные маслом столетия назад, теперь горели живым, злобным огнем. Рты кривились в насмешливых улыбках, а руки, сжимающие эфесы шпаг или свитки указов, казалось, шевелились, готовые вырваться из двухмерного плена холста. Гранвааль понимал, что это галлюцинация, порожденная страхом и истерией, но понимание не приносило облегчения. Реальность стала текучей, зыбкой, она подчинялась теперь не законам физики, а законам бреда.

Тенебро, этот загадочный сосуд, пустая оболочка, лишенная души, сидел на полу, скрестив ноги. Его поза напоминала позу восточного идола, но в ней не было умиротворения, только напряженное ожидание. Его тело слегка подрагивало, словно через него проходил электрический ток высокого напряжения. Он был радиоприемником, настроенным на волну коллективного бессознательного, на ту темную, хаотичную частоту, на которой сейчас вещал весь город. И эта частота становилась все громче, все настойчивее, перекрывая собой все остальные звуки мира. В голове Тенебро звучали тысячи голосов — крики боли, вопли ярости, шепот заговоров и молитвы отчаяния. Все они сливались в единый, чудовищный хор, поющий гимн разрушению.

Внезапно Тенебро начал издавать звуки. Это не была членораздельная речь. Это был низкий, ритмичный гул, идущий из самой глубины его грудной клетки. Гул нарастал, менял тональность, превращаясь в подобие барабанной дроби. Тум-тум-тум. Глухие, тяжелые удары, от которых вибрировали стекла в окнах и хрусталь в сервантах. Гранвааль замер, пораженный догадкой. Это был ритм сердца города, ритм шагов огромной толпы, поднимающейся к Градчанам. Но это было и нечто большее. Это был легендарный барабан Яна Жижки, сделанный, по преданию, из человеческой кожи, барабан, который звучал только во времена великих бедствий, призывая мертвых встать в строй рядом с живыми.

Барон медленно повернул голову в сторону Тенебро. В его взгляде не было удивления, только глубокая, смертельная тоска. Он знал этот ритм. Он слышал его в детстве, в рассказах старой няньки, он читал о нем в пожелтевших хрониках, хранящихся в библиотеке. Это была музыка апокалипсиса, музыка войны, музыка крови и огня. Прошлое, скрытое веками тьмы, вернулось. Оно пробило могильную плиту и вышло на поверхность, страшное, неумолимое, жаждущее реванша. И Тенебро был его глашатаем, его инструментом.

Снаружи, за толстыми стенами, мир окончательно сошел с ума. Небо над Прагой окрасилось в багровые тона, словно отражая гигантский костер, на котором сжигали саму эпоху. Сполохи зарниц, беззвучные и зловещие, прорезали тьму, выхватывая из нее силуэты соборов, которые казались теперь декорациями к пьесе безумного драматурга. Ветер усилился, он выл в трубах, как стая голодных волков, срывал черепицу с крыш, швырял горсти гравия в окна. Казалось, что сама природа восстала против человеческого порядка, стремясь стереть с лица земли все, что было создано руками людей.

Гранвааль подошел к Тенебро. Он хотел потрясти его, заставить замолчать, прекратить эту жуткую имитацию барабанного боя, который сводил с ума. Но рука доктора замерла в воздухе, не коснувшись плеча актера. От Тенебро исходил такой холод, словно он был сделан из льда. И вокруг него было свечение — едва заметное, призрачное, голубоватое сияние, аура иного мира. Гранвааль отдернул руку, словно обжегшись. Он понял, что перед ним больше не человек. Это был портал, открытая дверь в бездну, и через эту дверь в комнату просачивалась тьма.

«Они уже близко», — прошептал барон. Его голос был сухим, как шелест страниц древней книги. «Они идут забрать свое. Они идут забрать нас».

И действительно, шум снаружи изменился. К вою ветра и гулу голосов добавился новый звук — звук ломающегося дерева и звон разбитого металла. Это ломали ворота дворцов, срывали гербы, крушили статуи в садах. Волна хаоса докатилась до порога их убежища. Градчаны, эта цитадель аристократии, этот остров спокойствия, был захлестнут приливом ненависти. Гранвааль представил себе, как эта черная, многоголовая масса течет по коридорам, заполняет залы, сметая все на своем пути. Он видел их лица — искаженные злобой, грязные, потные, с горящими глазами фанатиков. Это были не люди, это были демоны революции, вырвавшиеся из ада социальной несправедливости.

Тенебро вдруг замолчал. Барабанная дробь оборвалась на полуноте. Наступила тишина, еще более страшная, чем шум. Актер поднял голову и посмотрел на доктора. Его лицо изменилось. Черты стали резкими, хищными, нос заострился, губы сжались в тонкую линию. Это было лицо не Тенебро, и даже не одной из его масок. Это было лицо самой Смерти, взирающей на свою жертву с холодным, бесстрастным любопытством. Он медленно поднял руку и указал на дверь.

В тот же миг тяжелая дубовая дверь, ведущая в анфиладу залов, содрогнулась от мощного удара. Кто-то был там, с другой стороны. Кто-то огромный, сильный, не знающий преград. Удары посыпались один за другим, ритмичные, сокрушительные. Дерево трещало, петли стонали, готовые вырваться из камня. Это стучала сама Судьба, пришедшая за долгом. Барон Вальденбург закрыл глаза и сложил руки на груди, словно готовясь к причастию. Он принимал свою участь с достоинством последнего римлянина, наблюдающего за падением Рима.

Гранвааль попятился к окну, чувствуя, как ноги становятся ватными. Ему некуда было бежать. Они были в ловушке, на вершине башни, окруженной бушующим морем огня и безумия. Его взгляд упал на старинные часы в углу. Маятник замер, стрелки указывали на полночь. Время кончилось. Началась вечность. Вечность Вальпургиевой ночи, где нет ни прошлого, ни будущего, только бесконечное, мучительное настоящее.

Комната наполнилась тенями. Они отделились от углов и мебели, обрели объем и плотность. Это были тени всех тех, кто жил и умирал в этих стенах, тени предательств, интриг, тайных страстей и скрытых преступлений. Они окружили живых плотным кольцом, безмолвные свидетели финальной сцены драмы. Воздух стал таким густым, что его можно было резать ножом. Дышать было нечем. Легкие наполнялись не кислородом, а пылью веков и миазмами страха.

Тенебро встал. Теперь он казался огромным, выше человеческого роста. Его тень падала на дверь, словно пытаясь удержать ее, или, наоборот, открыть. Он начал говорить, но голос его звучал как скрежет металла по стеклу, как вой ветра в руинах. Он говорил слова древнего заклинания, слова, которые будили спящих в гробах и заставляли живых завидовать мертвым. Это была черная месса, литургия хаоса, которую он служил в честь богов тьмы. И стены дворца внимали ему, впитывая каждое слово, каждое проклятие, каждый стон.

Очередной удар в дверь был такой силы, что по штукатурке побежали змеевидные трещины. Замок жалобно лязгнул и отлетел в сторону. Дверь приоткрылась, и в щель хлынул свет — не электрический, не солнечный, а мертвенно-бледный, призрачный свет, идущий из коридора. И вместе со светом в комнату ворвался звук — рев тысячи глоток, слившийся в один нечеловеческий вопль: "Свобода! Кровь! Смерть!".

Барон не шелохнулся. Он был уже далеко, в своих воспоминаниях, в мире, где еще существовали честь, порядок и тишина. Гранвааль прижался спиной к холодному стеклу окна, чувствуя, как сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. А Тенебро стоял посреди комнаты, раскинув руки, словно приветствуя гостей. Он улыбался, и в этой улыбке была бездна. Он был готов принять в себя этот хаос, стать им, раствориться в нем. Вальпургиева ночь достигла своего апогея. Барьеры пали. Внутреннее стало внешним, а внешнее — внутренним. Мир перевернулся, и в этом перевернутом мире, в этой анти-вселенной, начиналась новая, чудовищная жизнь.


Глава 4

Дверь, наконец, поддалась. Она рухнула внутрь комнаты с грохотом, подобным падению могильной плиты, подняв облако пыли, которое тут же смешалось с тяжелым, спертым воздухом кабинета. Но за дверью не было толпы. Не было ни разъяренных лиц, ни факелов, ни блеска оружия. Там была лишь тьма — густая, клубящаяся, словно живая материя, заполнившая коридоры дворца. Из этой тьмы, как из чернильного озера, начали выплывать фигуры. Они не шли, а скользили, едва касаясь пола, их очертания были размыты, словно акварель, брошенная в воду. Это были не люди. Это были фантомы, проекции страхов и желаний, материализованные безумием Вальпургиевой ночи.

Первым вошел некто в шутовском колпаке, но его лицо было скрыто под маской чумного доктора с длинным, загнутым клювом. За ним следовал рыцарь в ржавых доспехах, сквозь забрало которого виднелся голый череп. Потом — женщина в лохмотьях, прижимающая к груди мертвый сверток. Они вплывали в комнату молча, заполняя собой пространство, вытесняя живых в углы. Гранвааль, вжавшийся в оконную нишу, чувствовал, как его рассудок трещит по швам. Он пытался найти научное объяснение происходящему — массовый гипноз, воздействие ядовитых испарений, галлюциногены, распыленные в воздухе, — но его мозг отказывался работать. Логика здесь была бессильна. Это был театр абсурда, где режиссером выступал сам дьявол.

Барон Вальденбург даже не повернул головы. Он сидел все так же прямо, с достоинством, которое казалось неуместным и даже смешным в этом бедламе. Но в его неподвижности была сила. Сила камня, который не сопротивляется течению, но и не сдвигается с места. Он был якорем, удерживающим остатки реальности в этом море безумия. Призраки обтекали его, не смея коснуться. Они кружили вокруг кресла, исполняя какой-то немой, замедленный танец, полный скорби и угрозы. Их движения были плавными, гипнотическими, они затягивали взгляд, заставляя забыть о времени и пространстве.

Тенебро стоял в центре этого хоровода. Теперь он изменился окончательно. Его одежда стала похожа на зеркальную мозаику, отражающую каждый блик, каждое движение теней. Его лицо исчезло, превратившись в гладкую, серебристую поверхность, в которой каждый из присутствующих мог увидеть свое искаженное отражение. Он больше не был ни актером, ни медиумом. Он стал центром воронки, точкой сингулярности, куда стекалась вся энергия ночи. Фантомы тянулись к нему, словно мотыльки к огню, они проходили сквозь него и исчезали, растворяясь в его зеркальной сущности. Он поглощал их, впитывал их истории, их боли, их проклятия, становясь все больше, все значительнее, заполняя собой всю комнату.

Снаружи буря усилилась. Ветер уже не просто выл, он ревел, как раненый зверь, ударяя в стены дворца с такой силой, что казалось, будто здание вот-вот рухнет. Молнии рассекали небо, освещая комнату мертвенно-бледными вспышками. В эти мгновения зеркальное тело Тенебро вспыхивало ослепительным светом, отбрасывая на стены мириады зайчиков, которые метались, как испуганные духи. Эти световые пятна складывались в причудливые узоры, в письмена на неизвестном языке, пророчествующие о конце времен.

Гранвааль зажмурился. Он не хотел видеть. Он хотел проснуться в своей постели, в безопасности, под тиканье обычных, нормальных часов. Но сон не заканчивался. Более того, он становился все более реальным, более осязаемым. Доктор чувствовал запах серы и гнили, исходящий от призраков, чувствовал холодное прикосновение их эфирных тел. Они шептали ему на ухо — тысячи голосов, сливающихся в один неразборчивый шепот. Они рассказывали ему свои тайны, свои грехи, свои несбывшиеся надежды. Этот шепот заполнял его голову, вытесняя собственные мысли, превращая его самого в пустой сосуд, готовый принять чужую волю.

Вдруг зеркальная поверхность лица Тенебро пошла рябью, как вода от брошенного камня. Из глубины зеркала начало проступать изображение. Сначала мутное, неясное, оно постепенно обретало четкость. Это был пейзаж. Но не пейзаж Праги. Это был пейзаж иного мира, мира теней и отражений. Бескрайняя серая равнина под черным небом, усеянным чужими, холодными звездами. По равнине брели вереницы людей — бесконечные колонны, уходящие за горизонт. Они шли, опустив головы, безмолвные и покорные. Это был мир, где не было ни солнца, ни радости, ни надежды. Мир вечного изгнания.

Барон, словно повинуясь беззвучному зову, открыл глаза и посмотрел в лицо-зеркало. И в тот же миг его лицо отразилось там, но не таким, каким оно было сейчас. В зеркале он был молод, полон сил и надменности. Он стоял на балконе дворца, взирая на город, лежащий у его ног, как покорный пес. Он был хозяином жизни, вершителем судеб. Но затем изображение изменилось. Молодой барон постарел, сгорбился, его лицо покрылось морщинами, глаза потухли. А потом... потом его кожа начала сползать, обнажая череп, кости рассыпались в прах, и осталась лишь горстка пепла, которую развеял ветер. Тенебро показал ему не просто будущее, он показал ему тщетность всего сущего, неизбежность конца, абсолютное ничто, ожидающее в финале.

Это было откровение, жестокое и беспощадное. Вся история рода Вальденбургов, все их достижения, титулы, богатства — все это было лишь пылью на ветру, мгновенной вспышкой в бесконечной ночи вечности. Барон вздрогнул. Впервые за эту ночь его маска невозмутимости дала трещину. Уголок его рта дернулся, рука судорожно сжала подлокотник кресла. Он увидел бездну, и бездна посмотрела на него.

Гранвааль тоже смотрел в зеркало. И он видел там себя. Он видел себя стоящим над операционным столом, вскрывающим чью-то грудную клетку. Но вместо сердца там была пустота. Черная, зияющая дыра. Он пытался зашить ее, заполнить чем-то, но инструменты ломались в его руках, а нитки рассыпались в пыль. Он понял аллегорию. Вся его наука, все его знания были лишь попыткой прикрыть эту пустоту, замаскировать тот факт, что он не понимает самой сути жизни. Он был механиком, который умел разбирать часы, но не знал, что такое Время.

Тенебро продолжал меняться. Теперь его тело начало терять человеческие очертания. Оно вытягивалось, расплывалось, становилось текучим. Он превращался в гигантскую амебу, состоящую из ртути. Эта амеба пульсировала, меняла форму, выбрасывала щупальца, которые касались стен, потолка, пола. Там, где они касались, реальность начинала плавиться. Камень становился мягким, дерево превращалось в жидкость, металл испарялся. Комната теряла свою геометрию. Углы исчезали, прямые линии искривлялись. Они оказались внутри сюрреалистической картины, внутри сна сумасшедшего.

Звуки снаружи стихли. Больше не было ни ветра, ни грома, ни воя толпы. Наступила абсолютная, вакуумная тишина. В этой тишине было слышно только тяжелое дыхание двух людей и странный, влажный звук, с которым пульсировала ртутная масса в центре комнаты. Эта тишина давила на уши, вызывала звон в голове. Это была тишина перед концом света, момент, когда ангел срывает седьмую печать.

Ртутная масса начала подниматься вверх, формируя колонну, которая уперлась в потолок. Поверхность колонны была зеркальной, и в ней отражался весь мир, но мир искаженный, вывернутый наизнанку. Небо там было внизу, а земля вверху. Реки текли вспять, а время шло назад. Это был антимир, изнанка реальности, то самое место, откуда приходят кошмары. И Тенебро был проводником, мостом между двумя мирами.

Барон медленно встал. Его ноги дрожали, но он заставил себя сделать шаг к колонне. Он шел к ней, как мотылек на пламя, завороженный ее блеском, ее обещанием забвения. Он понимал, что это единственный выход. Пути назад не было. Дверь исчезла, окна растворились в стенах. Остался только этот путь — внутрь зеркала, в зазеркалье, в вечность. Он протянул руку и коснулся холодной, вибрирующей поверхности. Его пальцы прошли сквозь нее, не встретив сопротивления. Ртуть обволакивала его руку, затягивая внутрь. Он не чувствовал боли, только холод, пронизывающий до костей.

Гранвааль закричал. Это был крик ужаса и предупреждения, но звук утонул в ватной тишине. Он бросился к барону, пытаясь удержать его, оттащить от дьявольского зеркала. Но его руки прошли сквозь тело Вальденбурга, как сквозь дым. Барон уже не принадлежал этому миру. Он был наполовину там, в другом измерении. Он обернулся и посмотрел на доктора. Его лицо было спокойным, почти счастливым. В его глазах отражались звезды чужого неба. "Прощайте, Гранвааль", — прошептали его губы, но звука не было.

И барон шагнул внутрь. Зеркальная поверхность сомкнулась за ним, поглотив его без остатка. Колонна дрогнула, по ней пробежала волна ряби. Гранвааль остался один. Один на один с Нечто, которое заняло место Тенебро. Он отступил назад, прижавшись спиной к тому месту, где раньше была стена. Теперь там была лишь серая мгла. Мир вокруг него исчезал, растворялся. Пол уходил из-под ног. Он падал. Падал в бесконечную пустоту, в ничто.

Последнее, что он видел перед тем, как тьма поглотила его сознание, было гигантское лицо, проступившее на поверхности ртутной колонны. Это было лицо Тенебро, но теперь оно было размером с небосвод. Оно улыбалось. И в этой улыбке была вся мудрость и все безумие вселенной. Вальпургиева ночь свершилась. Старый мир умер, чтобы дать место... ничему. Абсолютному нулю. Точке покоя.

Гранвааль закрыл глаза и позволил тьме войти в себя. Он перестал сопротивляться. Он перестал быть. Осталось только отражение. Отражение в зеркале, которого больше не существовало...


Глава 5

Бездна, поглотившая сознание доктора Гранвааля, не была смертью. Это была пауза, фермата в дьявольской партитуре, мгновение тишины перед крещендо. Реальность вернулась к нему резким, болезненным толчком, словно душу насильно вколотили обратно в старое, изношенное тело. Он лежал на полу, ощущая щекой холодный, грязный паркет. Воздух в комнате был пропитан гарью и запахом озона, словно здесь только что бушевала гроза. Но гроза эта была сухой, без дождя, грозой статического электричества, скопившегося от трения двух миров — мира живых и мира теней. Доктор с трудом поднял голову. Комната, некогда величественная, напоминала поле битвы после поражения: мебель перевернута, драпировки сорваны, а зеркала... все зеркала в зале были разбиты. Осколки усеивали пол, как застывшие слезы, и в каждом из них дрожало искаженное отражение пламени, бушующего за окнами.

Барон Вальденбург сидел в своем кресле. Или то, что от него осталось. Это была пустая оболочка, высохшая мумия, из которой выпили жизнь. Его глаза были открыты и смотрели в никуда, а на лице застыла маска высокомерного удивления, словно смерть позволила себе непростительную фамильярность с представителем древнего рода. Он не исчез в зазеркалье полностью, как показалось Гранваалю в бреду, — туда ушла лишь его суть, его аристократический дух, оставив плоть на растерзание грядущей скверне. Тенебро исчез. Испарился, растворился в эфире, выполнив свою роль проводника, открывшего шлюзы для потока хаоса. Но его присутствие ощущалось еще острее — теперь он был разлит в самом воздухе, в каждом атоме пространства, заражая материю безумием.

Снаружи, за разбитыми окнами, нарастала какофония. Это был уже не просто шум толпы. Это был ритмичный, пульсирующий гул, напоминающий сердцебиение гиганта, проснувшегося от векового сна. Тум-тум-тум. Звук проникал сквозь стены, вибрировал в полу, отдавался в зубах. Гранвааль, шатаясь, подошел к окну. То, что он увидел, заставило его вцепиться в подоконник побелевшими пальцами. Вся Малая Страна, весь этот лабиринт узких, извилистых улочек, превратилась в единый организм, в кипящую лаву человеческих тел, медленно, но неумолимо текущую вверх, к Градчанам.

Это было шествие проклятых. В багровом свете факелов, чадящих черным дымом, лица людей казались масками. Искаженные злобой, экстазом, фанатизмом, они напоминали горгулий, сошедших с карнизов соборов. Здесь смешалось все: рабочие в засаленных блузах, солдаты дезертиры, нищие в лохмотьях и преступники, выпущенные из тюрем. Но не социальный статус объединял их. Их объединяла одержимость. Они двигались как лунатики, ведомые невидимой волей, подчиняясь зову Вальпургиевой ночи. Над толпой плыли знамена — красные, черные, но чаще всего — просто грязные тряпки, пропитанные кровью, символы разрушения ради разрушения.

Впереди процессии двигались странные фигуры. Люди, одетые в шкуры, с лицами, вымазанными сажей. Они били в барабаны — старые, обтянутые кожей инструменты, звук которых был глухим и утробным. Казалось, что они бьют не в барабаны, а в животы мертвецов. Этот ритм гипнотизировал, подавлял волю, заставлял ноги двигаться помимо желания. Это был тот самый ритм, который отбивал Тенебро, ритм древних ритуалов, призывающих тьму поглотить свет. Гранвааль понял: город сошел с ума. Цивилизация, культура, закон — все это было тонкой пленкой на поверхности кипящего котла инстинктов, и теперь эта пленка лопнула.

Волна людской массы ударила в ворота дворца. Железо заскрежетало, не выдерживая напора. Крики "Смерть!", "Кровь!", "Наш час!" слились в единый вой. Это не была революция в политическом смысле. Здесь не требовали хлеба или прав. Здесь требовали жертвы. Это был древний, архетипический голод — голод толпы, жаждущей растерзать своего идола, своего господина, чтобы напитаться его силой. Дворец Вальденбургов, символ старой власти, стоял на пути этой стихии, как обреченный корабль перед цунами.

Гранвааль отшатнулся от окна. Он слышал, как внизу трещат двери, как звон разбитого стекла возвещает о начале конца. Они ворвались. Гул шагов заполнил парадную лестницу. Это звучало как нашествие крыс — тысячи ног, стучащих по мрамору, шуршание, писк, тяжелое дыхание. Доктор огляделся в поисках оружия, но увидел только осколок зеркала на полу. Он поднял его. Острый край порезал ладонь, и боль немного прояснила рассудок. Он не станет драться. Это бессмысленно. Против океана нельзя махать саблей. Он будет свидетелем. Последним летописцем погибшей Атлантиды.

Дверь в кабинет, уже сорванная с петель, рухнула окончательно под напором первых ворвавшихся. В комнату ввалились люди. Они были страшны в своей обыденности и в своем безумии. Потные, грязные, с глазами, полными бессмысленной ярости. Они на секунду замерли, увидев сидящего в кресле мертвого барона и стоящего рядом с ним старика с куском зеркала в руке. Эта картина — застывшая пьеса смерти — на мгновение смутила их. Тишина повисла в воздухе, но она была натянута как струна, готовая лопнуть.

Вперед вышел человек гигантского роста, с кузнечным молотом в руках. Его лицо было красным от натуги и вина, грудь ходила ходуном. Он посмотрел на барона, потом на доктора, и сплюнул на ковер.

— Кончилось ваше время, кровопийцы, — прохрипел он. Голос его был грубым, лишенным интонаций, голосом камня. — Вальпургиева ночь пришла за платой.

Гранвааль молчал. Он смотрел на кузнеца, но видел не его. Он видел за его спиной тень Тенебро. Фантом актера стоял там, среди толпы, высокий и прозрачный, и дирижировал этим оркестром ненависти. Он улыбался, и его улыбка отражалась на лицах бунтовщиков. Они были лишь марионетками, в которые вселился дух разрушения. Доктор понял, что говорить с ними бесполезно. В них не было личности. Был только коллективный разум роя, управляемый древним злом.

— Ломай! — взревел кузнец и опустил молот на антикварный столик. Инкрустированная столешница разлетелась в щепки.

Этот звук послужил сигналом. Толпа хлынула в комнату, сметая все на своем пути. Они рвали картины, топтали книги, разбивали фарфор. Это была оргия вандализма, танец уничтожения. Они уничтожали не просто вещи — они уничтожали память, историю, красоту. Они мстили вещам за то, что те были свидетелями их унижения, их серой, убогой жизни.

Гранвааля толкнули к стене. Кто-то ударил его по лицу, но он почти не почувствовал боли. Он смотрел, как кузнец подошел к телу барона. Мертвец сидел все так же прямо, невозмутимый в своем величии. Кузнец замахнулся молотом, чтобы размозжить голову старика, но вдруг остановился. Что-то в лице покойного, в его ледяном спокойствии, остановило руку вандала. Даже мертвый, Вальденбург внушал трепет. Кузнец выругался и, вместо того чтобы ударить, схватил кресло с телом и опрокинул его. Барон упал на пол, нелепо подогнув ноги, похожий на сломанную куклу. Толпа радостно взвыла. Идол был повержен. Теперь его можно было топтать.

И они начали топтать. Сапоги, подкованные железом, вбивали в паркет бархат камзола, седые волосы, кости. Это было жертвоприношение, кровавая тризна на руинах мира. Гранвааль закрыл глаза. Он слышал хруст костей, треск ткани, животное рычание людей, превратившихся в зверей. Он молился, чтобы это скорее закончилось. Молился не Богу — Бог покинул этот город, — а небытию, в которое ушел барон.

Вдруг сквозь шум погрома пробился новый звук. Тонкий, высокий, пронзительный. Звук флейты. Кто-то в толпе, или за окном, или в самой голове доктора, играл на флейте мелодию, дикую и причудливую, полную диссонансов. Мелодия змеилась, переплеталась с криками, ввинчивалась в мозг. Толпа начала двигаться в такт этой музыке. Разрушение превратилось в танец. Они кружились среди обломков, взявшись за руки, пачкаясь в крови и пыли. Хоровод безумцев, празднующих победу хаоса над порядком.

Гранвааль сполз по стене на пол. Его силы кончились. Он смотрел на этот данс макабр сквозь пелену слез. Он видел, как тени на стенах пляшут вместе с людьми, как они отделяются от поверхностей и вступают в круг. Границы миров рухнули окончательно. Мертвые и живые, духи и люди — все смешалось в едином экстазе Вальпургиевой ночи. Прага горела, и в огне этом сгорала душа человечества, оставляя после себя лишь пепел и безумие. И над всем этим царил незримый, но вездесущий призрак Тенебро, дирижер апокалипсиса, собирающий свою жатву.


Глава 6

Огонь, пожравший дворец Вальденбургов, к рассвету стал утихать, но не потому, что его кто-то тушил, а потому что пожирать было больше нечего. Остов здания стоял черным скелетом на фоне серого, свинцового неба, из пустых глазниц окон все еще сочился едкий дым, смешиваясь с утренним туманом. Внутри, среди груд тлеющих углей и оплавленного металла, царила тишина. Тишина кладбища после мародерства. Бунт, выплеснув свою ярость, откатился назад, оставив после себя лишь разрушение и опустошенность. Толпа, насытившись кровью и пеплом, рассеялась, растворилась в лабиринте улиц, унося с собой трофеи и похмелье совершенного злодеяния.

Доктор Гранвааль, чудом уцелевший в этом водовороте, сидел на ступенях полуразрушенной лестницы. Его одежда была превращена в лохмотья, лицо покрыто копотью и запекшейся кровью. Он не знал, как выжил. Возможно, безумие толпы просто не заметило его, как ураган не замечает придорожный камень, или же сама судьба решила оставить его в живых в качестве немого свидетеля, хранителя памяти о том, чего больше нет. Он смотрел на свои руки — черные, дрожащие, чужие. Эти руки когда-то лечили, писали рецепты, листали книги. Теперь они были бесполезны. В новом мире, который родился в муках этой ночи, для таких рук не было работы.

В главном зале, где еще вчера висели портреты предков и стояла антикварная мебель, теперь был хаос. Потолок местами обвалился, открыв вид на небо, и серый свет падал на кучу мусора, бывшую когда-то великолепным интерьером. Среди обломков, присыпанное пеплом, лежало то, что осталось от барона. Гранвааль не стал подходить ближе. Ему не нужно было видеть обезображенное тело, чтобы помнить величие духа Вальденбурга. Барон ушел непобежденным, он шагнул в зазеркалье, оставив варварам лишь пустую оболочку. Доктор завидовал ему. У мертвых нет проблем, у них есть только вечность. Живым же достается пепелище.

Гранвааль с трудом поднялся. Каждый сустав болел, каждое движение отдавалось звоном в голове. Он должен был уйти. Оставаться здесь было бессмысленно и опасно. Дворец стал склепом, и место живых было не здесь. Он побрел к выходу, переступая через обгоревшие балки и битое стекло. Под ногами хрустели остатки фарфора, напоминавшие кости мелких животных. Этот звук — хруст разрушенной красоты — был самым страшным звуком утра.

Выйдя на улицу, он увидел Прагу, преображенную ночью. Город казался больным, избитым. Мостовые были усыпаны мусором, витрины магазинов разбиты, на стенах домов чернели следы копоти. Но самое страшное было не в разрушениях. Самое страшное было в людях. Те немногие прохожие, которых он встречал, шли, опустив глаза, словно стыдясь смотреть друг на друга. В их взглядах читался страх и недоумение. Вчерашний экстаз сменился утренним ужасом. Они проснулись с похмелья революции и увидели, что натворили. Но назад пути не было. Кровь уже впиталась в брусчатку, и никаким дождем ее было не смыть.

Доктор шел, не разбирая дороги. Ноги сами несли его вниз, к реке. Влтава текла медленно и тяжело, ее воды были серыми и мутными, словно река тоже отравилась ядом этой ночи. На набережной валялись брошенные транспаранты, сломанные древки флагов — жалкие остатки вчерашнего триумфа. Гранвааль остановился у парапета и посмотрел на воду. Ему хотелось смыть с себя эту грязь, эту копоть, этот запах гари, который въелся в кожу. Но он понимал, что вода не поможет. Грязь была внутри. Она проникла в душу, отравила мысли. Он стал частью этого хаоса, просто потому, что выжил в нем.

Внезапно его внимание привлекло движение на мосту. Там, среди утреннего тумана, стояла фигура. Одинокая, неподвижная, она казалась вырезанной из темного дерева. Гранвааль прищурился. Сердце его пропустило удар. Это был Тенебро. Или кто-то очень похожий на него. Та же неестественная осанка, та же аура отчужденности. Но ведь Тенебро исчез! Растворился, стал духом! Доктор протер глаза грязной рукой, надеясь, что это галлюцинация. Но фигура не исчезла. Она стояла и смотрела на реку, словно ожидая чего-то.

Гранвааль, повинуясь необъяснимому импульсу, пошел к мосту. Он должен был знать. Он должен был убедиться. Шаги давались ему с трудом, ноги казались свинцовыми. Когда он подошел ближе, фигура повернулась. Лицо человека было скрыто тенью шляпы, но доктор узнал эти глаза. Пустые, зеркальные глаза, в которых не было ничего человеческого. Но теперь в них появилось что-то новое. В них была... сытость. Как у хищника, который только что закончил трапезу.

— Ты... — прохрипел Гранвааль. Голос его сорвался. — Ты же ушел...

Человек улыбнулся. Это была не улыбка Тенебро-актера. Это была улыбка существа, которое сбросило старую кожу и обрело новую форму.

— Ушел? — голос прозвучал в голове доктора, не нарушая тишины утра. — Куда мне уходить? Я всегда здесь. Я — это город. Я — это вы. Вчера я был зеркалом, сегодня я — осколки.

Гранвааль отступил назад. Он понял. Тенебро не был личностью. Он был функцией. Он был воплощением коллективной души Праги, ее темной стороны. Вальпургиева ночь не закончилась. Она просто перешла в другую фазу. Фазу латентного существования. Зверь насытился и залег на дно, переваривая жертву, но он никуда не делся. Он будет спать в подвалах, в канализации, в темных углах сознания горожан, ожидая нового часа, нового призыва.

— Что теперь будет? — спросил доктор, чувствуя, как его охватывает безнадежность.

Фигура пожала плечами. Жест был таким человеческим и в то же время таким чужим.

— Ничего. Будет день. Будут будни. Люди будут убирать мусор, чинить окна, хоронить мертвых. Они попытаются забыть. Они назовут это безумием, массовым психозом, провокацией. Они придумают тысячи объяснений, чтобы не признаваться себе в правде.

— В какой правде?

— В том, что им это понравилось. В том, что хаос — это их естественное состояние. Порядок — это тюрьма, которую они строят сами для себя, чтобы не сожрать друг друга. Но иногда замки ломаются. И тогда прихожу я.

Тенебро повернулся и пошел прочь по мосту. Его фигура начала расплываться в тумане, теряя четкость, сливаясь с серым камнем перил, с мутной водой, с низким небом. Он растворялся в городе, становясь его частью, его дыханием, его тенью. Гранвааль остался один на пустом мосту.

Он посмотрел на свои руки. На ладони все еще кровоточил порез от зеркального осколка. Кровь была красной, живой. Это было единственное, что связывало его с реальностью. Боль. Пока он чувствовал боль, он был жив. Но стоило ли жить в таком мире? В мире, где под тонкой коркой цивилизации бурлит магма безумия, готовая в любой момент вырваться наружу?

Доктор подошел к перилам и посмотрел вниз. Вода манила. Она обещала покой, забвение, тишину. Там, на дне, не было ни революций, ни Вальпургиевых ночей. Там было только течение времени, смывающее все следы. Но он не прыгнул. Что-то удержало его. Может быть, страх. А может быть, чувство долга. Кто-то должен помнить. Кто-то должен знать правду, чтобы, когда Зверь проснется снова, встретить его не с пустыми руками.

Он оттолкнулся от перил и побрел прочь от реки, вглубь города. Он шел по улицам, которые начинали просыпаться. Открывались ставни, дворники начали мести мостовые, сгребая в кучи мусор и пепел. Жизнь, упрямая и слепая, брала свое. Город зализывал раны, готовясь к новому дню. Но Гранвааль знал: это лишь иллюзия. Под этой маской нормальности скрывается шрам. Шрам, оставленный Вальпургиевой ночью. И этот шрам никогда не заживет.

В одной из витрин, чудом уцелевшей, он увидел свое отражение. Из стекла на него смотрел старик с безумными глазами, грязный, оборванный, похожий на пророка, пережившего конец света. Он усмехнулся своему отражению. Теперь он тоже был зеркалом. Зеркалом, в котором отражалась память о бездне. И он будет нести это зеркало через всю оставшуюся жизнь, пугая обывателей своим видом, напоминая им о том, что они так старательно хотят забыть.

Вдалеке зазвонили колокола. Звон плыл над городом, чистый, малиновый, призывая верующих к молитве. Но для Гранвааля в этом звоне слышалось другое. Он слышал в нем отголоски того, ночного барабанного боя. Тум-тум-тум. Сердце Праги билось ровно, но в этом ритме была затаенная угроза. Зверь спал, но один глаз его был приоткрыт. И он смотрел. Смотрел прямо в душу доктора Гранвааля...


Глава 7

Прага погрузилась в летаргический сон, который циники и глупцы поспешили назвать «восстановлением порядка». Городские службы, проявляя чудеса бюрократической ретивости, стерли с лица улиц следы кровавой вакханалии с той же бесстрастной тщательностью, с какой могильщики закапывают яму. Разбитые витрины были заколочены свежими, пахнущими смолой досками, копоть смыта, а брусчатка, еще недавно впитывавшая в себя безумие толпы, теперь блестела под холодным весенним дождем, словно ничего и не было. Газеты вышли с успокаивающими заголовками, объясняя события минувшей ночи «локальными беспорядками, вызванными злоупотреблением спиртным и весенним обострением у душевнобольных». Официальная версия реальности, гладкая и стерильная, как больничная простыня, накрыла собой труп истины.

Доктор Гранвааль, бродящий по этому обновленному, отмытому городу, чувствовал себя призраком, застрявшим в чужом сне. Для него этот «порядок» был страшнее хаоса. В хаосе была жизнь, пусть уродливая, извращенная, но бьющая ключом, настоящая. В этом же спокойствии сквозила мертвечина. Люди, спешащие по своим делам, казались ему заводными куклами. Он видел их стеклянные глаза, их механические движения, слышал, как скрипят ржавые пружины внутри их грудных клеток. Они улыбались, здоровались, торговались в лавках, но за всем этим стояла пустота. Их души выгорели в ту ночь, и теперь по улицам Праги ходили лишь оболочки, симулякры людей, имитирующие жизнь по инерции.

Он вернулся в свою квартиру, которая теперь казалась ему музеем чужой жизни. Книги по медицине, инструменты, заспиртованные препараты в банках — все это потеряло смысл. Наука, которой он служил всю жизнь, оказалась бессильна перед лицом метафизической бездны. Какой смысл лечить тело, если дух болен неизлечимой болезнью? Какой смысл штопать плоть, если сама ткань реальности прогнила насквозь? Гранвааль сел в кресло и уставился на стену, где висел старый календарь. Дата на нем казалась насмешкой. Время продолжало идти, но это было другое время — мертвое, цикличечное время ада, где ничего не меняется, а лишь повторяется в бесконечной, тоскливой петле.

В его ушах все еще звучал тот барабанный бой — тум-тум-тум. Он стал фоновым шумом его существования, ритмом его собственного сердца. Доктор понимал, что заражен. Вирус Вальпургиевой ночи проник в его кровь, изменив саму структуру его восприятия. Теперь он видел мир не таким, каким он хотел казаться, а таким, каким он был на самом деле — хрупкой декорацией, натянутой поверх черной, зияющей пустоты. И в этой пустоте, в зазорах между атомами, в тенях, отбрасываемых предметами, он чувствовал присутствие Тенебро.

Актер не исчез. Он просто сменил агрегатное состояние. Он стал вездесущим. Гранвааль видел его ухмылку в трещинах на асфальте, слышал его шепот в шелесте ветра, замечал его зеркальный блеск в лужах. Тенебро стал genius loci, духом места, новым божеством этой оскверненной земли. Он растворился в коллективном бессознательном города, став той самой темной материей, которая скрепляет реальность. И доктор понял страшную истину: Вальпургиева ночь не закончилась. Она стала перманентным состоянием мира. Просто сейчас она надела маску будней, спрятала когти и клыки, но суть ее осталась прежней. Мы все живем внутри кошмара, который притворяется явью.

Мысли Гранвааля вновь вернулись к барону Вальденбургу. Теперь, спустя время, смерть старого аристократа виделась ему иначе. Это не было поражением. Это был побег. Барон, с его древней мудростью и инстинктом вырождения, первым понял, что корабль тонет, и покинул его единственно возможным способом — шагнув за грань. Он отказался участвовать в этом фарсе, в этой имитации жизни. Он ушел в мир чистых идей, в ледяное безмолвие вечности, оставив Гранвааля и остальных гнить в этой душной, фальшивой реальности.

Вечером Гранвааль вышел на Карлов мост. Туман, как и в ту роковую ночь, поднимался с реки, окутывая статуи святых молочной пеленой. Он посмотрел вниз, на темную воду Влтавы. Река текла беззвучно, скрывая в своих глубинах тайны столетий. Она видела столько смертей, столько предательств, что ей было все равно. Она была равнодушным зеркалом, отражающим небо, которого нет. Гранвааль перегнулся через перила. В черной воде он увидел свое отражение. Но это был не он. Из глубины на него смотрело лицо Тенебро — гладкое, серебристое, лишенное черт. И это лицо кивнуло ему.

В этот момент в мозгу доктора сложился последний пазл. Он понял свою роль. Он не был зрителем. Он не был жертвой. Он был хранителем. Он был тем сосудом, в котором теперь хранилась память о Вальпургиевой ночи. Пока он жив, пока он помнит, Зверь не умрет окончательно. Он — Гранвааль — стал живым ковчегом хаоса, носителем инфекции. Он будет ходить среди людей, лечить их тела, слушать их глупые жалобы, но в его глазах они будут видеть отблеск того адского огня, который сжег дворец Вальденбургов. Он будет заражать их своим безумием, капля за каплей, взгляд за взглядом, подготавливая почву для следующего взрыва.

Это было его проклятие и его миссия. Он стал жрецом невидимого храма, служителем культа пустоты. Чувство одиночества исчезло, сменившись холодным, величественным спокойствием. Он больше не боялся. Чего бояться тому, кто уже умер внутри? Он выпрямился, поправил воротник пальто и глубоко вдохнул сырой речной воздух. Воздух пах тиной, гнилью и... вечностью.

Город зажигал огни. Желтые пятна газовых фонарей расплывались в тумане, создавая иллюзию уюта. Где-то вдалеке играла музыка — приглушенная, сентиментальная мелодия, доносящаяся из кофейни. Люди сидели за столиками, пили кофе, читали газеты, обсуждали биржевые новости. Они так старательно играли роль нормальных людей, что почти верили в нее сами. Но Гранвааль знал правду. Он видел нити, на которых они дергались. Он видел кукловода, спрятавшегося в тени кулис.

Он медленно пошел прочь с моста, направляясь в сторону Градчан. Он шел не домой. У него больше не было дома. Он шел к руинам. Туда, где среди обгоревших камней все еще витал дух истинной реальности. Он будет приходить туда каждую ночь, как паломник к святыне, чтобы напитаться тьмой, чтобы не дать памяти угаснуть. Он станет новым призраком этого города, его больной совестью, его черным человеком.

Когда он проходил мимо собора Святого Витта, часы на башне начали бить. Удары были тяжелыми, гулкими, они падали в тишину ночи, как комья земли на крышку гроба. Двенадцать ударов. Полночь. Время призраков. Время перемен. Гранвааль остановился и прислушался. В гуле колокола ему почудился другой звук. Едва слышный, на грани восприятия. Скрежет. Скрежет тектонических плит истории, начинающих свое движение.

Мир замер в хрупком равновесии. Но трещина уже побежала по фундаменту. Зеркало треснуло, но не разбилось до конца. И в этой трещине, в этом искажении пространства, затаился зародыш будущей бури. Доктор улыбнулся — впервые за все это время. Это была улыбка сообщника. Он знал то, чего не знали другие. Он знал, что Вальпургиева ночь — это не дата в календаре. Это состояние души. И она всегда с нами.

Он растворился в темноте узких улочек, став одной из теней Праги, неотличимой от тысяч других теней. Город спал, убаюканный ложью о безопасности. Но сон этот был тревожным. В подвалах, в канализации, в древних склепах что-то шевелилось, росло, набиралось сил. Семя, брошенное Тенебро, дало всходы. Жатва была неизбежна. А пока... пока над Прагой висела тишина. Тишина перед бурей. Тишина Вальпургиевой ночи, которая никогда не кончается.