3. 1. 1

Иллюстрация взята из Интернета


Савелий взвесил варианты самой идиотской версии.
Вмешательство инопланетян. Савелий, ощущая легкое безумие, разработал блестящую теорию: похищение с целью изучения человеческого биопроцесса, неудачная телепортация, возвращение не того биологического образца. Он даже нашел «след посадочного модуля» — странную выжженную окружность на траве.
И вот здесь система дала сбой. Версия попала на стол начальнику отдела межведомственного взаимодействия, Фролу Зигзагову, который бредил уфологией. Он пришел в неистовый восторг.
— Наконец-то здравый подход! — гремел он, потрясая папкой. — Это дело может вывести нас на новый уровень! Уровень космический! Представьте: совместное расследование с… ними! Протоколы, соглашения, обмен специалистами!
Зигзагов потребовал немедленно заказать:
1. Консультацию астробиолога (штатная единица в участке не предусмотрена).
2. Закупку оборудования для детектирования следов экзоплазмы (тендер объявлен, сроки рассмотрения заявок — 90 рабочих дней).
3. Официальный запрос в Роскосмос (сопроводительные письма должны быть переведены на шесть языков, включая эсперанто, на случай если инопланетяне не знают русского).
Работа встала. Дело Швепса превратилось в черную дыру, которая поглощала время, ресурсы и рассудок. Бюрократическая машина, которую Савелий хотел обмануть, приняла его версию всерьёз. Слишком всерьез.
Савелий сидел в своем кабинете, глядя на гору бумаг по «Делу об инопланетном инциденте». Единственным человеком, которого он теперь подозревал по-настоящему, был он сам. В убийстве собственной карьеры. И самым абсурдным, самым идиотским доказательством была его же собственная, красиво оформленная версия, которая теперь жила своей жизнью.
Он понимал, что выход только один. Нужно найти настоящего убийцу. Но для того, чтобы начать расследование по-настоящему, ему теперь требовалось официально закрыть «инопланетную» ветку. А для этого необходимо было предоставить неопровержимые доказательства того, что инопланетяне НЕ причастны к убийству. Доказательства отсутствия чего-либо, как известно, требуют самой сложной и бесконечной бумажной работы.
Круг замкнулся. Тупик был не просто обогащенным. Он стал самовоспроизводящимся, вечным и имеющим под собою твердое финансовое обоснование. Савелий взял со стола карандаш, чтобы что-то записать. Карандаш сломался. Это тоже, наверное, было знаком.

***
На этот раз они летели не в лес. А в сторону низких гор на окраине области, тех, что местные называли просто «гривы». Полет был стремительным и целенаправленным.
— Там, внизу, не просто горы, — сказала Эмма, и ее мысленный голос прозвучал приглушённо, с почтительным оттенком. — Там спит память. И иногда она просыпается.
Они стали снижаться над поросшей мелким сосняком скальной грядой. Ничего примечательного — обычный уголок дикой природы. Но едва ноги Зинаиды коснулись сухой хвойной подстилки, она почувствовала всем существом особенность. Тишина здесь была иной. Она не была отсутствием звука. Она была полна голосов, но не живых существ. Это было мерное, медленное биение, исходившее из-под ног, и шелест, похожий на шёпот корней, пересказывающих друг другу древние сны.
— Куда мы попали? — прошептала Зинаида, не в силах говорить громко.
— В место, где когда-то было иное королевство. Не с замками и королями в золотых венцах. А королевство камня, деревьев и договора. — Эмма провела ладонью по шершавой коре сосны. В месте прикосновения на мгновение вспыхнул слабый орнамент, похожий на руническую вязь, и тут же погас. — Магия здесь не в заклинаниях. Она в самой плоти мира. И она действует не вопреки земле, а из нее.
Она повела Зинаиду к неприметному расщеплению в скале, скрытому завесой дикого винограда. За ним открывался узкий проход, ведущий вниз, в темноту. Воздух оттуда тянул не сыростью и плесенью, а теплом, пахнущим сухой травой и чем-то первозданным, вроде запаха кремня в момент удара.
— Внутрь? — спросила Зинаида, и в ее голосе не было страха, только жадное любопытство.
— К сердцевине, — кивнула Эмма. — Но будь осторожна. Здесь мысли обретают вес.
Спуск оказался недолгим, но каждый шаг менял восприятие. Стены из грубого камня начинали светиться изнутри тусклым, янтарным светом, как будто в них был заключён не жар, а сама память о свете. Зинаиде стало казаться, что она слышит обрывки чужих мыслей, но не человеческих: протяжный гул остывающей магмы, терпеливое бормотание грунтовых вод, тихую, вековую песню кристаллов кварца, растущих в темноте.
Проход вывел их в обширную пещеру. Это и была та самая «заколдованная страна», о которой они говорили.
Под сводами, покрытыми живыми светящимися лишайниками, раскинулся лес из каменных деревьев. Это были не сталактиты причудливой формы, а точные, детальные копии дубов, ясеней, осин, высеченные из самого тела горы. Между их окаменевшими ветвями вился ручей, вода в котором светилась мягким серебристым светом, и в нем плавали не рыбы, а медленные, грациозные сполохи подземного сияния. Воздух дрожал от тихой, почти тактильной музыки — ее создавало падение светящихся капель с потолка в воду, каждая капля рождала не звук, а вибрацию, отзывающуюся в костях.
— Боже… — прошептала Зинаида, и ее шепот закружился под сводами, отражаясь от стен и возвращаясь к ней обогащённым, наполненным новыми, незнакомыми оттенками. — Это… королевство…
— Королевство Сути, — пояснила Эмма. Ее плащ сливался с тенями, а глаза отражали серебристый свет ручья. — Здесь нет иллюзий. Здесь всё — правда в своей самой плотной, вещественной форме. Эта ива — не просто камень. Это память воды, запечатленная в камне. Этот свет — не магия, а воля света, рождённая в темноте. Здесь колдовство — это и есть естественный порядок вещей.
Зинаида подошла к одному из деревьев и прикоснулась к «стволу». Ожидая холод, она ощутила приятное, глубокое тепло. И в ее сознании всплыл образ: огромное, живое дерево, которое стояло здесь тысячи лет назад, а потом, умирая, попросило камень сохранить его форму. Чтобы красота не ушла бесследно.
— Они договорились, — с изумлением поняла она. — Дерево и камень. Это не магия насилия. Это магия договора.
— Именно, — улыбнулась Эмма. — Магия этой земли — в согласии. В готовности слушать. То, что ты чувствовала наверху как ЗОВ — это и есть ее голос. Она редко зовёт людей. Большинство оглушено собственным шумом.
Внезапно свет в пещере изменился. Серебристый свет ручья и золотистый свет лишайников смешались, и в центре зала, из самого пола, начала медленно прорастать фигура. Это была не человекоподобная тварь, а нечто вроде живого узора, воплощённой геометрии из света и камня. Она напоминала одновременно оленя, дерево и спиральную структуру. Ее «взгляд», если это можно было так назвать, был направлен на них — незрячий, но всевидящий, полный безмерного, древнего спокойствия.
— Страж Сути, — беззвучно произнесла Эмма, и склонила голову в почтительном поклоне.
Зинаида последовала ее примеру, охваченная не страхом, а благоговением. Существо не издавало звуков, но пространство наполнилось значением: «Вы пришли с внимательным сердцем. Вы слышите. Это редкость».
И Зинаиде открылось нечто большее. Она увидела не просто пещеру. Она увидела сеть светящихся жил, пронизывающих всю толщу земли под областью, как нервную систему спящего гиганта. Это королевство было не локацией. Оно было состоянием мира, слоем реальности, который всегда был здесь, под ногами, в самой основе всего. Древняя магия, действующая из-под земли, была фундаментом, на котором стояли и ее город, и леса, и даже полёты с Эммой. Это была та самая «сердцевина» в ее чистейшем виде — неторопливая, мудрая, вечно творящая.
Страж Сути медленно растворился, снова став частью каменного пола и света. На месте, где он «стоял», остался лишь призрачный отблеск, похожий на росистый след.
— Пора, — сказала Эмма. — Долго находиться в самой сердцевине опасно для человеческого сознания. Оно может… кристаллизоваться.
На обратном пути Зинаида молчала, переполненная откровением. Она поняла теперь, откуда у Эммы эта глубокая, непоколебимая уверенность. Ведьма черпала силу не из воздуха, а из этого древнего, каменно-древесного договора с миром. И ее, Зинаиду, сюда привели не случайно. А чтобы показать основу мироздания. Чтобы она, возвращаясь в свой мир шумных городов и людей с их мыльными пузырями, помнила: под всем этим лежит тихое, светящееся королевство, где всё истинно. Где магия — это не нарушение законов, а следование более глубоким, вечным законам бытия.

***
Тимофей стоял в центре пустой, пахнущей сырым деревом и хлоркой бани Ефима. Под ногами скользили мокрые листы бумаги с распечатанными лицами рептилоидов. Его «Перформанс N-мерности» завершился провалом, который критики назвали гениальным. Но он-то знал: провал был настоящим. Рептилоиды не пришли. Алгоритмы молчали. Он остался один на один с самым страшным зрителем — с самим собой, тем самым «лишним» в пустом зале собственной жизни.
Он взглянул на запотевшее зеркало. И зеркало взглянуло на него. Но отражение было чужим: усталым, без озорной искры в глазах. И тогда он понял. Он кричал о смерти искусства, потому что боялся смерти себя в искусстве. Он создавал хаос, чтобы не увидеть пустоту внутри. «Лишние» были его щитом, его декором. А он сам стал главной декорацией в своем спектакле — яркой, шумной и абсолютно лишней.
В этот момент в дверь постучали. На пороге стояли Настя, Соня и Нора, уже выписанная из больницы. За ними, чуть поодаль, — Катерина. Она приехала на автобусе, не зная зачем. Просто потому что помнила свет в его глазах, когда он говорил о «белой фее», а не о перформансах.
— Мы решили, — сказала Настя, и в ее голосе не было прежнего вызова, только усталая твердость. — Мы не группа. Мы не «Лишние». Мы — каждая со своим холстом. Или без него. А ты — не руководитель студии. Не режиссёр. Просто человек.
Это было жестко.
— Твои рептилоиды — отражение пустоты, которую ты в себе носишь и проецируешь вовне. Они приходят, когда искусство забывает, что оно — молитва, и начинает думать, что оно — бог. Но у тебя и это не получилось... — тихо сказала Катерина.
Ее слова прозвучали, как приговор. И освобождение.
В тот же миг пространство бани  д р о г н у л о. А в воздухе повис звук — чистый, глубокий, как нота, которую Тимофей слышал во сне. Это был звук рвущейся границы.
В стене образовался разрыв. Это была дверь в иное измерение.
— Я прощаю. Не вас. Себя... За то, что нес эту тяжесть так долго, — с этими словами Тимофей шагнул за порог.
Дверь не захлопнулась. Она растворилась в стене. Теперь каждый делал выбор: смотреть ли только вперед, в знакомый переулок, или осмелиться смотреть сквозь — туда, где в серебристых ветвях чужого леса колышется отражение неоновой вывески, а в луже у ног отражается не одна, а две луны. И где тень от фонаря иногда, на секунду, отстает от человека, чтобы потом догнать его и шепнуть на ухо что-то очень важное. Миры начали диалог. И первое слово в нем было общим: «Смотри».

***
Голос из бездны был не зловещим, а безразличным и древним, как трение тектонических плит. Он обращался не к ушам, а прямо к сути каждого.
Зинаиде он сулил окончательное знание — не обрывки легенд, а всю правду об аннунаках, алконах и самой природе реальности. Цена — человечность, способность чувствовать сомнения и страх, которые делали ее учёным.
Некто видел перед собой Империю абсолюта — мир, где его воля стала бы законом физики, где каждая сделка увековечивала бы его принцип. Цена — окончательный отказ от остатка осознанности, растворение в самой идее контроля.
Станиславу открывалась Вечная симфония — он стал бы самой Аксиомой, вечно творящей совершенную музыку бытия. Цена — забвение «я», потеря той самой джазовой импровизации, которая спасла его город.
Савелию предлагался Абсолютный порядок — мир как идеально составленный протокол, где нет места ни одной «идиотской версии». Цена — заморозка, прекращение самого потока жизни, который всегда вносит абсурд.
Эмма стояла молча, ее крылья были опавшими. Она знала, что это — кульминация. Ее ритуал с Зинаидой был попыткой подготовить «ключ» к такому выбору.
И они выбрали.
Зинаида сказала: «Знание, которое убивает того, кто познаёт — это не знание. Это яд. Я буду искать дальше. Сама». И она мысленно оттолкнула навязываемые ей видения.
Некто усмехнулся тому же самому страху, что видел в видении. «Власть над миром — это скучно, — произнёс он тихо. — Мне интереснее владеть собой». И он повернулся спиной к образу империи.
Станислав взял в руку свой потухший ключ-камень. «Сольная партия хороша, когда есть кому ее сыграть и кто услышит. Без ансамбля — это не музыка. Это тишина». Он мысленно направил к расщелине не мощный аккорд, а тихую, неуверенную, но живую мелодию собственного страха и надежды.
Савелий, к своему удивлению, выбросил блокнот. «Дело… не раскрыто. И, кажется, не будет раскрыто. И это — нормально». Он принял абсурд как данность.
Их отказы, прозвучавшие почти одновременно, не были борьбой. Это было единое действие неприятия. Они не атаковали Тьму. Они перестали кормить ее главным — вниманием, страхом, жаждой.
Раздался не грохот, а тихий, чистый звук, словно лопнула струна колоссального напряжения. Воронка тьмы не схлопнулась, а… рассеялась, как туман на утреннем солнце. Из расщелины полился не свет, а глубокое, теплое, каменно-древесное молчание Королевства Сути. Оно было прочнее любой магии.
Наступило утро. Фрайдис и ведьма стояли на скалистом выступе в обычных «гривах».
— И что теперь? — хрипло спросила Зинаида.
Эмма, которая теперь выглядела просто усталой женщиной с седыми прядями, улыбнулась:
— У нас... Писать другую книгу. Не о конце пути, а о начале. О том, что настоящая магия начинается не тогда, когда ты меняешь мир, а когда, увидев его бездны, ты выбираешь остаться человеком. И находишь для этого братьев по оружию.
Они стали живыми мостами между слоями реальности. И мир, хрупкий и абсурдный, продолжился. Не идеальный, но — целый.