Воспоминания об одесской юродивой Шуре

Монахиня Николая (в иночестве Александра, в миру Ксения)
из монастыря в честь иконы Божией Матери
«Целительница» в Холодной Балке
об одесской юродивой Александре-Шуре:

Я всегда верила, что это святая подвижница Господня. Я верила не только потому, что она предсказывала мне что-то, что потом сбывалось, но и потому, что это было подтверждено старцами, с которыми я общалась на тот момент на 16-й станции в Успенском монастыре. Я видела их отношение к ней, и понимала, что они правильно относились ко всем её выходкам: никто не говорил, что она умалишённая или болящая, а все относились с большим сочувствием, с пониманием. И я понимала, что они о ней что-то знают — то, чего мы не понимаем. Для меня их мнение было авторитетным, и я, опираясь на их такое отношение к Александре, тоже так же к ней и относилась изначально, с первого дня.

Увидела я её впервые в Одесском Успенском патриаршем монастыре в Успенском храме (там, где исповедовал батюшка Иона (Игнатенко)): стояла рака с мощами преподобного Кукши, и напротив там такой как бы маленький придел, там стульчики были — сидели всегда наши матушки старенькие (они уже почти все упокоились). И возле этих лавочек (там везде на стенах была роспись — святых, преподобных) было большое такое, огромное изображение преподобной Марии Египетской: она стояла в пустыне, мало одежды на ней было. Оно было размерами в несколько метров, и ноги преподобной Марии изображены были приблизительно на уровне человеческого лица. У иконы стояла Шура, она была в такой белой косыночке (на то время она мне показалась средних лет женщиной), стояла головой прямо в эти ножки преподобной Марии Египетской, прислонясь к стеночке. Получается, что прямо как бы касалась головой ног преподобной Марии. И вот так она стояла всю службу — как будто человек уснул, прислонился к ножкам и отдыхает. И я так всё время оглядывалась… Я там тоже стояла, потому что между нами считалось, что это женская половина: братья были по правую сторону, а мы — здесь, по левую сторону все собирались. Я стояла всегда оглядывалась, думаю: ну такая интересная женщина, что она там стоит…? Вот такой я её увидела впервые, и такой она у меня в памяти запечатлелась. Это был где-то 1993-й, может быть, 1994 год. 

Я никогда не видела её причащающейся, но видела, как она исповедовалась. Первое, что я увидела, это её исповедь: она меня, конечно, шокировала. Потому что на тот момент я тоже была ещё такая, новоначальная, и тоже только начинала познавать всё в вере, и что меня очень поразило… Исповедовал наш отец Арсений (Иоиль). Когда батюшки Ионы не было, я могла к нему тоже пойти на исповедь. Я стояла в очереди к нему, а стояла очень большая толпа людей к батюшке… Александра никогда никого не рассматривала, она стояла как бы боком всегда к людям. И вот она стояла там, опустивши глазки (или молилась себе, или о чём-то думала), так под стеночкой, в сторонке от этой толпы… и когда кто-то отошёл от исповеди от отца Арсения, она быстренько — раз — не успел следующий человек с очереди подойти, она подбежала, и отец Арсений сразу её накрыл. Не сказал ей, чтобы она отошла, а сделал это спокойно, будто так и нужно было. Опять же, наблюдая это всё, я понимала, как относятся старцы к Александре. И вот она что-то ему шепчет, шепчет… а потом очень громко, практически она прокричала на весь храм полный людей: «Я проститутка содомско-гоморрская!» Мы, конечно, все просто ахнули. Я передаю слово в слово, как она сказала. Это так на тот момент меня шокировало — что я запомнила каждое слово. Отец Арсений так подымает голову, и её [рукой] — раз — по голове: «Не придумывай! Что ты на себя наговариваешь!», — и улыбнулся. Она отскочила в сторону и побежала. Вот это вся была исповедь. Т.е. он не обличил... И он улыбнулся! Я посмотрела на батюшку, и я поняла, что она что-то придумывает, и эта её игра — что она на себя наговаривает, что она притворяется, что она такая… — старцы её понимают.

Отец Арсений, один из старцев наших, тоже был прозорливый. Отец Иона, например, мне говорил, когда его нет, идти к отцу Арсению. Батюшка Иона стоял, с людьми разговаривал, а я стояла в стороночке возле него, и мысленно батюшке жаловалась, что я сделала что-то плохое — как бы исповедовала ему свои помыслы… А вечером батюшка Иона не вышел на исповедь, и я пошла к отцу Арсению. Подхожу к отцу Арсению, тот сразу накрывает меня епитрахилью и начинает читать разрешительную молитву. Я говорю: «Батюшка, подождите, я ж ещё не назвала свои грехи!» Он: «Нет! Я всё знаю!» Я говорю: «Подождите, я ж хочу сказать…!» Он говорит: «Да я всё слышал, как ты Ионе рассказывала…!» Понимаете? И всё, и прочитал разрешительную молитву. Настолько для старцев всё было открыто — они видели все наши мысли! И таких моментов было много. Поскольку я там была на послушании какое-то время, я со старцами сталкивалась каждый день, и даже по нескольку раз на день. И я видела, как относились старцы к Александре. Никто [из них] никогда не говорил о ней плохо.

Когда я пришла в Успенский монастырь, и меня благословили на послушание в паломницкой (там, где я кормила людей), Шура в это время (мы — все свои, так сказать — её называли Шура) работала уборщицей в семинарии. Получается, мы в одно время трудились на территории Успенского монастыря. Она ко мне часто прибегала — просить еду. Прибегала с котелком, просила меня сыпать первое-второе-третье (каша, борщ, чай) в этот котелок (откуда она брала этот котелок — не знаю), и всё это размешивала (немножко могла пригубить) — и дальше куда-то бежала. А мне на тот момент было двадцать лет, я была молодая, и я очень стеснялась (братию стеснялась, какие-то ещё плотские были моменты, страсти-мордасти)… И она, видно, это всё прозревала, и меня постоянно, каждый раз, когда прибегала, просила: «Ты иди к братии, и попроси вареники сегодня у братии. Только ты не говорил, что мне, ты скажи, что тебе надо». Для меня это был такой стыд: я приду к братии, и скажу: «дайте мне вареники, я хочу вареников, у вас вареники!»! Это было для меня так стыдно, я говорю: «Шура, я не пойду!» Она: «Иди, а то прокляну!» И у нас так было практически каждый вечер: она прибегала: «Сегодня у братии молочное… Я хочу кашу! Иди и попроси! Только не говори, что мне, ты скажи, что ты хочешь!». Это был для меня такой стыд… Вот так она меня смиряла. Это я сейчас понимаю, [а] на тот момент она меня просто в такой тупик вгоняла: меня это и раздражало, и в то же время я видела, что никто из старцев никогда на неё не прикрикнул, не отогнал её от себя… Кто я такая, что я могу так поступить? Я так смирялась, показывала свою немощь — что я не могу этого сделать… Но в одно прекрасное время я пришла к батюшке Ионе (после того, как она на меня накричала, что «прокляну тебя» — что ты не хочешь это выполнять), подхожу к нему и говорю: «Батюшка Иона… вот Шура меня заставляет ходить к братии и просить еду… я отказываю, она говорит «я тебя прокляну»…» И батюшка Иона рассмеялся (но не так, что прямо на все зубы; я так не видела, чтобы батюшка смеялся… а так, улыбнулся очень от души), ему было очень это смешно. И сказал мне: «Да нет, не бойся, она никогда тебя не проклянёт». И тогда я уже была уверена, что она — раба Божия, потому что я видела отношение старцев к ней: никто никогда не воспринимал это всё серьёзно: что она может проклянуть, что-то сделать плохое — никогда такого не видела. Но особой дружбы у меня с ней не было, я просто не нуждалась на тот момент в её дружбе, потому что тогда у меня был отец Иона, отец Арсений…, были старцы, а Шура — была так, уже где-то “там”, “в заключение”: если уже совсем никого не было рядом, то, конечно, я могла обратиться к ней…

Дело в том, что в Успенском монастыре были раньше огромные кусты самшита, которые росли вдоль аллеек. И она бегала, её было не видно (она ж сама невысокого роста была). Она постоянно возникала откуда-то так с этих кустов: раз! — выскочит, что-то скажет — и побежала. И всё. Так, чтобы стоять с ней, беседовать — она всегда была в каких-то делах, в каком-то движении постоянно. Я помню, она как-то выскочила, и говорит: «А вот я, Ксеньечка, уже двадцать лет по папертям ночую…». И из того, что я на сегодняшний день собрала, сведения о ней, выходит, что Шура родилась в Ленинграде. По документам, и по некоторым данным (она рассказывала о себе людям, у которых ночевала) — она пережила блокаду. Почему я в это верю — потому что люди толпами приходили к батюшке Ионе на исповедь, или на вычитку, когда батюшка этим занимался, и всегда много людей стояло. Подбегала Шура, иногда начинала у этих людей что-то просить (одежду часто просила)… И вот когда она так будоражила эту толпу, однажды кто-то батюшке Ионе сказал: «Батюшка, — там, — отгоните Шуру! Вот она людей, — там, как-то, — будоражит». А батюшка Иона вдруг сказал: «Вы ей молочка дайте». Видимо, батюшка понимал, что она, возможно, действительно пережила блокаду, и она чувствует то, что пережили тогда эти дети и голодные… Это я так себе думаю, опираясь на пересказы людей, которые это лично слышали, и которым я доверяю.

Александра дольше всего жила дома у матушки Елены (у которой батюшка Алексей в Южном), на неё она «попадья» говорила. Всем какие-то прозвища давала: например, инокиня Наталья — «мордовка» у неё была, я — просто «Ксения»… другая — «жидовка», та — не «жидовка»… И матушка Елена говорила, что Шура о себе рассказывала когда-то, что её вымолил какой-то батюшка Амфилохий батюшка. Говорит: «А у меня на тот момент — ки;шки к позвоночнику прилипли» — т.е. такой голод был сильный. И я опять же думаю, что, возможно, в её детстве всё-таки была блокада Ленинграда, где-то в этот промежуток времени. И что она родилась или во время Великой Отечественной, или накануне. Но мы её записали «1936 год», на тот момент это была придуманная цифра, для того чтобы просто дали возможность совершить погребение. По крайней мере, ей было за 80 точно. Потому что в 1971-м умер отец Амфилохий Почаевский, а она у него (уже девушкой?) была в Почаеве. Об этом факте она сама лично говорила матушке Елене. И отец Амфилохий [тогда] ей сказал, чтобы она никогда не выходила замуж, чтобы жила в девстве. В каком она тогда возрасте была, я не знаю… А Амфилохий Почаевский в 1932-м году, по-моему, стал Афилохием. Т.е. до этого он восемь лет был послушником… Получается, ещё до войны. Потому что во время войны его чуть немцы не расстреляли. Т.е. она могла быть у него в любой…

И по документам, есть такой сайт «Дети блокады», там числится такая — Гордиенко Александра Петровна, не помню, какого года рождения (она там то ли 1939-го, то ли 1940-го), как раз она была младенцем… Возможно, это была она. Со временем откроется и это.

Это первый факт — что она оттуда родом (или, по крайней мере, младенцем там была), пережила эту блокаду. Теперь то, что известно 100% достоверно (есть у меня этому документальное подтверждение). Мама её — Гордиенко Александра Степановна — проживала в Великом Новгороде, и была старостой в уникальном храме (который сделали из двух храмов — соединили и сделали один) апостола Филиппа и святителя Николая. Это известно достоверно. Брат у неё был Евгений. Я ещё помню, она подбегала ко мне очень часто, просила помолиться за него (он та тот момент ещё был жив, и мамочка её тоже тогда была жива). Я его не видела, она просто меня просила: «у меня есть брат Евгений», и просила за него помолиться. Но папы уже, Петра, не было — за него она просила молиться о упокоении. И знаю, что были дедушки: протоиерей Николай, диакон Стефан, протоиерей Александр и протоиерей Евгений. Сестричка — младенчик Вера — умерла в младенчестве (не знаю, возможно, тоже в ту же самую блокаду; кто-то умер, кто-то — выжил; возможно, это потом повлияло на её такой образ жизни). Возможно, она этих деток-блокадников как-то видела, вымаливала… не знаю. Когда умерла её сестра, не знаю. И главное, что она об этом вообще никогда не говорила, никто об этом не знал. Когда я навещала её за пару месяцев до её кончины, она мне сказала: «Ты молишься за моих?» Я говорю: «Да». Она: «Перечисли мне». И я начинаю перечислять, за кого я молюсь. Она говорит: «Ты забыла младенчика Веру — это моя сестра». И мы дописали младенца Веру в её помянничек.

Мы в последнее время с ней в основном по телефону общались. Но была одна поездка: я, матушка игумения и наш батюшка — мы ездили к ней в Затишье. Был очень долгий разговор… И такой интересный момент. Она по телефону говорила буквально часами, проходило время — и я ничего не помню, какие-то только фрагменты. Со временем что-то всплывало в памяти, но мне хотелось какой-то конкретики, поскольку мне казалось, что такие важные вещи она говорит… Когда мы поехали к Александре, я решила тайком записать разговор с ней на диктофон мобильного телефона. Она приняла только меня (и то это было сначала со скандалом). Я тихонько, тайком, — она не могла этого видеть, — включила диктофон на телефоне в кармане. И она, лёжа на кровати (она уже была лежачая), начала просто бушевать: «включают диктофоны…!», «нету спокойствия с этими диктофонами!..». А потом вдруг сказала такую фразу: «А, ладно!.. А, ладно… Включают диктофоны — ладно…». И вот я записала этот разговор (больше часа он шёл), потом мы с матушкой игуменией вернулись в монастырь, мы сели, одели наушники, прослушали полностью весь разговор. И буквально на следующий день была атака на «Киевстар» (оператор мобильной связи — прим.), когда у всех аккаунты попропадали, а у меня пропала эта запись.

Отец Иона, бывало, я приходила на исповедь, он мог часами что-то мне говорить, я вставала — ничего не помнила. Но потом какие-то моменты в каких-то ситуациях всплывали в памяти.

Когда я уже жила в монастыре на Черниговщине, я приезжала часто в отпуск в Успенский монастырь Одессы, мы обязательно где-то пересекались с Шурой. Иду по монастырю — вдруг — откуда ни возьмись! (всегда неожиданно появлялась) — выбегает Александра! Она подходит и говорит: «А ты, Ксенечка, мне даже хлеба не привезла». Думаю: ну, пойду сейчас куплю какую-то булку хлеба… Она: «Так и хожу голодная, ты мне даже хлеба не привезла!..». Пошла и купила ей булку хлеба, она на меня посмотрела, как на какую-то умалишённую. И я только потом поняла, что она говорила о молитве: что я не молюсь за неё, и она ходит “голодная” без моей молитвы.

И такие моменты пересечения с ней происходили очень часто.

Потом, когда уже не стало старцев, когда ушли отец Иона, отец Арсений, и отец Никон, я пересеклась с Александрой в Белке, и после этого я уже за неё держалась. Она для меня ассоциировалась со старцами как одно целое, я её не представляла без них. Это как бы продолжение наших старцев было, у меня к ней было доверие точно такое же, как и к старцам Успенского монастыря. Я верила каждому её слову, я понимала, что она говорила всё равно что их устами — будто это они говорили. И так я трепетно ожидала новой с ней встречи… В последнее время я даже в своей сугубой келейной молитве поминала её как духовную мать. Она для меня была последняя связующая с теми старцами.

Очень хотелось, чтобы она как можно дольше осталась с нами. И когда мы её хоронили, я почувствовала, что закрылась последняя страница — целая эпоха ушла. Она была последней из той эпохи наших дорогих старцев. Опускали её гроб — для меня это была ТАКАЯ трагедия, я не чувствовала себя такой опустошённой ни при погребении отца Ионы (была, наоборот, какая-то пасхальная радость), ни других старцев. Кого бы мы из них ни хоронили, я не ощущала такой пустоты, такой колоссальной потери… Т.е. закончилось всё только с её уже успением. Вот так я почувствовала; что уже, действительно, старцы нас оставили.

Когда у нас с ней была встреча в Затишье, я говорила: «Шура, ну к кому же ходить, кого уже спрашивать…?»

Тогда можно было каждый день бегать к старцам спрашивать (и наставляли на путь истинный). Такой пример. Я жила в Успенском монастыре и кормила людей (как послушница). И у нас тоже было определённое время для трапезы. Когда все кушали, мне не хотелось кушать, я потом еду откладывала для людей, которые могли приехать поздно, опоздать (мы же паломников принимали). И вдруг у меня пробуждался аппетит, я шла и воровала эту еду. Она не мне предназначалась, у нас было своё время для трапезы. И меня это очень сильно смущало: что я, получается, ворую эту еду. Подбегаю к схиигумену Амфилохию (ранее он был Евфимий, сам с Молдавии, занимался виноградниками, нёс послушание виночерпия) с Успенского монастыря и признаюсь ему в воровстве еды, говорю, что не знаю, что делать… Он говорит: «А ты на тот момент хочешь кушать? Или просто тебе приятно украсть?» Я говорю, что нет, в эти моменты я действительно хочу кушать. И он мне говорит: «Ты знаешь, когда человек идёт по улице и видит сад, и человек чувствует голод, у него есть потребность в еде, он может залезть в этот чужой сад, сорвать яблоки и утолить голод. И это не будет воровством. Потому что человек утолил голод. Но если он возьмёт нарвёт в карман яблоки, вылезет с этого сада — это он вор. Потому что даже когда Господь с учениками взалкал, Он с чужого поля рвал колоски, ел Сам и кормил Учеников. И это не было воровством».

Как было благодатно нам жить тогда со старцами! Мы могли в любой момент подойти к любому старчику — и решить любую проблему. И было так легко: ты чувствовал, ты паришь, у тебя душа была чистая. И когда они уходили, один за другим, ушла Александра — это для меня всё, просто трагедия была. Спросить некого. И вот когда она уже лежала больная, я говорю: «Шура, кого спрашивать, к кому ходить?..» И она мне тогда сказала: «Всё повтори, что я тебе сейчас скажу… У тебя осталась одна духовная мать — Царица Небесная». Она только единственное, сказала, что такой похожий на неё духом есть ещё один человек под Киевом. Но не назвала ни имя, не сказала, женщина это или мужчина, ничего. Как бы, показала, что мне нет смысла искать этого человека.

Мы знаем, что у нас, в Православии, всегда должны быть семь незримых духовных столпов, на которых всё держится, и если один уходит, появляется другой. И пока эти семь столпов будут, ещё будет Православие держаться. Я даже не сомневаюсь в том, что Александра была одним из таких столпов Православия. Что она для многих была закрыта — так было нужно. Кому надо было, тем была открыта изначально. В 1999 году в монастыре на Черниговщине, в Данёвке, в котором я жила, была написана книга «Во славу Божию». Поскольку древняя летопись Данёвского монастыря была утеряна, а матушке захотелось написать хоть что-то о монастыре, то мы писали современную летопись. Каждый из нас (на тот момент я была ещё послушница Ксения) описывал, как пришёл в Данёвский монастырь. Я там под номером 10 — я была десятой сестрой — описываю свой путь к Богу, как я пришла в монастырь… что у меня была встреча с юродивой старицей Александрой, которая принесла мне чёрную одежду, я думала — на смерть, а оказалось, что это на монашество. Т.е. на тот момент я уже знала, что она юродивая, и для меня она уже была старицей. Просто на тот момент она для меня была одной из многих.

В последнее время она для меня была уже единственной, действительно столпом. Когда мы занимались похоронами старицы Александры, меня на машине возила Виктория, мы решали, какую написать дату жизни старицы в похоронке. Мы решили посоветоваться с одной бабушкой, тоже Александрой, знакомой Виктории, очень старенькой — ей под 90 лет, она была молитвенница. Хотели, чтобы она нас сориентировала по возрасту Шуры. А он вдруг говорит: «А что, Шура преставилась…?» Мы говорим: «Ну да, вот мы занимаемся погребением…» Она: «Ну это же надо, мне несколько дней назад приснилось, что упал огромный столп, и край его коснулся Петербурга». А я как раз на тот момент узнала, что Шура, скорее всего, родилась в Петербурге. Ну и мы знаем, что она очень любила блаженную Ксению Петербургскую, очень походила на неё.

Мне кажется, Шура повторяла подвиг очень многих юродивых. Она материлась, подобно некоторым саровским старицам (в Грузии была даже такая юродивая старица, которая материлась прямо в храме; Шура в храме никогда не материлась), ходила с босыми ногами, в обуви не своего размера, в белой косыночке и т.п. А в последнее время, когда я уже к ней приезжала, она уже полгода как жила вообще без одежды — в чём мать родила. Как бы показывала: в чём пришла в этот мир, и такой же она уходит. (Т.е. своего у нас ничего нет, только грехи; или же в том смысле, что жизнь дана человеку не для стяжания материального: нагим пришёл в этот мир — нагим и должен уйти. — прим.). И на тот момент она с этой стрижкой, с седыми волосами так была похожа мне на Марию Египетскую. И, кстати, блаженный Василий, Христа ради юродивый, тоже ходил абсолютно нагой. Это уже считается высшая степень безстрастия (кто монахи, те поймут, о чём речь). Т.е. она уже не чувствовала себя ни определённого пола, ничего — это было абсолютное безстрастие у неё; она достигла совершенства, которое в наше время становится крайне трудно достигнуть.

Из бесед со многими людьми, которые её знали, я для себя пыталась проанализировать, что мы потеряли в лице юродивой Шуры… И какой я сделала вывод. Шура, находясь в семинарии, очень многих будущих священников предотвращала от очень серьёзных духовных падений, искушений. Также, неожиданно появляясь ниоткуда, она начинала уговаривать их не делать того, о чём они ещё только помышляли, причём о таком самом сокровенном, что ещё никому не было высказано. Она была совестью семинарии и многих семинаристов на тот момент.

Многие женщины мне рассказывали, как Шура их (у кого была какая-то привязанность к монаху, и ходили просто подпитать свою чувственность) отгоняла от братий в Успенском монастыре. Тогда Шура тоже появлялась, откуда ни возьмись: «Отойди!», «Не подходи!», «Ах ты (такая, там) ведьма!.. А ну!» Т.е. была всё равно что ангелом-хранителем многих братий.

Ночами она обходила очень многие храмы, почти всю Одессу обходила с молитвой. (получается, это она как бы крестным ходом обходила? — прим.) Она как бы была каким-то молитвенным щитом Одессы.

Кроме своих личных впечатлений от общения с Шурой, когда я уже собрала и воспоминания других людей, их мнение, пытаясь сейчас всё это проанализировать, я просто поражена, и считаю, что в духовном плане потеря просто невосполнимая.

Она некоторым казалась грубой в общении, даже можно сказать, жестокой. Она говорила такие вещи очень болезненные для человека. Но если этот человек начинал или раскаиваться, или что-то с ним случалось, то отношение к нему со стороны Шуры менялось. У одной было пристрастие к монаху, она к нему бегала, и Шура её постоянно обличала. Её возле монастыря сбила машина: случайно, не сильно задела, не тяжело. Как Шура бегала вокруг пострадавшей! Она вызвала “скорую”, она ей оказывала помощь, обнимала, говорила ласковыми словами — оказывала ей такую любовь, что та вообще забыла о том, что Шура много лет её гоняла. И многие люди говорят: когда нужно было, когда человек в какую-то беду попадал, Шура просто, в прямом смысле слова, материнскую любовь оказывала.

И не только к человеку. К животным — это вообще отдельная тема. Все говорят, что Шура гоняла: «никаких собак!», «никаких котов!» Уже её везли в Белку, она должна была у инокини Натальи поселиться, на такси с вещами… Подъезжают ко двору, она говорит: «Я не зайду туда — там коты. Пусть уберут котов». Вынесли куда-то котов. Она опять: «Я не зайду. Там в каких-то шкафах вещи — там моль. Пускай оттуда моль повыгоняют. А что, я потом буду сидеть, она начнёт моль оттуда вытравливать…». Таксист психует, ему уже за простой платить надо. Хозяева бегали-бегали несколько часов, занимались подготовкой комнаты для Александры, в итоге животных вывезли. Она заселилась, побыла там несколько месяцев… и завелись крысы, где-то в сарае. Не знали, что делать, приходят к ней и говорят. Она говорит: «Котов надо». Ей говорят: «Так ты ж сказала, котов повывозить…» Она: «А надо было умом своим думать… Что вы меня слушали? А где ваш ум был?»

Рассказывала мне раба Божия Людмила очень много интересного о Шуре, она к ней часто ездила (она в Куяльнике  живёт, хозяйство держит). И тоже говорила, что Шура её постоянно ругала — у неё же хозяйство, коты, собаки. А племянник этой Людмилы учился в семинарии, и она часто к нему туда приезжала. И рассказывает: как-то сидит Шура на трапезной и собирает разные объедки. Насобирала полные карманы. И племянник этой Людмилы решил проследить: куда же она пошла — полные карманы еды набрала? А она пошла, там где-то был заброшенный санаторий, и кормила там котиков, собачек. Там стояли коробочки: т.е. она это делала систематически. Она очень любила животных. Птицам сама делала кормушки, сама кормила, и много раз нас просила: «Кормите птиц. Это так важно. Что вы там (то и то), вы птиц корми;те!» На месте погребения Шуры, мы поставили крест, просто видимо-невидимо птиц на её крест прилетает!

Самое главное, о чём она говорила — о нашем равнодушии (это я говорю о православных, не о тех людях, которые вообще не имеют к нам отношения, или других вер, или просто неверующих). Насколько мы сейчас стали все равнодушны, насколько мы стали эгоистичны, немилостивы друг ко другу, несострадательны. И когда я с ней в беседе задавала вопросы «Шура… гонения на нас…», она вообще на это никак не реагировала. Она считала, что это не так имеет значение, как именно вот эти качества, которые между нами пропали. Она кричала буквально воздев руки к небу: «Где же вы, милостивые современные Иоанны Кронштадтские! Ионы Атаманские! Где вы, самаряне эти милостивые!..», — сокрушалась о том, что нет милости друг ко другу, нет сочувствия, нет сострадания, что мы очерствели. И это самое страшное, это страшнее всех гонений! Зачем нам гонения, если мы перестали быть христианами? Любовь между нами — это и есть признак христиан. Господь сказал: «По тому все узнают, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою». И если между нами нет любви, какие мы христиане, зачем мы вообще крестики одеваем?

И она об этом так много говорила. И эти все войны, всё, что с нами сейчас происходит, — это за то, как она говорила, что нет покаяния, не ходят в храмы, очень стало всё продажное. О том, что для нас сейчас деньги — важнее всего; без денег никто ничего не хочет делать. Нет такого — чтобы ты сделал это просто ради Христа. Это касается и духовенства, и нас — простых грешных.

Она об этом очень много говорила. Говорила нам, когда звонила, в стихотворной форме. О том, что у каждого в кармане — деньги лежат. О том, что храмы переполнены день[гами]… Что, в принципе, было ещё и при земной жизни Иисуса Христа, когда Он выгонял бичом из храма и обличал: « … ». Обо всём этом то же самое говорила и Шура.

И она говорила то же, что говорили, в принципе, все старцы. Что нет покаяния, нет молитвы… И я от себя хочу дополнить (я дерзаю дополнить, и говоря о старице)… Думаю, если она уже мне доверила, получается, погребать её тело и заниматься всем остальным…, значит, какое-то у меня есть дерзновение — сказать сейчас о том, что я скажу… Как-то у нас, православных, сейчас так стало заведено: «вот я побегу в храм, положу денежку, монахи там за меня помолятся, записочку напишу… мне молиться некогда, мне надо деньги зарабатывать, мне надо семью кормить…». Эта суета настолько нас сильно поглотила, мы считаем, что для молитвы нужно особое место, особые какие-то условия, и так далее… Но мы сейчас живём в таком сумасшедшем ритме, что нам надо тоже подстраиваться, и молиться несмотря ни на что: молиться на ходу, молиться… Бежишь на работу? Читай, что ты помнишь, наизусть! Я просто сподобилась (Господи, во славу Твою говорю!) встречаться с очень многими старицами и старцами (так, наверное, Господу было угодно; это для меня немощной, потому что я, к сожалению, из такого рода — у меня никого нету… так говорил батюшка Иона: в моём роду нет духовных людей, поэтому мне очень тяжело). Поэтому, наверное, в помощь мне Господь посылал очень многих старцев и стариц…

Вот я видела одну старицу Ксению, с ней общалась, с детства, когда ещё в школу ходила. И она мне говорила такую вещь: сейчас прошло время длительных молитв; нужно молиться кратенько, но непрестанно. Бежишь — Ангел-хранитель, помоги! Заходишь в троллейбус, в трамвай — мысленно перекрести (это и отец Иона учил) головой. Не надо махать рукой — головой, глазами мысленно всё перекрести. Всё крестите, всё время молитесь!

Приведу очень важный пример. По-моему, это Силуан Афонский рассказывал… Насколько молитва каждого из нас, грешного человека, какую имеет силу. Не надо искать молитвенных столпов, каких-то старцев, вот даже ту самую старицу Александру. «Вот она если помолится, если я пойду ей в крест туда записочку положу — это будет сила…! А что — я? Я не могу молиться, я грешная…» Это лукавство! И она была очень против этого, и обличала очень сильно: «Лукавые вы!» Она материла, говорила: «Это ваши мысли в голове! Это ваше лукавство в голове!» И вот старец Силуан Афонский (по-моему, это у него написано, в его книге, в жизнеописании: когда он) однажды видел, как на берегу моря сидели рыбаки, у них был нерабочий день, они в это время не ловили рыбу. Они просто сидели, скорее всего, выпивали, отдыхали, расслаблялись… в выходной день. В это время другие рыбаки (у них не был выходной день) в море ловили рыбу. И вдруг поднялся шторм. Эти корабли с рыбаками начали тонуть. И отдыхавшие моряки, увидели в беде своих коллег, и у них было сочувствие: потому что это же такие же люди, как и они, были. Они понимали, какой это труд, что они вынуждены кормить свои семьи, и таким трудом себе зарабатывать… У них было такое сострадание к терпящим бедствие морякам, что один из них (будучи, наверное, на тот момент подвыпившим и абсолютно не-молитвенником, а обычным рыбаком) встал на колени и взмолился: «Господи! Останови эту бурю!» — так ему стало жалко рыбаков, которые были в море. И Господь по его молитве остановил бурю! Буря прекратилась, настала тишь и благодать, и все спаслись. Вот что такое молитва, если она искренняя и от всего сердца! Он в это время, возможно, был нетрезв, он вообще, может, даже не знал молитв, своими словами попросил Господа — и буря прекратилась по его молитве!

Потом, второй пример такой. Тоже у кого-то из старцев я читала. Там же, на Афоне, хиландарики, балкончики, на одном балконе стоял монах и смотрел (это он описал) — внизу братия (это был какой-то монастырь или скит) трудятся на своих послушаниях: что-то бегали, суетились… И вот на монастырь, на эту площадку, где они все находились, нашла какая-то бесовская такая чёрная масса (это старец видел, ему было открыто), какой-то сгусток такой негативной бесовской энергии. Все суетились, но никто в этот момент не молился. А сидел один трудник, чистил картошечку… и просто вслух читал Иисусову молитву. Это у него не была ни умная, ни сердечная, у него была обычная устная молитва, он читал машинально. Он её просто читал. И чистил в это время картошечку. И когда этот чёрный сгусток практически поглотил весь монастырь, от этого трудника, который чистил картошечку и читал вслух молитву, пошли лучи и пошёл свет. Этот свет прогнал всю эту тьму, и очистился весь монастырь. Обычной устной молитвой какого-то трудника!

Т.е. не надо быть каким-то столпом духовным, не надо быть прозорливцем, старцем, каким-то монахом обязательно, архимандритом или епископом, чтобы молиться. Мы все должны молиться: на работе, на учёбе, на улице, в пути… Надо молиться постоянно, где бы мы ни находились. Это очень важно. Потому что каждый из нас, даже просто если он мысленно помолился — это он уже какой-то лучик света пустил, и уже разгнал какой-то мрак. А если мы все будем так молиться — не будет этой тучи, всё нормализуется, и война прекратится, и мир наступит, не будет никаких эпидемий — ничего не будет. От каждого из нас зависит — закончится война или нет, будут гонения или нет. От каждого из нас. Дайте этот лучик света! Не надо искать время: вот я приду домой, в уголке зажгу лампаду… Это не оправдание, это нас не оправдывает.

И вот Александра, я помню, значит, лежит, а я стою, и она что-то меня спросила, я так смиренненько опустила голову, и что-то там отвечаю… И вдруг она как закричит: «Что ты там себе бормочешь под нос…! Говори дерзновенно! Чётко говори! Господь любит горячих!» Вот мы сейчас какие-то стали все теплохладные… Ну нет у нас дерзновения. Она всегда говорила: «Да где ж твоя вера!» Я помню, у меня был такой момент — я несколько лет жила без паспорта: у меня украли в электричке сумочку, и я долго не могла восстановить. Потом эпидемия эта была с ковидом, мне, чтобы его восстановить, нужно было ехать в другой конец Украины — по месту прописки. И с ковидом я не могла поехать, а потом — то туда-сюда, потом война… и, в общем, я вообще не могла его восстановить. И я несколько лет жила без паспорта. И вот, помню, Шура была как раз тогда в Южном, я говорю (ну, она там держала телефон, эта Елена): «Шура, я вот хотела бы вернуться в монастырь…, — но это надо было ехать в другой конец Украины, — но я не могу поехать, у меня ж нету паспорта, как я буду в поездах… (вот это всё)». Она как закричит: «Да где ж твоя вера! Зачем тебе паспорт, у тебя крест на шее висит?! Какой тебе ещё нужен паспорт, ты ж с Богом будешь ехать?!» Понимаете, у неё была настолько вера сильная — я даже не знаю, сейчас есть ли у кого такая вера. И она часто говорила: «Придёт Господь — обрящет ли Он веру на Земле?» Настолько мы стали теплохладные! Настолько мы перестали верить… ну вообще во всё! Мы читаем, мы слушаем, мы в “ютубе” посмотрим какое-то видео — «да, всё классно, но это не для нас… это мы только можем послушать-посмотреть и подумать: вот, было классно, конечно, вот такая она бы…». Да каждый из нас может стать старицей Александрой, если бы вера была! Вот чем она отличалась от нас от всех — горячей верой!

Нашему монастырю она не говорила, сушите сухари, завтра голод… Вика (которая ухаживала за ней, из Затишья) нам звонила, говорила: «Вот она постоянно говорит о голоде, о холоде…» Но лично я от Александры такого не слышала. Говорила нам поставить крест деревянный семь метров в монастыре, такой поклонный, покаянный. Говорила о том, чтобы вырыть колодец и построить баню. Ещё Вика удивлялась: «Если так всё плохо будет, то зачем она всё это вам говорит?» Я тоже звоню как-то Александре и говорю: «Шура, такие гонения…! Я не знаю, что нам делать здесь, в монастыре… ты нам говоришь, ставь крест, ставь то… а я тут читаю информацию: тот храм забрали, тот монастырь закрыли… Я не знаю, что делать…!» Она так спокойно говорит: «Они делают своё дело, а вы делайте своё дело», — вот такой её был ответ. Т.е. абсолютно не обращайте внимание.

«Очень важно, — она говорила, — каждый вечер крестным ходом обходить дом с иконой, на четыре стороны перекрестить. В такой дом никогда никакой снаряд не залетит, никакая ведьма не зайдёт, никто не “поделает”, [ничего] не сделает». Для монахов (для меня; и я это выполняю) она сказала: «Чтобы у тебя в келье никогда не гасла лампада, чтобы был запах ладана слышан». Ну и говорила нам, чтобы мы постоянно читали Псалтирь (что мы и делаем). Ну и  о том, что: «Если только начинается бомбёжка — сразу читайте 90-й псалом». И мы сразу вставали, начинали читать 90-й псалом. Я об этом всем сразу начинаю и писать, и напоминать, и СМС-ки отправлять, если есть возможность…

(Сергей Бакуменко: А я ещё и 26-й прибавляю… И я прохожу таким крестным ходом, когда мы ложимся, всегда крещу окна, как «Печать дара Духа Святаго!»)

Вообще, у всех старцев, которых я на своём жизненном пути встречала, ну нигде нет противоречий: они дополняют друг друга, как-то меняется форма изречений, но они все говорят об одном и том же! Хоть возьмите телевизоры и компьютеры — да кто говорил из старцев, что это классно? Никто! Все говорили, что это плохо. Вот сейчас как будто Александра Америку открыла! Да все старцы говорили, что это плохо! Потому что мы ко всему относимся с пристрастием, нас засасывает это всё. Она тоже говорила (я помню, по телефону) об этом цифровом концлагере. Говорила: «Это же наше отношение неправильное ко всему, а не сами вещи какие-то плохие». Ну не было бы сейчас интернета, вы бы не смогли рассказать об Александре, не приехали бы люди на её похороны… да мы бы, я не знаю даже, похоронили ли бы [вообще] её…! И не молились бы о ней люди до сорока дней, как мы об этом постарались, чтобы молитва шла…

(Сергей Бакуменко: И всех благодарим, всех зрителей, которые молитвенно воздохнули Господу о матушке, о её упокоении. И тех, кто заказал сорокоуст, какую-то требу, на литургию подал… Это же уже очень много. Вот она молитва! Я думаю, что она вам сторицей, многим-многим… Обращайтесь к ней — и она помолится пред Господом за вас, обратится к Нему.)

Я изначально, ещё с первых наших встреч уже видела, что для Александры вообще ничего [сокрытого нет], она видит “книгу жизни” человека. Что значит “видеть книгу жизни”? Она видит всю его сущность, она знала, как бы предвидела его судьбу, предвидела падения… И даже всех сродников (вот, о моих всех дедов она могла рассказать) она знала, у кого в роду священники. Она сказала, например, что моя мама, скорее всего, у католиков крестилась… и я потом только узнала о том, что моя мама крестилась, действительно, на границе с Польшей (и там, скорее всего, возможно, и католики крестили). Когда, например, входит человек в комнату, и она его видит — она видит не только этого человека, а весь его род: кто стоит пред тем, как он родился, и после. Вот это удивительно.

Матушка Елена рассказывала о том, что у Александры не было преград не только во времени, но и в пространстве. Она говорит: «Вот у меня полностью был закрыт дом: окна закрыты изнутри, двери… Александры не было. Я утром просыпаюсь — она уже спит». Она заходила в дом — сквозь стены, сквозь двери, — мы не знаем как.

(Сергей Бакуменко: Помните, как старец Димитрий? «А мне Богородица открыла». Точно так же, наверное…)

Накануне поездки к Александре, когда мы встретились в Затишье, нам позвонил с Успенского монастыря отец Владимир и сказал: «Я хочу подать на сорок дней — преставилась Раечка…». А у нас с Александрой была общая знакомая (ещё с тех — 1990-х годов) Раечка, которая сейчас гостиницей заведует. Я была уверена, что это эта Раечка преставилась (я ещё так усердно о ней молилась). И вот я приезжаю к Александре (она уже лежачая, ни с кем не общается и никого не видит) и ей говорю: «Ты знаешь, Шура, наша Рая преставилась…» Она так встрепенулась: «Да ты что! Почему ж мне не было открыто…» И она как-то так углубляется в себя (я там о чём-то рассказываю, «вот, позвонил отец Владимир…»), и вдруг мне так говорит (спокойно так, вздохнувши): «Нет… Она не умерла… Я не вижу этого. Я этого не вижу — что она умерла». Я так удивилась… Я ей начинаю доказывать: «Шура, да я уже сколько дней молюсь…! Батюшка нам позвонил, Владимир…». И она опять как бы так насторожилась, как-то так углубилась… а потом говорит: «Да нет, нет… она не умерла. Мне не открыто, что она умерла». И уже потом, после того, как мы уехали от неё, я через какое-то время приехала в Успенский монастырь, захожу — и мне навстречу идёт эта Рая (за которую я молюсь о упокоении). Мы обнялись, я говорю: «Раечка, я думала, что с Вами такое случилось… Это ж надо… И Шура точно сказала, что это не Вы…». Оказывается, это другая Рая, которая тоже давненько (но она была не в нашей, так будем говорить, компании) там работала на трапезной.

Я была в Успенском монастыре где-то, может быть, около года, на послушании. Но меня отец Иона (Игнатенко) очень часто отправлял в какие-то поездки. Я застала открытие монастырей. Это были 1990-е годы. Вот открылся Свято-Духовский скит в Почаеве… Елецкий начал действовать в Чернигове монастырь… сам Почаев так бурно начал деятельность… И вот как-то я так попадала, когда ещё там тоже старцев каких-то заставала, жизнь начиналась в каком-то монастыре… какие-то такие моменты я заставала… Вот батюшка меня часто туда посылал. Поэтому я где-то год просто отъезжала, но опять снова возвращалась в Успенский. И потом (видно, так батюшке нужно было, чтобы я “созрела”) батюшка благословил меня уехать на Черниговщину, и я очень долго жила там. Поэтому в Успенском я была наездами, и так: с батюшкой Ионой поговорила, откуда-то выбежала Александра — пересеклась, что-то, там, поговорили — и я уезжала. И у меня такого тесного общения с другими людьми не было много лет. Сейчас я уже приехала, когда они один за другим начали в 2012-м году [отходить]…

(Сергей Бакуменко: Вот отец архидиакон Пимен вспомнил Раису, и говорит: «Да-да, от неё чуть-чуть вином всегда так пахло, всё… но пьяницей она не была, а вот кто-то ей давал, чтоб согреться…»)

Александра тоже, кстати, выпивала немножко… Но она, во-первых, лежачая была, и понятно, что кровообращение у лежачего человека нарушено…

(Сергей Бакуменко: Вот тоже, я так слышал, что бывало такое, что у кого-то, там, ноги замерзали… они так могли выпить…)

Понемножечку, да, по глотку…

(Сергей Бакуменко: Но это не значит, что раз ты выпил алкоголь — всё, значит, ты уже святой жизни быть не можешь…)

Так и Апостол пишет в посланиях, что нужно выпивать. Если б нельзя было пить вино, зачем бы Господь тогда в Кане Галилейской воду превращал в вино? Это же просто всё…

(Сергей Бакуменко: Да, а те, кто увлекаются вином, это уже люди ставят свою жизнь под откос.)

Она очень сильно чистоплотной была, очень сильно любила чистоту, и говорила, что «чистота тела и чистота души — очень сильно связаны» (так она считала). Я даже одно время думала, что это у неё какая-то фобия — что она не бралась за дверную ручку никогда — ждала, пока кто-то откроет дверь (или, там, кран). И она очень сильно любила… с кем она близко так вступала в контакт — с очень чистоплотными женщинами. Вот я смотрю: называет “графиней” Валентину (они с ней очень дружили), которая любила одеваться, в шляпах ходить. И там ещё была одна женщина, в оперном театре, в костюмерном отделе (стала монахиней).

Все знают о том, что Александра была очень сильно талантливой, разбиралась вообще во всём. Она прекрасно пела. Одно время пела в Успенском соборе. Я общалась с Тарой, певчей, она говорила о том, что Александра (тогда ещё хор Н. Вирановского  был) в его хоре пела (сопрано). И тогда она уже тоже начинала и юродствовать там… Но они нормально к этому относились, никто её ничего не обличал. Она писала стихи, разговаривала на нескольких языках. Мне рассказывала женщина, что Александра в подлиннике читала Гёте, что она на французском языке могла петь. Я лично от Александры слышала то, что у неё была дикция поставлена, у неё речь была настолько грамотной… практически она уже лежала на смертном одре, я с ней общалась, она каждое слово так чётко выговаривала (казалось бы, старая бабулька, которая уже настолько обезсиленная лежит)…

(Сергей Бакуменко: Видимо, в Белке это сняли: она на гитаре грает и поёт замечательную песню… Это песня, как я потом обнаружил, из монастырских тетрадей. Это стихи неизвестно кого, но очень много церковных поют эту песню, но все по-разному. Это не её исполнение, эту мелодию я нигде не слышал, именно ТАКОГО исполнения… Мне показалось, как будто это из царских времён такая песенка.)

Я всегда думала о том… ну не знаю, где она могла получить такое образование, где она столько языков выучила… Такой интересный момент. Вообще, она обо всех много рассказывала, о разных священниках, о разных настоятелях… Не знаю, зачем. Значит, для чего-то это было надо. И вдруг она мне начала рассказывать о дедушке одной игумении (не буду называть имя)... Понятно, что она его не могла знать. Эта игуменья уже старенькая, а её дедушка, умер, наверное, ещё до войны. И она начала мне рассказывать о нём такие вещи, с такими словами, которых я вообще не знала, у меня нет такого образования (но я их запомнила, эти слова). Я записывала, когда встречалась с ней, на диктофон, мы когда с матушкой игуменией услышали (когда потом приехали в монастырь, начали слушать), и она говорит: «Давай загуглим — посмотрим, что это слово означает…?» Мы были очень сильно удивлены. Шура сказала правильно, и настолько чётко эти слова сказала. Это такие глубокие познания философии, истории… Матушка Елена говорит мне: «Это дары Святого Духа». Возможно. Но видно, что она действительно очень была высокообразованная. В чём я не сомневаюсь (потому что это я знала ещё в 1990-х, мне сказала это одна раба Божия, у которой Александра часто ночевала) — в том, что Александра была духовным чадом схиигумена Саввы (Остапенко) из Псково-Печерского монастыря, и он её благословил на подвиг юродства. С чем это связано — она мне, там, одну мысль, как бы, говорила…, но матушка Елена не подтверждает, что это невозможно — что Александра, там, якобы, грех одного из своих родственников. И то, что она всегда носила мужские ботинки большого размера — на это тоже указывает: что, возможно, она несла на себе грех кого-то из мужчин в своём роду. Она, одевая эти ботинки, как бы вымаливала этого человека. И я лично доставала ей эти ботинки. Позвонила, значит, мне Шура, я говорю: «Шура, я, если к тебе приеду, или не приеду… ну вот что мне тебе…?» — «Ботинки. Зимние». — «Хорошо, зимние ботинки… Какие?» — «Такие ещё, которые… совдеповские». Где ж их сейчас достать? Уже Советского Союза сколько лет нет, уже такие не шьют… Поехала игумения наша на «Приво;з» . Обошла весь «Привоз», какие-то, там, нашла, говорит: «Но 46-го нету…» («именно 46-й размер» она мне сказала). Ей говорят: «Да где ж Вы такого мужчину нашли с 46-м…? Ну пусть придёт, покажет такую ногу… Где же сейчас…» Но матушка, говорит, рассмеялась (а кто ж подумает, что это старенькая бабулька хочет такие ботинки?). В общем, нету таких. И я очень долго искала, наконец-то нашла, и в Харькове под заказ нам сшили эти ботинки 46-го размера — такие, как старинные, как военные, будем так говорить. Потому что ей именно надо было: чтоб немножко каблучок был, чтоб мех был натуральный, кожа была натуральная… Мы долго ждали, нам по интернету прислали эти ботинки. И когда мы поехали к Александре (я везла одеяло, обогреватель, продукты… и в том числе были эти ботинки), она у меня ничего не приняла, кроме этих ботинок. А за эти ботинки (вот я никогда не забуду) она меня всё обличала: получилось так, что я у многих взяла благословение на эту поездку к ней, даже к митрополиту нашему пошла, к Агафангелу. И за это больше всего я “получила”: «Зачем ты раскрыла вообще обо мне…! Зачем ты рассказала всем обо мне, где я…!» Потому что меня митрополит спросил «А где она?», и когда я ему сказала: «В Затишье», он просил передать от него благословение. Я ей привезла это благословение, но она очень кричала на меня… И кричала, и кричала, и кричала!.. И что-то мне ещё говорила… А потом вдруг она (как бы между прочим, уже смягчившись): «А где ж те ботиночки, что ты привезла?» И я беру коробку с ботинками, открываю, показываю, она посмотрела, и так: «Ксенечка… I love You…» Только Шура могла так сказать… Она знала языки: английский, немецкий, французский… Очень высокообразованный человек. Она имела столько талантов, такой голос…

Она нам читала в стихотворной форме. Было так несколько раз: она: «Позови старшую!» Я зову нашу матушку игумению, мы садимся, включаем телефон на динамик, и Шура целыми часами могла говорить нам в стихотворной форме, в рифму, и слышно было, что это она сочиняет на ходу. Настолько чётко, настолько грамотно это всё было сказано! Она обличала современное монашество, духовенство, теплохладность людей: что мы сейчас — ни рыба, ни мясо, нет пламенной веры, нет горячности… Она такая была — она горела! Она бегала, у неё никогда не было покоя. Мне рассказывали, когда строился в Успенском монастыре храм Живоносный источник, ночами, Шура, как Ксеньюшка [Петербуржская], носила кирпичи на стройку. Она постоянно носила эти шубы: кого-то она попросит, а кому-то — она несёт! Кому-то — еду… Постоянно бегала, и постоянно горела — это для неё было важно! У неё не было мелочей. Ну подумаешь: кому-то надо шубу… А для неё это важно: она побежит в другой конец Одессы, и пешком притащит эту шубу! Потому что кому-то это было нужно. А мы сейчас: кто-то нас попросит о чём-то, — «а мне некогда…», «а мне это не надо…». Мы потеряли заботу друг о друге, а это же — очень важно! А вот Шура нам показала, как это важно.

(Сергей Бакуменко: Нет, Православие-то никуда не делось, люди немножко, как бы, потеряли его в себе…)

Она когда была в с.Бе;лке (она одно время находилась у инокини Натальи; она думала, что она, там, уже устроилась… и я потом, после Шуры (она меня туда отвела), там жила одно время), то попросила инокиню Наталью, чтобы та поехала и привезла Шурину маму — Александру Степановну. И Наталья поехала в Великий Новгород за её мамой. И застала Шурину маму (маме уже было около 100 лет, уже старушечка) ещё живую (это был 2004 год), застала брата Евгения, и попросила маму: «Мы с Украины…» Александра Степановна говорит: «А у меня муж с Украины…» Т.е., получается, Шурин папа — Пётр — был с Украины. Александра Степановна сказала, что не поедет, потому что, во-первых, уже была старенькая, и в таком возрасте срываться с места и ехать на Украину (потому что Шура попросила) не захотела. И говорит: «Куда я дену Евгения (брата)?» Он был тоже не пристроен, безсемейный, и мама осталась с ним. Но потом, когда вернулась инокиня Наталья и сказала: «Мама твоя не захотела ехать…», Шура так горько заплакала и сказала: «Ну ты ж свою маму досмотрела, и я бы тоже так хотела свою досмотреть…» Было ей не суждено досмотреть свою мамочку. Мама вскоре преставилась. Шура об этом не могла знать, она вдруг внезапно начала горько рыдать: «Мамочка моя, мама…». По-моему, она тогда была у матушки Елены (муж которой служит священником в Южном). Шура видела, что её мама преставилась. Для неё не было понятий пространства, времени. Это человек просто “не от мира сего”, уже она была настолько одухотворена на тот момент, что просто Духом Святым и жила. Непонятно было, как она перемещалась, как она успевала: она за день могла с одного конца Одессы прибежать в другой, — она не ходила, а летала!.. Тем более, что у неё всегда на босую ногу большие — и именно мужские! — ботинки 46-го размера.

(Сергей Бакуменко: Вообще, для юродивых это характерно: бывало, один ботинок — маленький, на другой ноге — большой, как клоунский… или босыми ходили… И это всегда что-то значит, всегда какой-то духовный есть подтекст.)

Шура повторяла очень многие подвиги… Я ж её долго не видела, и потом, когда я её увидела совершенно обнажённой, — там, понятно, были мощи уже, — для меня это был, конечно, шок. Такое уже было у неё безстрастие, и я на тот момент это поняла. Когда гроб закрывали, я поняла, что закрывается целая эпоха — тех старцев, которые подвизались в Одесском Успенском мужском патриаршем монастыре.

У меня есть несколько аудиозаписей, я по телефону общалась с теми людьми, у которых матушка жила хоть какое-то время, или с певчими, которые пели с ней много-много (даже десятки, наверное) лет в Успенском монастыре, записала их воспоминания. И меня очень поразило воспоминание Елены из Южного, которая у нас на квартире жила. Во-первых, она тоже свидетельствует, что Шура при ней никогда не материлась. Все певчие, — мы её, двадцать лет, допустим, знали, пели с ней каждый день, — ни при ком из нас она не материлась, никогда не говорила нам никакие грубости, ничего такого вообще мы от неё не видели. Но Елены такое сказала: «Глаза! Я не могу забыть её глаза…» И тут я вспоминаю, что когда я была в Белке, жила на квартире у инокини Натальи, а Шура в это время жила у нашего общего знакомого в доме. У него преставилась мама, он ей дал свой дом, она всё раздала, и когда он приехал, он привёз меня туда, и сказал: «Вот будешь с Шурой здесь жить…» Шура, конечно, подняла крик: «Не-ет! Со мной никто не будет жи-ить!» И он привёз в наглую и поставил во дворе кровать, и я там улеглась во дворе… Он был в шоке, конечно, от того, что он увидел: вообще голые стены, Шура всё-всё-всё раздала на свете! Ну и потом она меня поздно вечером повела к этой инокине Наталье, и сказала: «Будешь здесь жить». Потом я просто к ней приходила. И вот в один из таких приходов она строила у себя во дворе в Белке кормушку для птиц. Вообще, у неё всегда разговоры все были абсолютно безстрастные: ни гневные, ни добрые, ни мягкие… — вот просто безстрастные: человек просто выдаёт информацию; я не видела каких-то эмоций у неё никогда. Там стояла какая-то куча кирпича, и она на эти кирпичи поставила доски, и они как-то разъезжались… И говорит мне: «Помоги мне кормушку здесь сделать для птиц». Я согласилась. Мы начинаем: вылаживаем кирпичи, я как-то подпираю эти доски, они разваливаются… Она: «Не так!.. Ты не там…! Падает (что-то)…!» И мы с ней вдвоём так долго лепили эту кормушку! Всё ей не подходило, всё было не так… а тут птичка упадёт, а тут она встанет, а тут у неё ножка застрянет… В общем, мы лепили, лепили эту кормушку… Ну, наконец-то она уже была довольна: всё! Она насыпала какое-то зерно, и говорит мне: «Ты иди (там) на огород, (что-то, там) делай…». Я пошла (хотя ничего там не сажала, ну, просто, бурьян какой-то вырывала, наверное). И вдруг мне что-то понадобилось, я возвращаюсь и застаю такой момент: стоит Александра над этой кормушкой (прямо лицом над кормушкой), а эта кормушка — полная птиц! Это птицы дикие, которые, по идее, должны её бояться: это ж человек стоит. Она вот так стоит, на них смотрит (а они, значит, едят это зерно), и она, там, что-то с ними себе разговаривает, общается… И как-то я так подошла, что увидела, как она смотрит на этих птиц. Я взглянула в эти глаза — у меня было такое впечатление, что вообще разверзлось небо, и я заглянула куда-то в какой-то потусторонний мир, и я увидела… ну я не знаю… целую вселенную в её глазах! Это было какое-то такое духовное явление; я никогда больше такого не переживала — чтобы я в человеке, в глазах его увидела всю вселенную! Шура смотрела на этих птиц с такой любовью — как может только Бог смотреть на Своё создание. Я в её глазах видела Бога, это был Господь! И это была такая любовь неземная в её глазах — к этому творению своему! Сказать, что они улыбались, эти глаза — нет… Я не знаю, как это передать, это что-то было духовное, настолько высокое… что такого я больше никогда не переживала. Это было какое-то мгновение, я увидела этот взгляд… а потом она подняла глаза, мы встретились взглядом — и вдруг сразу всё это закрылось, сразу какая-то пелена в глазах — и это сразу стала Александра. До этого — это был Господь! Вот так я увидела Бога в её глазах. И всё, она сразу начала кричать: «Что ты пришла…! Ты бросила траву…! Иди рви!»

А вот эта Елена мне говорила: «Я смотрела в её глаза, и то, что я там видела — я видела там не просто Небо, я видела там всё». И вот у нас такое совпадение (по вот этим воспоминаниям) — это её глаза.

Шура, вообще-то, очень редко смотрела в глаза. Я даже не видела, чтобы она когда-то кому-то смотрела в глаза. Она никогда никому в глаза не смотрела, она прятала свои глаза. Так как-то боком подходила почему-то… Она просто прятала свои глаза. У меня было даже такое впечатление: она боялась, что мы в её глазах именно вот это увидим — Бога. И она прятала Бога в своих глазах. Но её глаза — это было окно в Небесный мир. Я вам серьёзно говорю. Таких глаз… сказать, что они голубые… это Небеса!

Я была в семинарии, когда искала хоть какие-то сведения, чтобы написать похоронку, чтоб её похоронили, завхоз семинарии сказал, что он её помнит в семинарии с 1956 года (значит, это было ещё при жизни прп. Кукши Одесского).

(Сергей Бакуменко: Так, значит, она могла видеть Кукшу Одесского…? Ну раз у нас жил келейник Кукши Одесского, отец Иаков (Баран), то конечно… Но батюшка Иона (Игнатенко) не встречался с Кушей Одесским. Кукша Одесский ушёл в 1964-м, а батюшка Иона в этом году только пришёл… или год разницы, по-моему…)

Александра могла застать… Она рассказывала, что сидела у Амфилохия Почаевского на руках. Ещё кто-то рассказывал, что она говорила о том, что за бродяжничество сидела в тюрьме. Тогда же при Союзе отлавливали таких людей по статье «бродяжничество»… Может, и в психбольнице сидела… её закрывали.

(Сергей Бакуменко: Я когда прогуливал школу (признаюсь вам), было, где-то, по Одессе, так, по центру, шлялось (скажем так), где-то 7-8 бродяг… Удивительной жизни люди. Не во Христе, может, кто-то из них был…, сумасшедшие, бродяги такие… Была мама с дочкой, ходили, и мама всё время била эту дочку. И, говорят, она её насмерть забила-таки. Ну болящий человек! И мама, и дочка такая, неразвитая… Потом, был такой дяденька — каштаны собирал, ходил, крутил эти каштаны. Такие люди были, но для нас это было так, будто это люди с луны прилетели. Кто-то им подавал что-то (деньги им не нужны были тогда, вообще ничего не стоило…): яблоко отдавал…, кто-то булочку давал… И в это же время ходила такая духовная безработная женщина, как бы, “бродяжничала”… Да, и конечно психбольница… Говорят, она лежала в психбольнице! В нашей одесской, на Воробьева, куда езжу и я, и благословляла раздавать именно в руки, потому что часто не доставалось ничего… Понимаете, да? Когда кто-то привозит… ну, не доставалось… И с молитвой, имена называть, просить: «Господи, прими эту милостыньку за усопших…». Кстати, и Раиса Боричева там же сидела. И вот Анна Терентьева сказала, что она видела и Раису там, и Александру (но они никогда между собой не разговаривали). И когда упокоилась Раечка Боричева, к Анне подошла Александра, и говорит: «Ты меня не бойся, я такая же, как Рая».)

Ну да, конечно… В то время таких людей, конечно, закрывали и в психбольницы, или сажали за бродяжничество…

Мне Александра тоже, когда я приехала к ней в Затишье, читала такое стихотворение, и заставила меня повторить, но я запомнила только первые строчки, а дальше я забыла (хотя она много раз мне: «Повтори… Повтори…»). Это были её стихи. «Мы бездомные бомжи, никому мы не нужны…» А потом дальше только смысл помню: вы, прохожие, там, тёти и дяди, вы нас, значит, ради Христа, как бы, приютите, и вам за это будет награда…

(Сергей Бакуменко: Ну это, по-моему, концепция всей её жизни была… Потому что эти пуховички и вещи она просила приносить, а потом ей они оказывались и не нужны, было видно… Вот она так молилась за людей.)

Монастырь находится в Холодной Балке. Холодная Балка — пригород Одессы, где-то 32 километра от Одессы. От автовокзала «Привоз» 51-я маршрутка ходит каждый час. Там спросить в центре села — вам покажут, где монастырь, а сразу за монастырём — кладбище рядом. Поселиться не получится, у монастыря нет гостиницы.

Вот уже прошло сорок дней со дня преставления матушки Александры, и ещё за упокой будем молиться, усердно будем молиться, обязательно. Обязательно молиться.