Совиные чаепития. Часть 2

Была та самая ночь полнолуния, когда Великий Дуб мягко светился изнутри, как лампада под корой. Бабушка Оксана уже расставила чашки с незабудками, филин Дима поправлял свои бакенбарды, а бабушка Санечка угощала всех миниатюрными пирожками с морошкой и мхом («для хруста», как она говорила). Филин Серёжа рассказывал Тёмычу, как в юности однажды спутал совиный крик с эхом — и три дня искал самого себя по лесу.

И тут из-за кустов брусники выскочил  совёнок Владик — растрёпанный, с перышком вверх торчком и янтарной бусиной, сверкающей, как капля заката.

— Я… я не опоздал? — задыхаясь, прошептал он. — Я видел свет! И подумал… может, меня тоже ждут?

Бабушка Оксана улыбнулась:

— Кто ищет свет — всегда найдёт дверь. Садись, Владик. Сегодня у нас не только чай разговоров. Сегодня у нас — чай принятия.

Владик робко присел рядом с Тёмычем. Тот тут же придвинул ему гриб-табуретку и прошептал:

— Не бойся. Здесь все слышат даже то, что ты не сказал.

Но не успела Оксана налить Владику чай -  из-за корней Дуба выглянул сурикат Василий. Он стоял на задних лапках, придерживая очки одной лапой, а другой — сумку, набитую травами, картами и… чайником?

— Простите за вторжение, — произнёс он с лёгким акцентом степей. — Я шёл мимо. Ну, почти мимо. На самом деле, я следил за светом три ночи. Решил: если совы пьют чай при луне, значит, знают, как заваривать время. А мне очень нужно понять: можно ли вернуть утро, которое проспал?

Все замерли. Даже ветер перестал шелестеть.

Бабушка Санечка первой нарушила тишину:

— Ах, милый Василий! Утро не возвращают. Его встречают заново.  Но сначала надо простить себя за то, что проспал.

Сурикат опустил голову.

— Я всё записываю. Всё считаю. А сегодня… сегодня я просто сидел и смотрел на облака. И забыл про часы. И теперь чувствую, что потерял день.

Оксана налила ему чашку — не брусничного, не хвойного, а особого: с лепестками шиповника (чтобы сны не мешали настоящему), каплей росы с паутины (чтобы связать разорванные моменты) и щепоткой пыльцы одуванчика — символ надежды, что улетело, но ещё не потеряно.

— Выпей, — сказала она. — Это чай второго шанса. Он не возвращает утро. Но даёт тебе новое утро — прямо сейчас.

Василий сделал глоток. И вдруг рассмеялся — тонко, как колокольчик.

— Я… я слышу! Внутри — тишина. Но не пустая. Там кто-то ждёт. Это я сам. Тот, кто не боится смотреть на облака.

Тогда Владик, собрав всю смелость, поднял крылышко:

— А если… если тебя никто не замечает? Даже когда ты стараешься быть ярким?

Бабушка Оксана повернулась к нему и указала на его янтарную бусину.

— Ты думаешь, свет должен кричать? Нет. Иногда он просто горит. Тихо. Верно. Долго. И те, кому он нужен — придут. Как ты  пришёл к нам.

Тёмыч кивнул:

— Ты ведь пришёл сюда не потому, что тебя позвали. А потому, что знал, что здесь твой дом. Значит, ты уже часть этого круга.

Сурикат Василий достал из сумки маленький блокнот и что-то быстро записал. Потом оторвал листок, скатал в шарик и бросил в угли.

— Вот, — сказал он. — Мой список «надо». Пусть горит. Сегодня я просто есть.

Бабушка Санечка хлопнула в лапки:

— Отлично! Тогда давайте петь ту старую песню — про луну, что прячет звёзды, чтобы те могли отдохнуть.

И они запели — негромко и переливисто,  каждый своим голосом: филин — басом, совушки — серебристым шёпотом, сурикат — чуть фальшиво, но с душой. А лес слушал. И улыбался.

Когда гости уходили, Оксана вручила каждому по подарку: 
— Владику — янтарную чашку, вырезанную из того же камня, что и его бусина. 
— Василию — семечко лунного цветка и записку: «Пей чай. Смотри на облака. Время придет само».

А Тёмыч, глядя им вслед, понял: семья — это не только те, кто родился под одним дуплом. Это те, кто пришёл к свету — и остался.