Короткий путь

— Египет — это колыбель цивилизации, — заученно говорил гид. — Даже пустыня здесь особенная, аравийская. Таких больше нигде нет.
Раздался резкий щелчок — и сразу запахло горячим пластиком.
Сначала никто не понял. Автобус продолжал ехать, воздух ещё двигался по инерции — слабый, тёплый, как выдох, который забыли забрать обратно. Потом стало тихо. Вентиляционные решётки перестали шуметь.
На панели рядом с водителем градусник показывал сорок четыре.
Цифры дрожали от тряски, и от этого казалось, что температура ещё растёт.
— Он что, выключился? — спросила женщина у прохода.
Водитель нажал кнопку, подождал, нажал ещё раз. Потом повернул ручку сильнее, будто от усилия что-то могло измениться. Ничего не произошло.
Всё, что было внутри микроавтобуса, а по сути габаритной легковушки, начинало становиться липким, как жвачка. Сиденья, поручни, спинки. Даже взгляд цеплялся медленнее. Воздух густел, и его приходилось буквально проталкивать через грудь.
Через пару минут женщина у прохода начала обмахиваться буклетом. Мужчина в очках снял их и протёр лицо футболкой. Открыли бутылку воды — пластик хрустнул громко и неуместно, как выстрел в библиотеке.
Гид поднялся со своего места. Он держал микрофон как паяльник — осторожно, будто тот мог обжечь.
— Дамы и господа, — сказал он. — Небольшая техническая заминка.
Заученная улыбка держалась дольше, чем требовалось.
— Но мы решим этот вопрос. У нас есть возможность поехать по короткому маршруту. Там дорога быстрее и продуваемее.
Он говорил быстро, не делая пауз, будто слова могли заменить прохладу.
— Направляемся в храм царицы Хатшепсут! А потом — в местечко с ледяным каркаде.
Пассажиры зашевелились.
Вопрос «за что уплочено?» повис в воздухе. По расписанию, выданному в отеле, они должны были быть на месте ещё полтора часа назад.
Ника сидела у окна и смотрела на песок. Смотреть было проще — в жаре и духоте взгляд застревал, не доходя до мысли.
Дорога тянулась через пустыню — широкую, пустую, почти ровную. Горы на горизонте не приближались. Иногда казалось, что земля вот-вот закончится и останется только небо, и автобус поедет уже по нему.
Рядом с Никой сидел мужчина в вечном предынсультном состоянии. Он вытирал лоб и шею платочком. Платочек становился мокрым, потом сухим, потом снова мокрым.
Гид посмотрел на мужчину и сказал:
— Всё нормально. Не переживайте.
Он тут же поднял бутылку воды.
— Вода есть. Если закончится — покупайте у меня.
Он улыбнулся, и Нике вдруг показалось, что эта улыбка продаётся отдельно.
— Я люблю русских. У меня жена из Белоруссии.
Он перескакивал с русского на арабский, вставляя знакомые слова, как знаки доверия, расставленные на скорую руку. Потом достал тонкую деревянную палочку.
— Мисвак — это настоящая традиция! Так чистят зубы местные уже тысячи лет, ещё со времён фараонов.
Гид передал палочку в передние ряды, чтобы её рассмотрели, понюхали, повертели и захотели себе такую же. К последним рядам традиционная египетская зубная щётка успела нагреться и стать влажной от рук.
Максим сидел в середине салона, развалившись. От него едко пахло дорогим парфюмом — слишком резко для такой жары.
— Ты куда вообще собрался? — сказал мужчина через ряд. — От тебя прёт на весь автобус.
Максим повернул голову медленно, с ленцой, как будто экономил движения.
— А ты мне кто? — сказал он. — Дышать научись сначала.
Мужчина в бейсболке усмехнулся и отвернулся к окну. Спорить он не стал — спор требовал воздуха.
— Отличный сервис, — сказал Максим. — Просто мечта. Сейчас бы ещё печку включить — и будет идеально.
Он посмотрел на Нику, словно рассчитывая на её взгляд, и ответа не получил.
Ника смотрела туда, где дорога терялась в песке. Пустыня не менялась, и в этом было что-то обидное.
Водитель сидел впереди и молчал — молодой, усталый, с сухим лицом и экономными движениями. На дорогу он смотрел так, словно она не требовала от него участия и происходила сама.
Гид наклонился к нему.
— Ты уверен? Тут песок, — сказал водитель.
— Короткий маршрут, — ответил гид, повернулся к салону и добавил, не останавливаясь: — Сэкономим время.

Автобус подъехал к низкой бетонной вышке КПП, будто поставленной наспех. Из узких щелей вместо окон торчали дула автоматов.
Мужчина с мокрым платочком задышал чаще, лицо у него налилось багровым. Максим выпрямился, будто демонстрируя примерное поведение. Женщина у окна отвела взгляд — не из страха, а словно не желая в этом участвовать.
Первым из автобуса вышел гид. С военным у вышки он заговорил по-арабски быстро, улыбаясь и кивая, словно стараясь закрыть разговор раньше, чем тот успеет начаться. Тот был пухлым, в выцветшей форме; рубашка небрежно расходилась на несколько пуговиц, живот нависал над ремнём. Он стоял сбоку, опираясь на автомат, как на привычную опору, и слушал без выражения.
Последовал короткий жест в сторону вышки.
Оттуда спустился другой — сухой, подтянутый, с тёмным, обветренным лицом. Форма на нём сидела аккуратно, ремень был затянут, автомат висел низко и собранно. Он подошёл ближе и заглянул в салон.
Взгляд патрульного задерживался на лицах чуть дольше нормы, проходил по рядам медленно и без интереса.
Рядом оставался сопровождающий, всё ещё улыбаясь, с микрофоном в руке, чуть наклонив голову, словно извиняясь за сам факт остановки.
Военный махнул рукой водителю, давая понять, что можно проезжать.
Дорога становилась уже, а потом и вовсе превратилась в полосу. С одной стороны песок, с другой — песок. Асфальт закончился незаметно, как будто его здесь никогда и не было. Колёса оставляли следы, но они почти сразу исчезали.

Через час показались руины. Низкие, осевшие, они тянулись вдоль дороги неровной грядой. Белый камень местами был обожжён солнцем до серого, местами рассыпался в крошку. От храма остались стены без верха, проёмы без назначения и обломки колонн, лежащие так, будто их просто бросили и забыли.
Люди вышли, похрустывая песком под подошвами, разминая спины и плечи, щурясь от света. В салоне было жарче, чем снаружи, но солнце быстро напоминало о себе. Женщина в светлых брюках сразу отошла в сторону. Мужчина с платочком оглядывался, будто искал тень и не находил.
Гид вынул портативный микрофон и жестом подозвал всех ближе. Люди сошлись неровным кругом — с бутылками, с телефонами, кто где оказался.
— Дамы и господа, — начал он. — Перед вами один из самых древних храмов. Пожалуйста, не трогайте ничего, не ломайте. Это охраняемый объект.
Он говорил ровно и уверенно, как говорят то, что уже много раз было сказано.
— Сейчас я расскажу вам его историю. Этот храм имеет большое значение для всей мировой цивилизации…
Слушали недолго. Мужчина в очках переглянулся с соседкой. Женщина с короткой стрижкой отвела взгляд.
— Я читал…
— Тут, говорят, раньше был…
— Да, я тоже читал…
— Это, кстати, одна из самых важных…
Фразы обрывались, не доходя до конца, накладывались друг на друга и рассыпались, не задерживаясь, как песок.
Женщина в светлых брюках присела на камень у края площадки — машинально, не оглядываясь. Камень оказался тёплым. Она опёрлась на него ладонью и тут же убрала руку.
— Пожалуйста, не садитесь, — быстро сказал гид, не глядя на неё. — Это может быть опасно.
И сразу продолжил, не меняя темпа:
— Храм был построен примерно в… — он запнулся на мгновение, — в очень ранний период. Здесь проходили важнейшие ритуалы, связанные с…
Мужчина в очках поднял голову.
— А это какой именно век?
Гид улыбнулся шире.
— Очень древний, — сказал он. — Один из самых ранних. Сейчас специалисты до сих пор спорят.
Он кивнул, как будто этого было достаточно, и сразу перешёл дальше.
Ника стояла чуть в стороне от круга и не подошла ближе, когда её позвали жестом. Она смотрела туда, где в тени камней лежала чёрная собака. Та не двигалась — вытянулась на земле, потом подняла голову, посмотрела на людей и снова опустила её.
Речь продолжалась. В ней было что-то от продавца, который не может остановиться, даже когда уже ясно, что никто не слушает.
— После храма у вас будет время для фотографий, — прозвучало. — Потом мы поедем дальше. В Луксоре вас ждёт много интересного.
Улыбка появилась и тут же застыла.

Сначала дорога была прежней — узкой, неровной, ещё узнаваемой. Потом исчезли даже руины, и песок стал одинаковым со всех сторон, без бликов и ориентиров. Разговоры стихли сами собой, а время потянулось так, что взгляду стало не за что зацепиться.
— Продолжаем наше путешествие по сокращённому и быстрому маршруту, — сказал гид в микрофон, как будто подводя итог тому, что уже произошло.
Водитель не ответил сразу.
— Уже поздно, — сказал он. — Скоро смеркается.
Навигатор упрямо показывал дорогу.
Автобус трясло сильнее: колёса шли по песку, иногда срывались, возвращались, снова срывались, пока двигатель не захрипел неровно, с паузой, и не замолчал.
Тишина собралась не сразу — она стала плотной, когда воздух перестал двигаться.
— Ничего страшного, просто перегрелись, — сказал гид. — Сейчас остынет, и поедем.
Женщина с короткой стрижкой достала телефон, посмотрела на экран, вернулась в меню и попробовала ещё раз, будто могла что-то пропустить. Связи не было.
Вокруг не было ничего, кроме песка — ни строений, ни дороги, ни следов. Пространство расходилось во все стороны одинаково, и автобус посреди него выглядел чужим и лишним, как забытая вещь.
Автобус снова завёлся, проехал ещё немного и остановился уже окончательно.
— Пешком, — сказал гид. — Тут недалеко.
Водитель посмотрел туда, где должна была быть дорога, потом перевёл взгляд на гида.
— Тут пустыня, — сказал он.
Солнце уже ушло, и наступал синий час — короткое время, когда свет ещё держится, но день больше не принадлежит земле. Песок потемнел, утратил дневную слепоту, а небо стало густым и тяжёлым, будто его можно было тронуть рукой.
Сначала никто не понял, что делать. Люди стояли, не глядя друг на друга, словно ждали команды.
— У кого связь?
— Попробуй ещё раз.
— Здесь вообще ловит?
Сбоку хрипло рассмеялись — и смех тут же оборвался. Женщина с короткой стрижкой стала быстро пересчитывать что-то в телефоне, сбиваясь и начиная сначала. Мужчина в кепке ходил вокруг автобуса, заглядывал под днище, как будто там могло быть объяснение. Женщина у прохода предлагала просто подождать, мужчина в очках говорил, что нужно идти обратно, не уточняя куда.
Гид говорил громче обычного, слишком бодро:
— Ничего страшного, просто перегрелись. Сейчас остынет, и поедем.
Он повторил это ещё раз — уже тише, будто для себя.
Максим несколько раз открутил и закрутил крышку бутылки, не делая глотка. Пластик тихо скрипел. Мужчина с платочком сел на ступеньку автобуса и больше не вставал. Женщина рядом с Никой говорила о страховке, о туроператоре, о жалобе — слова цеплялись друг за друга и рассыпались, не находя опоры.

Из самой глубины пустыни, загорелся огонь.
Сначала показалось, что это населённый пункт — редкие огни, разбросанные в темноте. Мужчина в очках сказал, что там, наверное, дорога.
Но огней становилось больше, они уже не стояли на месте. Свет появлялся и исчезал, словно его перекрывали складки песка, и казалось, что он медленно плывёт, приближаясь.
Через несколько секунд стало ясно: огни движутся. Это были факелы.
— Люди, — сказал мужчина в кепке негромко, и в этом слове прозвучало облегчение, которое сразу стало неловко удерживать.
Женщина у прохода села прямо на песок. Мужчина в очках шумно выдохнул, словно только сейчас позволил себе дышать.
Фигуры подошли ближе — их было шестеро, и рядом с ними шёл верблюд, высокий, медленный, равнодушный, как сама пустыня.
Когда они остановились, разговоры глухо оборвались.
Их было шестеро.
Шли медленно, не в ряд и не врозь, так, будто расстояние между ними было заранее известно и не требовало проверки. На них были длинные тёмные одежды — выгоревшие, пыльные, местами заштопанные; головы закрыты платками, лица наполовину в тени. Факелы держали низко, и огонь освещал не лица, а руки, песок под ногами и то, что лежало перед ними.
Запах дошёл раньше, чем они приблизились: дым, верблюжья шерсть, что-то кислое и тёплое, как от скотины и старого масла.
Когда они остановились, стало ясно — бедуины. Они смотрели долго и внимательно, не переговариваясь. Взгляд сначала опускался к обуви, потом задерживался на сумках, бутылках, руках — и только потом поднимался выше, к лицам. Не чтобы узнать, а чтобы решить.
Один из бедуинов, проходя ближе, на секунду отвернул голову и негромко кашлянул. Другой чуть поморщился — так, будто ему в нос попал дым. Факел дрогнул и снова выровнялся.
Максим переступил с ноги на ногу, всё так же сжимая бутылку воды.
Женщина прижала рюкзак к груди, будто он мог защитить. Мужчина в очках снял их, машинально протёр край футболкой и снова надел, промахнувшись дужкой. Максим стоял неподвижно, держа бутылку двумя руками, так, словно это был единственный предмет, который ещё имел вес.
Водитель отошёл в сторону и остановился отдельно, глядя мимо людей и мимо огней, будто происходящее не требовало от него ни решения, ни участия.
Когда они дошли до Ники, шаги замедлились.Свет факела скользнул по её плечам и ключицам и задержался — и в этой паузе было что-то такое, от чего за спиной свело дыхание.
Высокий бедуин сказал несколько слов по-арабски, негромко. Другой усмехнулся, не отрывая взгляда. Гид заговорил быстро, натужно, почти задыхаясь, но его остановили коротким жестом — открытой ладонью, без злости и без объяснений.

Деньги доставали молча. Купюры мялись, падали на песок, их поднимали и аккуратно складывали, как если бы это было не изъятие, а установленный порядок.
Потом бедуины развернулись и пошли обратно. Факелы ещё какое-то время были видны в сумерках — колебались, уменьшались, — пока окончательно не слились с темнотой.
Люди смотрели друг на друга смутно, потом опускали глаза. Женщина у прохода закрыла лицо руками. Мужчина в кепке смеялся беззвучно, широко открыв рот, будто у него свело челюсть. Максим по-прежнему держал бутылку, не делая попытки открыть её.Водитель сел на край обочины и смотрел в темноту — туда, где уже ничего не было.
Ника осталась стоять.

Несколько секунд никто не говорил. Кто-то шумно выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать. Женщина у прохода сказала тихо, почти шёпотом:
— Ушли…
Это слово повисло в воздухе неловко, как преждевременное облегчение.
— Я иду к ним, — сказала Ника.
Максим резко повернулся — так, будто его действительно толкнули.
— Ты что, совсем с ума сошла? — сказал он. — Ты вообще видела, кто это был? Они только что забрали у нас деньги, просто так, и ты после этого хочешь к ним пойти?
— Они не ушли далеко, — сказала Ника. — У них есть машина. Есть бензин. И вода.
Гид смотрел на неё долго, будто не сразу понял, что именно она сказала. Потом заговорил быстро, с нажимом, стараясь вернуть себе голос:
— Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Это бедуины. Мы здесь не по своей воле, и никаких разговоров с ними быть не может. Мы подождём и что-нибудь придумаем. А ты… ты иди куда хочешь, но втягивать людей в это не надо.
Ника не ответила и двинулась в сторону ушедших бедуинов.

Песок под ногами был прохладнее, чем у автобуса, и шаги тонули сразу, будто пустыня не собиралась их хранить. За спиной никто не двинулся.
Она шла быстро, не оглядываясь. Огни ещё были видны — неяркие, но живые; они то исчезали, то появлялись снова и с каждым шагом становились ближе.
В лагере пахло дымом и топливом. Канистры стояли вдоль песка. Огонь горел низко и ровно. Верблюд лежал, поджав ноги, и даже не поднял головы, когда она подошла.
Высокий бедуин повернул голову и посмотрел на неё спокойно и без удивления.
Ника остановилась первой.
— Нам нужна машина, — сказала Ника. — Мы не можем идти пешком.
Высокий бедуин смотрел на неё долго, не отвечая.
Тогда она сказала что-то коротко, негромко — уже на другом языке.
Гид вздрогнул и обернулся. Он пошёл за ней почти сразу — не рядом, а чуть сзади, будто не решаясь ни отстать, ни приблизиться.
Бедуин ответил сразу. Другой перевёл взгляд в сторону автобуса, потом — на тёмную линию горизонта.
— Мы заплатим, — сказала Ника. Она снова сказала это не по-русски.
Высокий бедуин едва заметно усмехнулся и покачал головой. Он сказал что-то гиду — коротко, без интонации.
Гид подошёл не сразу. Он плёлся за Никой, словно его туда тянуло не решение, а отсутствие других вариантов. Когда он наконец остановился рядом, бедуин посмотрел на него дольше, чем на всех остальных.
— Ты человек плохой, — сказал он по-русски.
Гид побледнел, открыл рот, но слов не нашёл.
Бедуин кивнул в сторону Ники.
— Она говорит правильно.
Он сказал ещё одну фразу — уже не гиду, а ей.
Ника кивнула.
За её спиной стояли туристы. Они подошли сами, почти не заметив этого, и теперь молча ждали.
— Туда ночью не ездят, — сказала Ника. — Машины там ломаются.
Она помолчала, будто решая, стоит ли добавлять.
— Пешком туда тоже не ходят.
Гид стоял рядом и молчал. Он смотрел в песок, словно разговор происходил не с ним.
Высокий бедуин махнул рукой в сторону автомобиля.
Пикап стоял чуть в стороне — старый, пыльный, такого цвета, что его уже нельзя было разобрать, с вмятиной на двери и треснувшим зеркалом.
Бедуин сел за руль и повернул ключ, но двигатель дёрнулся и заглох, и на секунду стало так тихо, что было слышно, как трещит огонь.
Он попробовал ещё раз — стартер протянул жалобно, будто не хотел просыпаться. Высокий бедуин сказал что-то коротко, водитель кивнул, ударил ладонью по приборной панели и снова повернул ключ, и двигатель наконец завёлся.

В кузов залезали молча. Никто никому не помогал и не мешал. Люди устраивались как получалось — на край, на корточки, спинами друг к другу; кто-то зажимал сумку между колен, кто-то держал бутылку с водой, не выпуская из рук.
Внутри пахло скотиной — тёпло и густо, по пыльному полу перекатывались засохшие комки, и их старались не задеть, подбирая ноги и отодвигая носками обуви, не глядя. Максим всё ещё держал бутылку и смотрел на неё так, будто это было единственное, что у него осталось. Гид последним прыгнул в кабину, микрофон торчал у него из кармана брюк.

Под колёсами поднималась пыль — она тянулась следом и временами залетала в кузов, оседая на руках, на коленях и на лицах. Сначала тянулся ровный, тёмный песок без признаков дороги, потом появился след, затем ещё один, и только спустя время движение стало ровнее, когда под днищем наконец проступил асфальт.
Туристы сидели неподвижно, как выжатые, не меняя поз, будто любое движение потребовало бы лишнего усилия.
Музыка из отеля стала слышна раньше, чем появился свет.
Пикап остановился, но никто не спешил вылезать. Люди оставались сидеть, как сидели, словно всё ещё ждали какого-то знака или разрешения.

Ника спрыгнула первой и уже стоя на земле положила ладонь на металл борта — холодный и плотный. Гид спрыгнул следом и в этот момент микрофон выскользнул из кармана, ударился о край борта и упал в кузов — прямо в пыль и засохшие комки.
Он наклонился, поднял его двумя пальцами, стряхнул, посмотрел на людей и убрал обратно, не поднося ко рту.
— На ужин вы уже не успели, — сказал он без микрофона. — Завтрак с семи.