Семь дней роман. Глава 2

День второй
Сергею снился сон спокойный и лёгкий — сон, в котором не было никакого действия. Во сне он сидел на высоком берегу, который пологой долиной плавно спускался к широкой реке. Летний солнечный день, вокруг громко чирикали птицы, было хорошо, а главное, ему совершенно не надо было отсюда уходить, ни сейчас, ни через час и вообще никогда. Можно было сидеть вечно, наслаждаться этим покоем и никто не может вторгнуться в него, нарушить какой-то тончайший баланс изменяемости мелких деталей и неизменности всей картины.
— Подвинься, пожалуйста…
Сергей был женат полтора десятка лет, даже немного больше. На команду «Подвинься» тело реагировало, как хорошо выдрессированная служебная собака, по этой команде он перекатывался на другой бок, не просыпаясь. Повернулся он и на этот раз, лицом к стенке. Кто-то лег рядом и на плечо Сергею осторожно легла чья-то рука.
А вот это было неправильно. Бывшая никогда не обнимала Сергея, тем более во сне, они вообще спали под разными одеялами, а последние года три старались не прикасаться друг к другу даже случайно. И это неправильное прикосновение, это «пожалуйста» добавленное к стандартному «подвинься» и незнакомый голос стали просачиваться в сон Сергея.
Во сне позади него теперь кто-то сидел, положив руку ему на плечо и уткнувшись лбом куда-то в основание шеи, сидел так же, как он, прямо на земле, и это была женщина, Сергей чувствовал это, и эта женщина стала менять картину сна. Надо было обернуться, посмотреть на неё, наверно, что-то сказать, но как только Сергей чуточку отвлекался от реки, птиц, облаков — картина сразу начинала плыть, бледнеть, терять своё очарование. Усилием воли Сергей пытался вернуть картинке стабильность, но само это усилие вносило новые искажения, и снова он прилагал усилия, чтобы преодолеть прежние свои же усилия.
Сон истаивал, как во рту тает кусочек хорошего шоколада, медленно и неотвратимо, оставляя одновременно сладкое и горькое послевкусие. Но совсем сон не исчез, осталось пение птиц и рука на его плече. Ещё Сергей услышал дыхание незнакомки, оно было спокойным и каким-то медленным, вдох и выдох были длинными и между ними была ощутимая пауза. Сергей вспомнил вчерашнее свое дыхание, какое-то судорожное, сдавленное, и попробовал подышать так же медленно и спокойно, как дышит за его спиной эта незнакомая женщина. Хватило его минуты на две, наверно, тело стремилось дышать часто и мелко. Борьба с организмом разбудила Сергея окончательно, он открыл глаза, скосил их в сторону плеча, посмотрел на руку незнакомки. Пальцы тонкие и длинные, маникюр, на среднем и безымянном по одному ажурному колечку. Хорошие такие пальцы, ухоженные и молодые. Женщина была молода и за собой следила. От этого открытия Сергею стало легче, и если в твою постель вторгается без спроса какая-то женщина, так пусть она будет молодой и как минимум ухоженной, и совсем хорошо, если будет ещё и красивой.
И тут Сергея как из душа окатило: рано или поздно из-под волчьей накидки придётся вылезти, а он, прости господи, в портках! Вылезти незаметно и переодеться не получится: накидка была сшита, как спальный мешок, раскрывалась только с одной стороны, и на этой стороне теперь лежала незнакомка. Что делать?
Лежать на одном боку и не шевелиться становилось все неудобнее, лежанка была явно не двуспальная, хотелось повернуться на спину, но Сергей боялся разбудить ту, с кем невольно делил это ложе с подогревом. Но она, видимо, почувствовала его:
— Уже встаёшь? — пробормотала она. — Можно, я ещё полчасика, всю ночь ехала… — С этими словами она повернулась на живот, уткнувшись лицом в край подушки, при этом выдернув из-под себя край накидки.
Путь на волю был свободен и вроде можно выскочить незамеченным. Сергей повернулся, встал на четвереньки и, пятясь задом, слез с лежанки. Пробежал взглядом по комнате в поисках своей сумки, заметил её аккуратно припаркованной у двери в прихожую, подхватил и выскочил из комнаты в кухню. На кухне быстро распотрошил сумку, вытащил чистое бельё, носки, футболку и запасные джинсы, не мешало бы погладить, ну да ладно, хорошо хоть, что вообще догадался взять. Ну и ситуация, приехал отдохнуть, называется.
Бритва, на самом дне… нашлась. Расческа. С полными руками Сергей шмыгнул в туалет. Перевел немного дух. Заметил фен у зеркала и решил сначала хорошенько вымыться. На приведение себя в человеческий вид у него ушло минуть двадцать, может, чуть больше. Когда снова появился на кухне, Сергей уже чувствовал себя значительно увереннее и даже вторжение незнакомки не казалось ему проблемой, в душе начал просыпаться интерес ко всему происходящему.
Последние года три Сергей старательно не заводил знакомств с противоположным полом. Женщины ему нравились всегда: с детского сада он заглядывался на девочек, школа, класса с пятого, вся прошла в романтических влюблённостях в одноклассниц, но без эмоциональной аморальности — любил он их строго по очереди. Женился через год после армии, мечтал об идеальной семье, где любовь и согласие основа всего, где споры и проблемы преодолеваются взаимными усилиями, где дети и дом. Он мечтал о семье, как о месте, в котором отдыхают, зализывают раны и набираются сил, чтобы снова сворачивать горы, добывать мамонтов в товарных количествах, биться за успех и процветание. Но за наивность в этом мире платят долго и дорого. Жена семейную жизнь представляла себе сильно иначе и закатывала ему скандалы с точностью командирских часов три раза в месяц, начиная со второй недели законно-супружеской жизни. Поводы были самые разнообразные — любое событие, любое слово, даже взгляд Сергея на улице, если в направлении взгляда оказывалась другая женщина, всё шло в дело. Он пытался как-то с ней договориться, за что-то извинялся, что-то обещал не делать, список требований рос, скандалы не прекращались. Говорят, амбиции умирают долго, его амбиции на идеальную семейную жизнь умирали лет пять, потом была первая попытка развода, неудачная: договорились жить вместе ради сына, скандалы стали реже, Сергей в них просто старался не участвовать. Начали появляться любовницы, но и тут не особо складывалось, через пару-другую месяцев отношений любовницы начинали требовать от Сергея больше, чем он мог дать. Тут не в деньгах дело, с этим как раз всё было в порядке. Дело в том, что Сергей формально был ответственным семьянином, и если у него была семья, то и жил он как семейный человек, вечера, выходные и поездки на отдых — всё с семьёй. Женщин это не устраивало, и когда претензии очередной претендентки на его сердце, время и достаток заходили за незримую черту — Сергей с ней расставался. Иногда это проходило легко, но пару раз дамы ему устраивали грандиозные нервопредставления со слезами, упрёками и обвинениями. Сергей и сам эти разрывы переживал тяжело, на год-другой завязывал с романами, но потом появлялась очередная, и всё шло по кругу. В конце концов это ему надоело, после разрыва с последней пассией интерес к женщинам сильно поугас. Ничего хорошего он от них в стратегической перспективе уже не ждал.
И вот он в каком-то лесу, в какой-то избушке в своей постели обнаруживает какую-то женщину и вместо того, чтобы выставить её за дверь, кстати, дверь закрывать надо, он намывается, бреется, наряжается, старается не шуметь. А может, она пьяная или вообще «с приветом»? На всякий случай подошел к своей куртке, потрогал карманы, бумажник, мобильник — на месте, ключи от съемной хрущёбы тоже. Рядом висело женское пальто — длинное, светло-серое, на вид вполне себе элегантное, под пальто стояли изящные полусапожки в тон пальто светло-серые, на невысоком каблучке. Причем стояли они аккуратно, каблуками к стене, что было несколько странно. Тут же на полочке под зеркалом стояла небольшая серая же дамская сумочка и лежали серые же тонкие перчатки и ключи от машины. «Машина тоже серая?» — подумал Сергей. Глядя на одежду и обувь незнакомки, Сергей начал испытывать что-то вроде симпатии к ней. Ему всегда нравились женщины, которые следили за своей внешностью и одевались элегантно. Сергею показалось, что вещи этой дамочки придали прихожей гостевого домика немножко домашнего уюта. Чёрт, она и его кроссовки поставила ровненько, да кто она такая?
Он заглянул в комнату, незнакомка по-прежнему спала на лежанке, теперь он мог рассмотреть её получше. Одета она была в длинную вязаную кофту непонятно какого бледного оттенка, в которой дыр больше, чем пряжи. Такого же цвета, но более плотной вязки юбка ниже колен. Волосы, волнистые, светло-русые до середины спины, разметались по спине и подушке, скрывая лицо. Сергей вдруг почувствовал, что ей зябко, на цыпочках подошёл к лежанке, укрыл её краем меховой накидки. Женщина, молодая женщина. Хоть лица её Сергей по-прежнему не видел, но почувствовал, что эта особа уже вышла из юного возраста. И хорошо, совсем молодых девушек Сергей вообще не понимал и общения с ними не искал, они как инопланетяне, не поймёшь, чем живут и что у них в голове. Незнакомка пошевелилась и из-под волос донеслось тихое, не совсем разборчивое «спасибо». Сказано это было не формально — поблагодарила она его искренне. Сергей невольно улыбнулся и пошёл на кухню, стоять над спящим человеком смысла не было, да и неудобно. Сделав пару шагов, вспомнил о брошенной ночью одежде — надо бы убрать, но, оглянувшись, одежды на полу не обнаружил и ещё более озадаченный всё-таки прошёл на кухню.
На кухне тоже был порядок. Поужинав ранним утром, Сергей не удосужился убрать за собой, посуду оставил на столе. Сейчас стол был чист, посуда вымыта и убрана в шкаф над раковиной. Получается, что незнакомка всю ночь откуда-то ехала, устала, конечно, при этом зашла утром в домик Сергея без спроса, прибрала куда-то одежду, перемыла посуду и только после этого легла спать? Кто же она такая?
Взгляд Сергея наткнулся на пресс для чая, вместо чайника предлагался электрический самовар, в шкафу обнаружилась деревянная коробочка с вырезанным на крышке словом «Чай», внутри лежали разные пакетики с чаем, надписей никаких, пришлось нюхать. Третий или четвёртый пакетик пахнул знакомым сливочным ароматом, вот это то, что надо — молочный улун, утром лучше любого кофе и в сто раз полезнее. Бросив пакетик в пресс, включил самовар, вода в нём была. Сел на стул в ожидании, пока вода закипит, хоть зелёный чай и не советуют заливать крутым кипятком, но неизвестно, что за вода в самоваре, бережёного Бог бережёт.
Самовар закипал медленно, долго шумел на одной ноте, иногда замолкал, потом снова начинал шипеть, минут через пять, наверно, шипение сменилось клокотанием и подрагиванием. Налив кипятка в пресс и закрыв крышкой, Сергей снова сел на стул и стал ждать, когда чай заварится, да и немного подостынет. Делать было нечего, в комнату не войдёшь, на улицу выходить желания совсем нет. Посмотрел в окно: серые деревья и вдалеке в прорехах ещё не облиствившихся ветвей серые облака, солнца этим утром не предлагалось совсем.
Сергей пару лет как стал замечать, что погода влияет на его настроение, раньше такого вроде не было. Не в том смысле, что голова болит при магнитных бурях или скачках атмосферного давления, а вот просто — от погоды. Когда солнце — то на душе веселее, а когда такая хмарь, да ещё неделями… хоть волком вой. Вот и сейчас, чем дольше он смотрел в окно, на качающиеся голые ветви серых берёз, тёмную хвою сосен, быстро несущиеся рваные клочья серых же облаков, тем настроение становилось мрачнее. Вся эта поездка не пойми куда, эта женщина непонятная в комнате, этот Петрович (где он, кстати?) — всё стало казаться какой-то дурью, горячечным бредом. Под сердцем снова начал разрастаться ледяной ком, потянул свои вязкие щупальца по сосудам. Сергей отметил про себя, наливая в кружку ещё слишком горячий чай, что с утра-то колотуна не было, замотался с этой… как её там, даже имени не сказала. А вот лежанка — штука хорошая. Интересно, откуда она топится, неужели с улицы? А что, удобно, и клиенту хорошо, никто не мешает и с безопасностью норма, кто сейчас печки-то топить умеет? А тут какой-нибудь профессиональный истопник, с сертификатом, допуском и кочергой наперевес, ходит по ночам и топит… топит… Чёрт, что ж опять так холодно?
В дверь постучали, Сергей не сразу сообразил, что это за звук, он уже опять успел впасть в свой анабиоз, сжимая в дрожащих руках горячую кружку, как утопающий — спасательный круг. Стук повторился. С трудом поднявшись и не выпуская кружки, Сергей пошёл в прихожую открывать.
На крыльце стоял Петрович со знакомой плетёной корзинкой в руке и со знакомой же лёгкой улыбкой на лице.
— Доброе утро!
— Доброе, — ответил Сергей, поворачиваясь с Петровичу спиной, и добавил, направляясь обратно на кухню: — Если не последнее.
— Не последнее, — повысив голос, ответил Петрович из прихожей: — Раз шутить изволишь, значит, не последнее.
Входя в кухню и ставя корзинку на стол, добавил уже серьёзно:
— Сегодня у тебя первый полноценный день, ты помыт, побрит, чайком балуешься, готов, значит, к труду и обороне. Лина давно приехала?
— Лина — это та, что без спроса в комнате спит? Не знаю… Вытолкала меня с час назад, наверно. Сказала только, что всю ночь ехала.
— Ну и хорошо, пусть поспит, а мы с тобой немного перекусим, тут Дмитревна тебе завтрак собрала. Я с тобой тоже, заодно и растолкую, куда ты, к своему счастью, попал и как отдых проходить будет.
— А мне можно послушать? — раздался за спиной мягкий женский голос. И не дождавшись ответа: — Только мужчины, пару минут мне дайте в порядок себя привести. Негромко хлопнула дверь туалета и приглушённо зажурчала вода.
— Придется дать, — весело сказал Петрович, тихим заговорщическим тоном добавил: — Порядочная женщина — это та, которая привела себя в порядок. Видишь, как у них всё просто — умылся, причесался, и готово.
И помолчав немного, со вздохом добавил, как бы ни к кому не обращаясь:
— У мужчин порядочность за пару минут не восстанавливается.
Петрович доставал из буфета тарелки, кружки, из корзины на свет появились разного вида и размера ёмкости — корзина была не такая уж и маленькая, и поместилось там немало чего.
Сергей сидел, по-прежнему сжимая тёплую уже кружку, и смотрел на всё вокруг, как на картинку в телевизоре: что-то происходит, но к нему это всё отношения не имеет. Хотя немного интересно было посмотреть на эту Лину. Узнать, кто она и зачем.
Лина не заставила себя долго ждать. Появившись на кухне, она первым делом подошла сзади к Сергею, положила руки ему на плечи, наклонилась к уху и прошептала:
 — Доброе утро, Сергей! Спасибо, что дал поспать… Я Лина.
Затем она в два шага подскочила к Петровичу, обняла его, поцеловала в щёку, прижалась к нему, замерла на мгновение и протянула:
— Петровиииииич! Как я по тебе соскучилась!
Отпустила его и добавила:
— Садись, я накрою, а ты рассказывай, что-то про отдых начал…
Сергею послышалась в её голосе какая-то ирония.
Петрович сел за стол сбоку от Сергея, единственное же место напротив оставалось свободным. Немного помолчал, как бы наблюдая, как на столе появлялись тарелки с ватрушками и шаньгами, глубокая миска с кашей, миски поменьше со сметаной, жёлтым топлёным маслом, черничным вареньем и ещё чем-то. Кухня наполнялась ароматами, от которых Сергея невольно накрыли воспоминания… Бабушка, баба Зина, и детство. Баба Зина жила далеко, в настоящей деревне, в доме с русской печкой. Сергей был у неё всего раза три, может, четыре, ещё совсем ребёнком. Но вот запах шанежек и топлёного молока на завтрак помнил до сих пор. Да, пара шанежек, стакан топлёного молока на завтрак, и весь день свободен — река, лес, солнце. В детстве всегда светит солнце, и никаких забот и никаких проблем, почему же сейчас все наоборот, когда одно поменялось на другое, а главное — зачем?!
— Отдай мне, пожалуйста, отдай.
Тихий голос Лины возвращал Сергея в реальный мир. Одной рукой она легонько гладила Сергея по плечу, а другой пыталась забрать из его рук кружку с чаем. Он так и не сделал ни одного глотка. Но возвращение в реальный мир было неполным, от воспоминаний остались ватрушки на столе и топлёное молоко, то самое топлёное молоко, на поверхности которого плавает самое вкусное, что есть на этой грешной земле, — пенка, кремовая сливочная пенка! Сергей с трудом разжал пальцы, кружка с чаем переместилась в раковину, Лина села за стол, Сергей поднял глаза и наконец-то их взгляды встретились.
Сергей посмотрел в её глаза и сразу отвёл взгляд. Глаза были… обычные, серые на обычном лице молодой, симпатичной женщины, но вот взгляд, которым эти глаза смотрели на Сергея, был неправильным. Нельзя на него так смотреть, раньше можно было когда-то, а сейчас нет. Не может женщина смотреть на мужчину, который потерял всё, который лох, лузер и полнейший неудачник, не может она на него смотреть как на… А как на кого? Лина смотрела на него как-то очень уважительно, как будто он сделал что-то большое и важное. Сергея это смутило и он отвёл взгляд.
Неловкость снял Петрович, голос его стал вдруг каким-то официальным.
— Сергей, —начал он, — ты приехал в оздоровительное учреждение курортно-санаторного типа, это если выражаться в современных терминах. Соответственно, тебе предоставляется право отдохнуть либо отдохнуть и поправить своё здоровье. Выбор за тобой. По первому варианту ты пробудешь здесь семь дней, отоспишься, отъешься, наберёшься сил и вернёшься домой, где через несколько дней всё вернётся на круги своя. По второму варианту я и Лина будем тебя лечить от тех болезненных состояний, в которых ты находишься последние месяцы и сам, наверно, понимаешь, что долго ты в них не протянешь. Если хорошо постараешься, а мы поможем, через семь дней ты вернёшься домой и сможешь решить большинство своих проблем, в каком-то смысле даже начать новую жизнь.
— Сергей… Сергей, — Лина звала, и пришлось поднять свои глаза и посмотреть в её. — Сергей, тебе сейчас надо сделать выбор — первый вариант или второй?
Интонация голоса менялась, когда она произносила «первый вариант или второй?». «Первый» она сказала равнодушно, а «второй» с ударением и какой-то теплотой, давая понять, что ей второй нравится больше и надо бы выбрать именно его.
Сергей криво усмехнулся: «Матрица», ей-богу. Петрович — Морфиус, Лина — Тринити, а он типа Нео. Две пилюли: либо всё как всегда, но конец близок, либо всё изменится, но непонятно как. Выбирай, но осторожно, но выбирай, ибо третьего не дано. Ладно, спасителей человечества оставим, а в спасителя себя любимого сыграть, может, попробовать?
— В чем подвох? — спросил Сергей, поднимая взгляд на Петровича.
— Будет немного больно, — ответила Лина тихим голосом. — Пару процедур всего, но я помогу тебе.
— Не немного больно, а больно, — вмешался Петрович. — Состояние твоё, прямо скажем, близко к критическому, нужна интенсивная терапия. Поэтому легко не будет, но в любой момент ты сможешь от лечения отказаться. Так что советую попробовать, Лина тебя поддержит, она специально для этого приехала.
Ну вот, надавили на совесть: девушка всю ночь ехала откуда-то, а если я откажусь от их лечения, то получится, что она этот путь проделала зря. Поедет она обратно и будет всю дорогу думать, что Сергей козёл. И взгляд её будет не такой восторженный, а презрительный, брезгливый.
— Это всё? — спросил Сергей, его беспокоил ещё вопрос цены: в санаториях все лечебные процедуры платные, кроме какой-нибудь ерунды вроде разового массажа левой пятки. Но задавать вопрос при женщине постеснялся.
— Это всё, — сказал Петрович и добавил: — На цену проживания не влияет.
— Ладно! — сказал Сергей. — Давайте попробуем с лечением.
А про себя подумал: наверно, опыты какие-нибудь на людях проводят. Да и ладно, загнусь так загнусь, прав ведь Петрович, сколько я ещё в таком режиме продержусь, особенно когда деньги совсем закончатся? Или из окна выпрыгну или с ума сойду, неизвестно, что лучше. А так, может, пользу науке принесу…
— Можно ещё вопрос? — и не дожидаясь ответа, Сергей, ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил: — Почему всегда два варианта? Почему всегда или-или?
— А тебе сколько бы хотелось? — вопросом на вопрос ответил Петрович.
— Ну хотя бы три. Как там у богатырей было... Направо пойдёшь, налево и прямо можно было…
Петрович с Линой переглянулись, и Петрович, повернувшись к Сергею всем корпусом, очень серьёзно сказал:
— До третьего варианта, Сергей, дожить надо. Пока тебе двух достаточно, и поверь, большинству людей и два слишком много…
Сергей на это ничего не ответил.
— Ну и хорошо, вечером начнём. И давай это… сразу Сергея на диету, — возвращаясь к своей обычной полушутливой манере разговаривать, сказал Петрович. — А ты чего примчалась в такую рань? — спросил он, обращаясь к Лине.
— Ну а как? Дмитревна позвонила, говорит: бросай всё, тут клиента твоего привезли, еле живой. А я у мамы гостила, да только нагостилась быстро. С отчимом, сам знаешь, какая «любовь» у нас, а тут праздники на носу, он на горькую подсел, и понеслось… В общем, сбежала я оттуда с радостью, да и повод вот достойный. Спасибо Сергею, что приехал… А теперь, мужчины, не дайте с голоду помереть, кушайте.
И действительно, всё стыло. Ели почти молча. Лина была хозяйкой стола:, подкладывала, подливала, опустевшую посуду убирала и всё как-то незаметно, ещё и сама успевала поесть. Сергей на неё глаз не поднимал, но следил за её руками — руки ему нравились, даже не столько сами руки, сколько их движения, плавные, лёгкие и тихие. Тарелки на стол ставились бесшумно, ножи, ложки тоже не издавали ни звука.
— Ну спасибо, хозяйка, накормила на славу! — сказал, вставая из-за стола, Петрович и Сергею показалось слегка поклонился Лине. — Сергея спать, а я пойду, поработаю. Ты к Дмитревне загляни, пусть приготовит что надо.
И обращаясь к Сергею, добавил:
— Ты отдыхай, набирайся сил — понадобятся. Лина о тебе позаботится. И ещё, если пойдёшь гулять и кого-то встретишь из отдыхающих, помни, что у нас не принято навязывать свое общение другим людям, они тут разные бывают и по разным причинам.
Петрович ушёл, прихватив корзинку, а Сергей опять почувствовал себя неловко, оставшись с Линой вдвоём. Он сидел молча и крутил в руках пустую кружку из-под топлёного молока, к стенке кружки прилипла пенка. Будь Сергей один, он не задумываясь подцепил бы её пальцем и отправил в рот, но при постороннем человеке надо было себя вести прилично и пальцы не облизывать. Лина долго рассиживаться не дала, подошла к нему сзади, положила руки на плечи и прошептала в ухо:
— Серёж, молодец, что согласился. Ты очень сильный, я это вижу, но сейчас иди отдохни, а мне тут прибраться надо, хорошо?
— Конечно, — ответил Сергей вставая. — И спасибо, всё было очень вкусно. Помолчал немного и добавил: — Спасибо…
И это второе «спасибо» относилось не к еде.
Лина уже стояла у раковины, перебирая посуду. В ответ она лишь кивнула головой, от чего по её волнистым волосам пробежала ещё одна волна. Подвижная волна по неподвижным волнам. Почему-то вспомнилось латинское «nobilis in nobile» — подвижное в подвижном, но это у латинян без вариантов, а у нас по-разному может быть…
Сергей прошёл в комнату. Меховая накидка на лежанке была аккуратно заправлена, Сергей лег на неё сверху, не раздеваясь, и только сейчас ощутил, как он объелся! Миска ячневой каши с топлёным маслом, шаньга с картошкой и грибами, ватрушка с творогом, мисочка творожного сыра с зеленью, кружка топлёного молока и стакан травяного чая. Ничего себе завтрак, куда столько влезло-то? Хорошая у них диета! Лежать было приятно, спокойно и очень лениво. Глаза закрывались сами собой.
Сергею ещё подумалось, что сказанное Петровичем «накормила от души» — странная фраза по отношению к взрослым, ведь в наше время кормят только детей. Все остальные едят сами, им в лучшем случае, как с гостями, например, ставят блюда на стол, а дальше, что есть и пить, сколько и в какой последовательности, каждый решает сам. Исключение только у мамы, та и взрослого сына пытается всегда накормить, предлагая то и это, и ещё вон того пирога последних пять кусочков. Но она тоже предлагает, а Лина Сергею и Петровичу не предлагала, а просто накладывала и наливала. Почему она Петровичу в кашу добавила сливочное масло и размешала, а ему — топлёное и куском, который плавился, превращаясь в красивые ярко-жёлтые лужицы? Петровичу сделала бутерброд с дыроватым сыром, а Сергею дала сыр мягкий? Получается, что она действительно кормила. Кормила-кормила и накормила. Какую-то боль ещё обещали, Нео недоделанный, ну да ладно, как-нибудь прорвёмся. На этом Сергей уснул второй раз за это утро.
Проснулся Сергей как-то враз. Открыл глаза, и сна как не бывало. В доме он был один, это он сразу понял, хоть и не понял, как он это понял. Лежать час-другой и тупо глядеть в потолок, как он делал обычно после сна, не хотелось. Хотелось какого-то движения, и это было необычно. Сергей встал, поправил смятую меховушку и подушку. В прихожей достал из куртки мобильник, посмотрел время — половина первого и полное отсутствие сети. Это открытие его обрадовало: никто из того мира не может протянуть свои слова и буквы сюда, в этот домик в лесу, и испортить ему настроение. Он тоже никому не может позвонить, но ему звонить некуда, родных он предупредил, что неделю его, как обычно в майские праздники, не будет. Так что телефон ему нужен только в качестве часов. Последнее время телефон Сергея был «канализейшен тьуб», кроме неприятностей ничего эта труба не производила, а тут она — раз, и перекрылась. Ну и хорошо!
После сна по привычке Сергей почистил зубы, умылся и вдруг задержался, разглядывая своё лицо в зеркало. Да, сдал он за этот год, заметно сдал. Морщин прибавилось изрядно, голубые и обычно весёлые глаза выцвели, стали какими-то невыразительными, как у старика. Постричься бы не мешало. Странно, подумал Сергей, вроде кайлом на каторге не махал, ел, спал, а выгляжу, как будто только из шахты.
Зашёл на кухню, увидел записку на столе, прижатую за уголок термосом: «Выпей два стакана (ты сможешь) и погуляй. Далеко не ходи. Лина». Почерк как, у первоклассницы-отличницы, ровный со всеми положенными завитками. Ну что делать,  пить и правда хотелось. Сергей налил стакан, настой был очень тёмный, почти чёрный, и сделал глоток. От неожиданности чуть не выронил стакан — чай был горький, даже немного едкий. Вот это да! Сергей кинулся к раковине, чтоб запить, но возле раковины заметил вторую записку, тем же почерком, будь он неладен, было выведено: «Не запивай, выпей два стакана залпом, Лина».
А если я эти два стакана в унитаз вылью, кто-то узнает? Экологи какие-нибудь, возможно, узнают, в новостях показывать будут пятно мёртвого леса в уральской тайге. Так размышлял Сергей, доставая второй стакан из шкафа и наливая в него горькой жидкости из термоса. Рука явно скупилась и во втором стакане жидкости оказалось меньше, чем в первом, хотя из первого он уже сделал добрый глоток. Поразмышлял, добавить или нет, но решил не жадничать. Вдруг эта жидкость настолько же редкая, насколько и едкая, и может быть, тоже нужна какому-нибудь хорошему человеку, жизнь которого, не в пример его, Сергеевой, важна для всего человечества. Но, с другой стороны, люди пьют водку стаканами и ничего, да и у Сергея был опыт в молодости, когда он разведённый спирт по ошибке вместо воды запил спиртом чистым. Ничего, выжил, в обнимку с унитазом просидел пару часов, зато после того случая больше спиртом не баловался никогда.
Сергей собрался с духом, взял в руки по стакану, выдохнул, как заправский алкаш, и выхлестал оба стакана залпом один за другим. На удивление, напиток проскочил в живот достаточно легко. Наверно, рецепторы были уже оглушены первым глотком и на остальное реагировали вяло. Посидев пару минут, Сергей догадался прополоскать рот с зубной пастой, стало легче.
Что там дальше по программе? Прогулка. Сергей посмотрел в окно, небо вроде прояснило, солнечно. Ну, значит, пойду погуляю, осмотрюсь, что тут за курорт с санаторием. Надев свитер, куртку и кроссовки, Сергей вышел на крыльцо, осмотрелся. Слева терраса с деревянными креслами, на кресла падал солнечный свет, прямо ступени — это знакомо. А вот всё, что вокруг, было в новинку: вокруг был очень редкий лес из берёз и сосен, между деревьями была проложена дорога из двух полосок, выложенных серым камнем. Дорога была очень извилистая и в своих изгибах почти касалась нескольких домиков, на крыльце одного из них сейчас стоял Сергей. Домики были все деревянные, почти одной формы и размеров, наверно, и предназначение у них было похожее. Рассмотреть их хорошо не представлялось возможности, расстояния между домиками были метров по сто, и даже редкие деревья мешали рассмотреть детали. Хорошо тут было: с одной стороны, уединённо, а с другой — не лес дремучий, люди рядом, ну должны быть во всяком случае.
Но пока этих людей не было видно и не было слышно. Сергей решил посидеть на террасе, немного подвинул кресло, осторожно присел, ожидая ощутить холод дерева, но кресло было тёплым, солнце сразу и ощутимо стало нагревать джинсы и куртку, тепло прильнуло к щекам — всё-таки май, хоть и уральский. Сырой, холодный, ветреный, но все-таки май.
Сергей сидел и впитывал в себя тепло, вспомнилось детство. Он последнее время стал часто вспоминать своё детство, пожалуй, что в его сознании это было единственное место, где он мог отдохнуть от мрачных мыслей. В детстве тоже были и обиды, разочарования и страхи, но было и старое кресло на балконе, и именно в начале мая в солнечный день, придя со школы, можно было в одной рубашке залезть в него с книжкой и сидеть там часами, напитываясь первыми по-настоящему тёплыми лучами. А на следующий день красоваться в школе с красным, обгоревшим на солнце носом.
Сидеть на солнышке было хорошо, вот просто сидеть, греться и ни о чём не думать. Хоть совсем не думать, конечно же, не получалось: в голову лезли мысли про его заботы и проблемы, но он уехал от них далеко и в общем-то даже неизвестно куда, и острота этих мыслей снизилась, вроде как в голове освободился маленький кусочек пространства, в котором все было не так уж плохо. Пока во всяком случае. Впервые за последние месяцы его «я» могло выбирать, где ему находиться. Гулять, сидя на солнышке в лесу, было приятнее.
Голос был женский, хриплый и какой-то требовательно-равнодушный, а интонация вопросительная и утвердительная одновременно.
— Греешься?!
Голос был неприятным и манера говорить тоже. Сергей не стал отвечать и вообще как-то реагировать, даже глаз не открыл.
— Но ты молодцом сегодня, — опять произнёс голос.
Сергей молчал, надеясь, что обладательница этого хриплого голоса отстанет от него. Но она не собиралась отступать:
— Скучно тут, поговорить не с кем, вот, смотрю, человек новый, первый раз, наверно, в догадках теряется, что тут да как? А я тут всё знаю и рассказать могу… — голос взял паузу.
Сергей вздохнул и спросил:
 — А что взамен?
— О, наш человек! — ответил голос, заметно оживившись. — Вчера его чуть ли не на руках несли, а сегодня уже торгуется. Значит, жить будешь… В отличие от меня.
Сергей открыл глаза: на нижней ступеньке крыльца стояла натуральная лекса, смотрела куда-то в лес. Лекса была из тех лекс, которые короткостриженые. Стандартная, чёрная лекса. Единственно, чем эта отличалась от представительниц своего племени, так только желтоватым цветом кожи, и желтизна эта была явно не от хорошей жизни. Сергей знал человека, который вот также пожелтел, месяца четыре всего потом прожил, потому что рак.
Лексами Сергей называл тот вид деловых женщин, которые были настолько деловые, что уже и женщинами-то не были. И независимо от размеров своего дохода ездить предпочитали исключительно на «Лексусах». Обычно этот подвид бизнесменшей водился в рекламном, выставочном, дополнительнообразовательном и других бизнесах, где клиента надо было развести исключительно словами, продать какую-нибудь сомнительную  услугу, ценность которой варьировалась в огромных пределах и пределы задавались исключительно толщиной кошелька клиента.
По бизнесу Сергею нередко доводилось общаться с лексами, и он их не любил. Не за нахрапистую и хищническую манеру вести дела, не за жадность, необязательность и бесстыдное враньё направо и налево, а за другое. За то, что эти существа, родившись женщинами, — женщинами не являлись, хоть многое пытались делать, как женщины. Например, много времени проводили в салонах красоты, но не носили женских причёсок. Если только не считать боксёрский «ёжик» женской причёской. Любые деньги спускали на шопинг, но не носили красивой одежды. Косметикой пользовались не для украшения себя, а для устрашения клиентов, ну и вискарик с тонкой сигареткой, как без этого? Одним словом базарка-торговная, на более высокой социальной ступеньке.
Сергей почувствовал себя неуютно, общаться ни с кем не хотелось, а с лексой и подавно, но разговор уже завязался, Сергей ещё попытался отъехать, пробормотав, что собеседник из него неважный, но понимал, что от лексы уже не избавиться, такая у них порода, хоть плюй в глаза — все божья роса.
— Сергей, — представился Сергей.
Лекса сразу двинулась по лестнице, поднималась она медленно, и только усевшись в свободное кресло, представилась:
— Наталья. Можно без отчества, тут обычно все по-простому.
Сергей молчал, Наталья тоже. Сидела, щурилась от яркого солнца и смотрела в лес. Одета она была в чёрные спортивные брюки, чёрные кроссовки, чёрную куртку, на голове топорщился ёжик чёрных, крашеных, с седыми корнями волос.
Минуты две сидели молча, потом Наталья сказала:
— Петрович-то расстарался для тебя — облака разогнал, можно погреться пару часов. Шороху ты тут навёл, Сергей. Давно такого не видела.
Сергею стало интересно, что за шорох он тут навёл и при этом сам его не заметил, но спрашивать впрямую было неловко, поэтому он спросил:
— А вы… то есть ты давно здесь?
— Два года. Я не всегда тут. Приезжаю два раза в год, весной и осенью. Живу, пока не полегчает, потом домой. Работа на мне, не бросишь. Да и тут полечиться недёшево.
Наталья говорила спокойно, короткими предложениями, между которыми вставляла заметные паузы.
Странно, подумал Сергей, ему ценник показался весьма демократичным. Он ещё раз посмотрел на лексу: нет, бедной она не выглядела. Деньги у неё были, у лекс деньги всегда есть, но ныть, что работают в ноль и задаром и живут впроголодь, они будут и на дубайских золотых развалах, скупая украшения килограммами. Но, как говорится, у кого щи жидкие, а кого брюлики мелкие, всё относительно.
Но её финансовые проблемы Сергею были безразличны, своих было выше крыши, и он спросил:
— А что за шорох тут был? Я ничего не заметил, наоборот, тишина, всё спокойно.
— Ну так спал ты, это обычное дело: поят сонным отваром, вот и спишь первые сутки, как младенец. Вторые на унитазе просидишь.
— В каком смысле?
— В прямом. Горький настой пил?
— Пил.
— Ну вот, как выпил, час отсчитывай, это если стакан, а если два, то минут тридцать-сорок и на горшок, — Наталья говорила вполне серьёзно и без малейшего стеснения. — Ты ещё не понял, куда попал? Это, Серёжа, чистилище! Но ты не бойся, я этого зелья уже цистерну, наверно, выпила…
Фамильярное «Серёжа» и «чистилище» царапнуло что-то в душе Сергея, и, чтобы сменить туалетную тему, он опять спросил, что она имела в виду под шорохом, который он тут якобы навёл.
— Ну тебя Петрович привёз и чуть-ли не на руках в дом заносил. Я из окна видела. Вон, кстати, мой домик, будет скучно — заходи в гости, — Наталья показала на ближайший домик, окно его действительно было видно. — Через час Дмитриевна к тебе заходила, потом вот тут сидела с Петровичем, ждали, час, наверно, ждали. А ждали они Сильвестра.
Имя Сильвестр она произнесла как-то очень серьёзно, видимо, важный это был человек.
— Потом уже втроём к тебе зашли, минут десять у тебя были, потом опять тут долго сидели, совещались. Дмитриевна даже с ужином опоздала. А под утро Линка примчалась, машина грязная по самую крышу, издалека, видимо, приехала, и к тебе сразу. Хотя у неё свой домик здесь есть. Я ничего подобного тут ни разу не видела. Дмитриевна у себя обычно человека смотрит, а Сильвестр… Так тот сюда почти не заходит, в крайних случаях только. Вот и я пришла на тебя посмотреть. Кто ты такой и что в тебе особенного?
— И что во мне особенного? — просил Сергей, детективы он не любил, сколько ни пробовал в детстве читать про Мегре или славных советских разведчиков, обводящих вокруг пальца подлых американских разведчиков, — интересного в этом не находил ничего, все интриги придуманы, а ситуации из пальца высосаны. И тут ещё эта скучающая лекса, изображающая из себя Штирлица в ю… вернее, в кроссовках.
— Не знаю… — Наталья неопределенно пожала плечами. — Смерть у тебя за спиной стоит, это понятно, так тут у всех так… Ууу, мне пора.
Наталья быстро встала и двинулась с террасы. Спускаясь по ступеням, снова пригласила, не останавливаясь:
— Ты заходи, если скучно будет, у меня кофе хороший есть.
Ага, три раза, подумал Сергей, у тебя то чистилище, то смерть за спиной. Если захочется ужастиков, я лучше в кино схожу или новости по телевизору посмотрю.
Лекса меж тем, скатившись с лестницы, свернула налево, а справа к крыльцу подходила Лина. Видно, Наталья с Линой встречаться не хотела, но сбежать незаметно ей не удалось.
— Здравствуйте, Наталья Викторовна, — громко сказала Лина.
Лексе пришлось остановиться и повернуться, лицо её растянулось в нарочито притворной улыбке, и ещё более хриплым, чем обычно, голосом она ответила:
— И тебе не хворать, Ангелина. Ты прости, я к себе спешу, лекарство пора пить, режим.
— Конечно-конечно, идите, Наталья Викторовна, режим нарушать нехорошо.
Последняя фраза относилась явно не к лекарству.
Сергей с террасы прекрасно видел стоящих друг напротив друга женщин. Наталья невысокая, вся в чёрном, коротко стриженная, с нездоровым цветом кожи, недобрым взглядом и фальшивой улыбкой. Лина, которая переоделась, на ней было тёмно-зелёное платье с длинной юбкой, в тон ей короткая, приталенная душегрейка без рукавов, отороченная светлым мехом, волосы заплетены в недлинную, но объёмную косу. Контраст был очень велик. Сергею даже показалось, что они принадлежат к разным видам живых существ, так непохожи они были друг на друга. На какой-то миг даже показалось, что это какие-то противоположные и даже противоборствующие стихии.
Лина поднялась по лестнице, посмотрела на кресло, в котором совсем недавно сидела Наталья, и садиться в него не стала. Подошла к ограждению террасы и, опершись на деревянный брус, внимательно посмотрела на Сергея.
— Как себя чувствуешь, Сергей?
Сергей неопределённо пожал плечами, но из вежливости ответил:
— Спасибо, лучше чем вчера. Хотя Наталья, — Сергей кивнул в сторону домика своей непрошенной гостьи, — сказала, что будут проблемы с животом, это правда?
— Правда, но это не проблемы. Отвар полыни и ещё десятка разных трав нужен, чтобы кишечник тебе быстро почистить, можно это потихоньку делать, незаметно, но у нас с тобой очень мало времени, всего семь дней, даже уже шесть, поэтому и средства приходится применять сильные.
— Почему мало времени? Я же могу ещё сюда приехать, летом тут, наверно, хорошо… Да и зимой.
Взгляд Лины вдруг стал каким-то задумчиво-печальным, помолчав, она медленно, выделяя паузы, проговорила:
— Сергей, чтобы попасть сюда второй раз, ты сейчас должен очень сильно постараться, именно в эти шесть дней. Мы даём человеку только один шанс. Мне предоставили такой шанс двенадцать лет назад, когда-то его дали Петровичу и ещё многим людям. Кто-то им воспользовался, таких, правда, немного, большинство же — нет. Сергей, я очень надеюсь, что ты справишься, нам бы всем хотелось, чтобы именно ты приехал сюда летом, зимой или когда тебе только захочется.
За небольшое время вопросов родилось больше, чем ответов: кто такие «мы», почему именно я, что за шанс такой одноразовый? Но тело, как сказал поэт: «Простое тело, но с горячей кровью», ответы на эти вопросы не интересовали, а как-то резко и настойчиво заинтересовало совсем другое.
Сергей смущённо извинился и пулей устремился в дом, не разуваясь, проскочил в туалет и засел там надолго.
Буйство в животе улеглось часа через два. Сергей был слаб, бледен и стал легче — в плане давления своим физическим телом на земную поверхность. Лина заходила пару раз, принесла кувшин с клюквенным морсом. Один раз немного покормила пустым варёным рисом, тактично снова ушла.
Был ранний вечер, весеннее пасмурное небо давало мало света, но включать свет Сергею было лень. Он лежал на тёплой лежанке и, вспоминая разговор с Линой, думал, что вряд ли сможет сюда вернуться, ни летом, ни тем более зимой. Потому что если дальше так пойдёт, он отсюда вообще не уедет. Изойдёт весь на нет. Похоронят тихонько немногое оставшееся в лесу, и будет он лежать в могиле неизвестного пациента неизвестного санаторно-курортного заведения. Лина с Петровичем будут раз в год приходить, Лина будет плакать, а Петрович хотя бы не будет лыбиться, а будет стыдливо отводить глазки. И Наталья тоже будет приходить, почаще, наверно, раза два в год, весной и осенью, и будет хрипло назидать жёлтыми губами: говорила я тебе, здесь чистилище… чистилище!!!
Все эти жалостливо-мрачные мысли протекали через сознание Сергея как-то сами, как речные берега мимо лодки. А внимание было сосредоточено на животе — там было тихо. Тихо, пусто и легко.
Незаметно для себя Сергей уснул.
Разбудил его Петрович, постучал в дверь, не дожидаясь ответа, вошёл, шумно и долго возился в прихожей, раздеваясь и разуваясь, затем вошёл в тёмную комнату. Щёлкнул выключателем, Сергею пришлось зажмуриться от яркого света, и проговорил с обычной иронией.
— Хватит спать, богатырь! Встань! Ждут тебя дела великия да подвиги славныя! Змея-Горыныча огнедышашего победить надобно. Короче — пошли в баню.
Сергей сел, потянулся, мотнул головой, чтобы прогнать сон. И вдруг, неожиданно для себя, заговорил каким-то высоким голосом:
— Петрович, какой я к черту богатырь? Проблем в жизни наворотил выше крыши, сбежал в лес, сижу тут на толчке, как мышь под веником. Какие дела? Какие подвиги?
— О, заговорил! — всё так же бодро ответил Петрович. — Заговорил! Вчера слова из тебя не выдавить было, и утром молчал, в кружку вцепился, думал, не ровён час раздавишь её, бедную. А сейчас слова полезли, а что это значит?
— Что? — уже спокойнее спросил Сергей.
— Это значит, что лучше тебе стало, силы возвращаются. Я тебе вчера в машине говорил, что тут не курорт морской, а тебе лучше станет уже завтра. Вот и становится.
Сергей не очень понял, что именно Петрович имел в виду, и вот так согласиться, что просидеть несколько часов на унитазе — это признак улучшения, он не мог. Но, с другой стороны, его не трясло от холода, кормят вкусно, он выспался, сейчас в баньку пойдёт, чем плохо? Сергей неопределённо пожал плечами.
Петрович, видя неопределённую реакцию, присел на край кровати.
— Ты собирайся, собирайся, а я тебе пока кое-что растолкую. Ты ведь у нас человек образованный, в школе учился, институт вроде технический закончил?
— Технический, — подтвердил Сергей.
— Ну, значит, понять нетрудно будет. Решал ведь задачки про то, как в бассейн из одной трубы втекает, а из другой вытекает?
— Решал, — ответил Сергей натягивая свитер.
— Ну вот представь, что ты — такой же бассейн, а жидкость, которая там втекает-вытекает, — это твоя жизненная сила. Разумно следить, чтобы вытекало не больше, чем втекает, и при этом в бассейне было сколько-то воды, это запас на всякие аварийные случаи. Но следить за этими вещами тебя, впрочем, как и любых других людей не научили, ты и не следил. Уровень воды стал потихоньку понижаться, втекало меньше, а вытекало всё больше и больше. И в какой-то момент тебе понадобилось больше сил зачерпнуть, чтобы справиться с чем-нибудь нехорошим, а воды-то уже нет. И тогда всё рухнуло в один миг. Помнишь закон нарастания энтропии?
— Помню. К любой системе надо прикладывать энергию, иначе она разваливается.
— Ну вот, жизнь твоя — это тоже система, и к ней тоже надо прикладывать энергию, жизненную. А у тебя её не стало, и система превратилась в хаос. Бассейн твой стало заваливать всяким жизненным мусором, обломками твоего же мира. А ты стоишь на дне этого бассейна и не знаешь, что делать, а если даже и узнаешь — всё равно сделать ничего не сможешь, потому как у тебя сил нет. Понятно?
— Понятно…
Сергей вдруг отчётливо представил себя на дне какой-то ямы с бетонными серыми стенками и по горло в холодной, грязной и липкой жиже, которая медленно, но неуклонно прибывает и прибывает, надо выплывать, а тело ватное, как в кошмарном сне, и не слушается. Ему опять стало нехорошо. Опять по жилам потёк холодный озноб, сознание опять стало погружаться в тоску и безысходность. Что он там про огнедышащего змея говорил? Зачем с ним биться? С ним бы, тёпленьким, обняться сейчас неплохо и погреться, полезная же может быть гадина.
— Серёжа!!! Сергей!!! — Петрович тряс Сергея за плечо. — Всё, вставай, пошли в баню. Знаешь, какая тебя баня ждёт, ух, какая! Ты в такой ещё не бывал, у меня всем баням баня. Только три условия: терпеть, не убегать и не ругаться.
— Напугал ежа голым задом, — подумал про себя Сергей, вставая и направляясь в прихожую. Движение и болтовня Петровича немного отвлекли его от мрачных образов.
Сергей был городской житель, но в пригороде, в двух остановках на электричке, жила тётка, отцова сестра. Жила в своём доме, с работящим мужем, двумя сыновьями-погодками, почти ровесниками Сергея. Тётя Римма и дядя Рома работали на местном заводе и держали немалое хозяйство. Были у них корова, кролики и поросята, злобная овчарка Дик и несколько кошек. Банька тоже была. Сергею этот дом в детстве был как второй родной, особенно летом. Летом он там пропадал неделями. С братьями гонял на великах, ловил карасей на пруду, спали иногда на сеновале. Знал, как сено в стога мечут и как картошку окучивают. Знал, и как воду из колодца носят на коромысле, и как баню топят. В бане с братьями обязательно соревнования устраивали, поддавали на каменку, пока уши в трубочку не свернутся, и сидели, терпели жуткий жар, а кто выскакивал из парилки первый, тот, понятно дело, — слабак, нытик и девчонка.
Поэтому бани Сергей не боялся, кому угодно форы мог дать.
Меж тем они с Петровичем оделись, вышли на улицу, в лесу уже было темно. В просветах небо ещё серело, осторожно шумело вершинами сосен, но внизу было темно и тихо. На деревьях вдоль извилистой тропинки редко висели и неярко светили привязанные к нижним веткам или сучкам гирлянды фонариков. Выложенная серым камнем двухрядная тропинка казалась призрачной дорожкой в таинственной и тёмное неведомое.
Банька оказалась совсем рядом, молча дошли минут за пять. Баня была огромных размеров, обычных деревенских бань в ней бы уместилось с десяток. Рубленая из цельных толстых брёвен, снаружи она была похожа на терема из старых рисованных мультиков по русским сказкам.
Но у самой бани Петрович потянул Сергея в сторону с тропинки.
— Давай, богатырь, мы, прежде чем с Горынычем биться, силушку твою богатырскую испытаем.
В темноте они вышли на прогалину, Петрович щёлкнул каким-то выключателем, вспыхнула пара ярких ламп, заставив Сергея зажмуриться. Они были на спортивной площадке, уставленной диковинными снарядами, причём снаряды эти были сплошь из дерева, некоторые на фоне тёмного леса выглядели жутковато. Петрович подвел Сергея к какой-то длинной рогатине, поднял раздвоенный конец её до уровня плеч и кивком пригласил Сергея встать, засунув шею в расщеп. Сергей повиновался, рогатина вполне удобно легла на плечи, руками взялся за концы, они были гладкими, как отполированными, приятными на ощупь.
— Сейчас я буду камешки подвешивать, — сказал Петрович, — ты просто стой и держи, станет тяжело, скажешь.
— Ладно, — пожал плечами Сергей.
— Помнишь, как в сказке про Ивана крестьянского сына, когда первый раз ударило Чудо-юдо, по колени ушёл Иван в сыру землю.
С этими словами Петрович чего-то там сделал у Сергея за спиной, и рогатина, ещё мгновение назад почти ничего не весившая, вдруг так придавила Сергея, что от неожиданности он даже покачнулся.
— Стоишь? — спросил Петрович. — Ещё один выдержишь?
— Выдержу, — ответил Сергей и попытался встать покрепче, немного расставив ноги.
— Ну и молодец. А когда второй раз ударило Чудо-юдо, ушёл Иван в землю по пояс…
Рогатина снова потяжелела и немного прогнулась. На этот раз Сергею стало по-настоящему тяжело, камешки, казалось, были кило по сорок, не меньше, а может, и все пятьдесят.
— Стоишь? — опять спросил Петрович.
— Стою.
— Бог троицу любит. Сдюжишь?
— Да… наверно, — процедил сквозь зубы Сергей.
— А когда в третий раз ударило Чудо-юдо, вошёл Иван в землю по самые плечи.
Сергей не упал только потому, что рогатина не дала ему упасть ни вперёд, ни назад или завалиться на бок. Перед глазами появился Петрович, внимательно посмотрел на Сергея и снова исчез, начал отцеплять камни. Когда последний камень упал на землю, Сергею показалось, что если он оттолкнётся ногами от земли, то может улететь в небо.
— Молодец, богатырь! — похвалил Петрович, выключая свет и увлекая Сергея к бане. — Думал, ты третий камень не сдюжишь.
— А сколько эти камни весят? — полюбопытствовал Сергей.
— Да кто ж их взвешивал-то? Камни они и есть камни. Это штангистам надо в килограммах, чтоб друг перед другом хвастаться, а у тебя тут соревнование другое: ты, мил-человек, тут только сам с собою соревнуешься. Три камня ты взял, это не мало, но и не много. Если к концу отдыха пяток удержишь — вот будет хорошо.
Из-за любимого полушутливого тона Петровича Сергей не понял, про пять камней это он пошутил или всерьёз? Если потренироваться, наверно, четыре удержать можно, но пять…
Поднявшись на высокое крыльцо, через массивную дверь Сергей с Петровичем зашли в баню. Баня была добротная, правильная, и дух стоял, не описать — здоровый дух! Разделись в прихожей — не тесной, но и не огромной. Петрович выдал Сергею банный набор — полотенце, простыню, войлочную шапку и что-то типа шорт на завязках из плотной льняной ткани.
Из прихожей вышли в комнату отдыха с деревянными лавками и столом. На столе стоял самовар, похоже по лёгкому запаху дымка, что настоящий, на шишках. Рядом стояли миски и тарелки с какой-то снедью, заботливо накрытые вышитыми салфетками. Пахло соблазнительно. Но Петрович почревоугодничать не дал, сразу потянул в парилку, по пути разъясняя диспозицию: вот тут душ, тут туалет, там холодный бассейн, тут парилка сухая, там влажная. Парилок было две, и первой внимания удостоилась сухая, как сказал Петрович, чтоб согреться с дорожки.
Парилка была удивительная, Сергей таких ещё никогда не видел. От входа по трём стенам шли полкИ, всё какие-то закруглённые, в центре помещения было огороженное отверстие, и всё это прикрывалось низким сводчатым потолком.
— Располагайся, сейчас помаленьку поддавать начнём. Ты вообще как насчёт попариться?
— Нормально. — ответил Сергей. — Раньше любил это дело.
— А что потом? Неужели разлюбил?
— Да нет, не разлюбил. Времени как-то не стало, да и компании тоже.
— Ну, ничего, сейчас мы тебя отогреем. Ты ложись на полок и отдыхай пока.
С этими словами Петрович зачерпнул небольшим ковшом зеленоватой воды из ведёрка и вылил её в отверстие посередине парной. Где-то внизу ухнуло, потом зашипело и через несколько секунд горячий, невидимый, ароматный от настоя трав пар ворвался в парную, растекся по сводчатому потолку и равномерно заполнил собой весь объём.
Сергей лег на полок, и зажмурился от удовольствия. Господи, ну много ли надо для счастья? По коже забегали холодные мурашки, но век их был недолог.
— Ну как? — спросил Петрович.
Сергей вместо ответа показал поднятый вверх большой палец. Говорить не хотелось, хотелось впитать в себя это ароматное тепло, вдохнуть побольше и не выдыхать.
— Ну и славно, ты молчи, наедайся пока, силы пригодятся, а я пойду дровишек подкину. Водичка вот тут, поддавай, только осторожно, мы тут надолго сегодня, спешить некуда.
С этими словами Петрович вышел и Сергей остался один, а одному стало вообще хорошо. Мурашки ещё бегали островками по телу, но уже как-то нестрашно, уже они не могли, собравшись вместе, сотрясти тело знобливыми судорогами. В бане стояла полная тишина, только где-то внизу чуть слышно потрескивали раскалённые камни. На тёплом полке лежал человек и блаженно улыбался. Иногда он позёвывал, на какие-то минуты засыпал, просыпаясь, поворачивался со спины на бок или обратно и снова проваливался в блаженное небытие. В парилке было тепло, но всё же Сергей пару раз садился, бросал вниз ковшичек травяного настоя, вдыхал ароматы трав и слушал недовольное ворчание воды на раскалённых камнях.
Сколько времени прошло, Сергей сказать не взялся бы, но наконец физика взяла верх, ему стало жарко, захотелось охладиться, он даже подумал про холодный бассейн, но поразмыслив, всё-таки не рискнул. Вышел в комнату отдыха и увидел спящего на лавке Петровича, остановился в замешательстве. Но Петрович открыл глаза, сел на лавке, улыбнулся.
— Ну, богатырь, отогрелся? Думал, ты никогда не выйдешь, все сроки уж прошли…
— Какие сроки? — спросил Сергей.
— Ну как какие, мы ж с Горынычем биться пришли, а сами спим вповалку. Ты портки надень, скоро Лина придёт, не гоже богатырю перед девушкой срамиться.
Сергей оглянулся в поисках выданного ему банного комплекта, натянул шорты на завязках и спросил:
— А зачем Лина придёт? Тоже париться?
— Да нет, у неё другая задача, она тебе помогать будет… в битве. Ну а потом, как положено женщине, раны залечивать.
— Какие раны? — не понял, но насторожился Сергей. — Какая битва, какой Горыныч? Может, объясните уже, целый день со мной все загадками разговаривают, я себя уже идиотом чувствую!
— О! Опять заговорил! Значит, немного ожил. Ты только не кипятись. Всё узнаешь. Тебе волноваться не надо. Давай-ка вот лучше чайку испей, да перекуси немного. Немного.
Петрович привстал, начал не торопясь, даже как-то торжественно разливать чай в три чайные пары очень тонкого фарфора. На этот раз был самый обычный чёрный чай.
Не успели сделать и пары глотков, как тихонько стукнула входная дверь и в прихожей кто-то зашуршал одеждой, ещё через минуту в дверь постучали и Линин голос спросил разрешения войти. На что Петрович громко проговорил:
— Давай-давай, вплывай, лебёдушка!
В дверях появилась Лина, и опять Сергей увидел её, как в первый раз. С распущенными волосами, никаких украшений и косметики, в одной белой с вышивкой сорочке до пола, босая она походила на какую-то лесную фею. Если бы за ней следом вбежали какие-нибудь белки, зайцы, влетели белые голуби или даже ввалился медведь — Сергей бы нисколечко не удивился.
— Проходи-проходи, красна девица, заждались тебя, — нарочитым басом прогудел Петрович. — Испей с нами чайку заморского, да скажи, принесла ли ты камней огненных да воды каменной?
— Принесла и камней, и воды, а ещё дубину дубовую, которая веселье лишнее изгоняет и добрых молодцев на серьёзные дела налаживает, — в тон Петровичу сказала Лина.
Петрович фыркнул и уже серьезно проговорил:
— И то верно. Я пойду приготовлю стол, а вы через пару минут подходите, — встал и ушёл в конец коридора.
Лина присела напротив Сергея, взяла в руку чашку с чаем, хоть пить и не стала. Кажется, она волновалась, что-то хотела сказать, но не решалась. В комнате повисла неловкая пауза.
— Прорвёмся, — сам не понимая почему и зачем, произнес Сергей. — Пойдем на битву?
— В смысле… А, ну да, пора, — Лина поставила на стол чашку, порывисто встала. Взяла Сергея за руку и повела вслед за Петровичем.
Стол был похож на плоского, деревянного человека, с руками и ногами и даже головой, все части к «туловищу» крепились на шарнирах и могли поворачиваться. Этакий Буратино из-под катка. Сергея положили на этот стол на спину, лежать на твёрдом было так себе, но в общем терпимо.
Петрович стал какой-то очень задумчивый, ходил вокруг стола медленными кругами и внимательно разглядывал Сергея. Потом положил ладонь на его живот и слегка надавил, подержал с минуту, сказал «м-даа» и опять стал рассматривать. Лины не было видно, но Сергей чувствовал, что она совсем рядом.
— Огня, — скомандовал Петрович.
Сергей увидел, как рука Лины протянула Петровичу какой-то серый камень вытянутой формы. И её голос шепнул ему в ухо:
— Серёжа, расслабься и потерпи.
Петрович там временем взял камень и приложил его к запястью правой руки Сергея, рука инстинктивно дернулась, но Петрович перехватил её и удержал на месте. Камень был горячим, не так чтобы обжечься, но и долго такой в руке не удержишь. На это и оставалось надеяться Сергею, пока Петрович продавливал этим камнем каждый сантиметр Сергеева тела: сначала руки и шею, потом ноги и живот, наконец грудь. Иногда он останавливался, что-то опять разглядывал, потом снова принимался давить, в как-то точках проходил по нескольку раз.
Сначала Сергею было неприятно, в каких-то местах больно, но не сильно и в общем-то даже удалось успокоиться. Потом Сергея перевернули и все повторилось, но уже со стороны спины. Камни постепенно остывали и менялись на новые, горячие, руки у Петровича, видимо, были привычны.
К концу процедуры Сергей уже совсем успокоился и даже как-то повеселел, вспоминая про обещанную боль, внутренне он готовился к более суровым испытаниям.
— Молодец, — сказал Петрович. — Где густо, мы поняли, теперь давай поищем, где пусто. Лина, давай лёд.
И вся процедура повторилась, но теперь вместо горячего камня Сергея прощупывали куском льда. Вот тут Сергею пришлось напрячь свои силы и стараться не отдергиваться от холодной и твёрдой воды каменной. Лина шёпотом уговаривала расслабиться, но как тут расслабишься, когда тело то дёргается, то сжимается и по коже стекают противные, холодные струйки.
— Будешь дергаться — привяжу! — голос Петровича был серьёзен как никогда.
Сергей понял, что к этому пыточному столу привязать его очень даже легко, и на какой-то миг его охватила паника. Сергей с детства не переносил связанных рук. В детстве был такой случай: боролись понарошку с отцом на полу и, чтобы помягче было, постелили ватное одеяло. Когда отцу надоело баловаться, а маленький перевозбуждённый Серёжка всё никак не мог угомониться, то отец просто завернул его в это одеяло: мол, полежи, успокойся. И вот тут Серёжа испугался, не просто испугался, а его охватил какой-то животный ужас от того, что он не мог пошевелить руками. Серёжа заорал так, что потом неделю разговаривать мог только шёпотом.
От спрыгивания со стола его удержало только присутствие Лины, которая заботливо стирала холодную воду мягким и тёплым полотенцем и постоянно шептала и иногда тихонько напевала что-то успокаивающее.
Но рано или поздно всё заканчивается, и пытка холодом тоже завершилась. Сергей воспрял духом и сделал попытку слезть с пыточного стола, но Петрович удержал его:
— Лежи-лежи, богатырь, это только присказка была, сейчас сказка начнётся.
— Какая сказка? — недоумённо спросил Сергей.
— Обыкновенная, со змеем биться будем, который жить тебе не даёт. На этом этапе потерпеть надо будет. Змей в тебе сильный, поэтому потерпеть сильно надо. Лина тебе поможет, и постарайся при даме не ругаться. Лина, держи голову, начнём.
Лина встала на колени позади головы Сергея, осторожно обхватила руками за шею, прижалась своей щекой к щеке Сергея, и прошептала в самое ухо:
— Потерпи, сейчас боль твою телесную выпустим, легче станет, потерпи. Так надо.
Между тем Петрович положил ладони Сергею на спину, помассировал слегка круговыми движениями и вдруг надавил пальцами на какие-то точки под лопатками, и Сергей взвыл от неожиданной боли, молнией метнувшейся по позвоночнику и взорвавшейся в голове тысячей ярких искр. Мир вокруг потемнел, тело выгнулось, в ушах зашумело. Не дав хоть чуть прийти в себя, Петрович воткнул свои пальцы куда-то в основание шеи, потом в бедра сбоку, и ещё, и ещё, и ещё. Каждый раз в теле возникали и взрывались болевые сгустки. Сознание Сергея, пометавшись по телу, уворачиваясь от болевых ударов, забилось в какой-то тёмный угол, как бездомная собака во время грозы, тихо поскуливало и вздрагивало при каждой новой вспышке боли.
— Потерпи, потерпи ещё немножко, — горячо шептала Лина в ухо Сергею, и тому ничего не оставалось, как терпеть, сначала стиснув зубы, а потом даже на это сил не осталось. Тело как-то расслабилось, стало похоже на старую подушку, которую пинают в злой игре дети. Из глаз и носа текло, в ушах шумело, в голове красный туман. В какой-то момент Сергею показалось, что всё кончилось, его перевернули на спину, кажется, померяли давление. Чей-то палец поднимал ему веко и в тумане несфокусированного взгляда Сергей увидел силуэты голов, эти головы что-то говорили, может, между собой, а может, обращались к нему, но оглушённое и ослеплённое сознание-собака не хотело вылезать из своего убежища и общаться с жестоким внешним миром.
Массаж продолжился, на этот раз, кроме уже ожидаемых надавливаний на болевые точки, Петрович разводил, сгибал и выворачивал ноги, руки, крутил голову, и всё нажимал, давил, растягивал, щипал и выворачивал. Особо досталось ливеру, Петрович без стеснения запускал руки в живот и что-то там мял, сдвигал, массировал. В фоновом режиме Сергей про себя отметил, что время на унитазе он провёл очень даже кстати.
Момент, в который экзекуция закончилась, Сергей не отследил, всё тело болело. Спектр болей был разнообразен: где-то ныло, где-то кололо, где-то жгло, тянуло или ломило. Его заботливо укрыли одеялом и оставили в покое. В «инквизиторской» стало очень тихо.
Сознание-собака стало осторожно поднимать ушки и приоткрывать глазки. Первая фраза, родившаяся в оглушённой болью голове, была вопросом: «Можно ли фарш провернуть обратно?» А еще в Сергее нарастало какое-то злорадное чувство одержанной победы. Как Петрович ни старался, а он не закричал, не убежал и даже не ругался вроде. С последним были сомнения, но Сергей их отбросил — в награду за мучения ему хотелось полного, абсолютного и безоговорочного торжества.
В конце концов лежать просто так ему надоело, да и стол был жестковат, боль понемногу стала успокаиваться, и Сергей решил встать. Но для начала надо было повернуться на бок, Сергей рывком попытался повернуться и охнул, тело взвизгнуло яркой болью и сознание опять заметалось в приступе страха.
К нему откуда-то подскочила Лина и опять зашептала что-то успокаивающее, стала поглаживать лицо, плечи нежно, едва касаясь кончиками пальцев.
— Полежи, полежи ещё немножко, отдыхай, всё закончилось, ты молодец. Большой молодец, так Петровича уделал.
Сергей не понял про уделывание Петровича, но послушно лежал закрыв глаза. Прикосновения Лины были приятны. Оказывается, он молодец, даже большой молодец. Видимо, всё-таки не ругался, ну по крайне мере матом. Ладно, полежу, лежать не кайлом махать, как-нибудь справлюсь.
Лина что-то говорила, но Сергей не вслушивался, сознание ещё не совсем пришло в норму, концентрироваться на чём-то было трудно, да и не хотелось.
Сергей вроде задремал, но и поспать ему не дали. В инквизиторской раздался какой-то шум и радостный голос Петровича пророкотал:
— Вставай богатырь, хватит валяться, карета для победителя подана! Давай домой и баиньки. Со щитом поедешь, со щитом…
Сергей разлепил глаза, повернув голову на голос, и совершенно не удивился, увидев у двери инвалидную коляску, накрытую огромным пледом. Петрович, уже переодетый в приличное, стоял рядом и картинным жестом приглашал в эту самую инвалидную карету для победителя пожаловать.
Вдвоём с Линой они практически перетащили Сергея со стола на каталку, закутали в плед с руками, ногами и головой и через какую-то боковую дверь вытолкали коляску на улицу. Лина попросила пару минут подождать: мол, не может она в одной рубашке, да босиком по лесу ходить — и скрылась в бане.
Петрович тоже куда-то отошёл, и Сергей опять остался один. Он сидел, ощущая ватность тела, боялся лишний раз пошевелиться и вдыхал прохладный воздух ночного весеннего леса. Весь огромный мир скукожился, обломался, как некогда большая весенняя льдина, до размера, на котором с трудом и может удержатся человек, вернее, его сознание. Осталось только то, что приносит хоть какое-то облегчение и успокоение. Сейчас для Сергея таким кусочком неожиданно стал прохладный воздух. Он втекал в Сергея через нос, полный тонкого и острого запаха хвои и клейких распускающихся почек, пряного и пьянящего запаха прошлогодних прелых листьев и томного аромата первого весеннего цветка — медуницы. Тлен и ростки новой жизни. Ко всему этому примешивался сладковатый и тревожный запах печного дыма. Этот прохладный коктейль наполнял лёгкие, растекался по измученному телу, и тело успокаивалось.
Сквозь боли отчётливо пробивалось новое ощущение, ощущение какой-то лёгкости и правильности, как будто организм давно ждал, что его вот так изломают, перемесят и оставят в инвалидной коляске посреди леса. На обратном пути воздух собирал напряжения, страхи, и уносил это с каждым выдохом куда-то в лес, а может, и в небо к облакам, а ещё лучше бы куда-нибудь на звёзды, подальше, чтобы осталось только это вымученное ХОРОШО! И особенно хорошо, что комары ещё не проснулись…
Петрович с Линой дотолкали коляску с полуживым Сергеем до его домика, вкатили по пандусу прямо на террасу, помогли встать, предварительно надев на его ноги войлочные тапочки, и завели в дом.
В спальне с него сняли плед и ласково перенаправили шагнувшего было к лежанке Сергея на кровать. Уложили, как ребёнку, подоткнули одеяло и оставили в покое. Хлопнула входная дверь.
Тело Сергея блаженствовало. Измученное, оно поняло, что пытки позади, ноздри ещё помнили пряность прохладного воздуха, а кожа нежилась в мягкой и тёплой постели.
Трусливое собака-сознание окончательно вылезло из своего укрытия и стало бегать по телу, поскуливая, вздрагивая, составляя список повреждений и утрат. Потом свернулось калачиком где-то в районе груди и забылось тревожным, пугливым сном. Устало, бедняжка.
Спал Сергей плохо, изломанное тело отдавалось болью на каждое движение во сне, даже обычный вдох и тот отдавался нытьём в грудных мышцах. Под утро природа взяла своё и настойчиво потребовала встать и сходить по известному адресу. Оттянув двигательный процесс до последнего, Сергей осторожно начал вылезать из-под одеяла и немало удивился, когда уже знакомые руки нежно взяли его за плечо, а голос тихо проговорил:
— Только не торопись, вставай плавно, сегодня тебе всё надо делать плавно.
Лина помогла встать и сделать несколько шагов, потом отпустила и осталась в комнате. Сергей, сжимая зубы от боли во всём теле, хромая на обе ноги, цепляясь за стены неверными руками и чертыхаясь про себя, добрёл до туалета. Обратный путь дался ему, однако, заметно легче, тело словно отходило от затёков, возвращалась подвижность, но очень постепенно.
Лина сидела в бордовом кресле у стола и что-то вязала крючком. В свете небольшого ночника она опять показалась ему какой-то феей. Сергей подумал, что она сидит тут всю ночь, и это смутило его, даже немного рассердило. Она тут каждую ночь без спроса у него появляться будет?
— Пить хочешь? — спросила Лина, когда Сергей кряхтя уселся на кровать.
— Очень! — хриплым голосом ответил Сергей, он только сейчас осознал, что во рту и горле давно всё пересохло, заскорузлые губы шевелились с трудом. Лина мягко скользнула на кухню, быстро вернулась со стаканом холодного ягодного морса в руке. Сергей осторожно принял стакан, выпил его несколькими жадными глотками. Стало легче. Молчали. Лина вернулась в кресло и снова принялась за рукоделие. Сергей сидел со стаканом в руке и в душе его был полный раздрай: он попал в ситуацию, где вроде бы всё понятно, может, что-то необычно, но в принципе понятно, и в то же время непонятно ничего. Главное, непонятно «зачем»?
Сергей привык думать, что у всего на свете есть какой-то смысл, да и смысл этот не может быть каким угодно, он должен быть… ну позитивным, что ли, правильным. Приводить к чему-то лучшему, чем есть, а иначе ты делаешь плохое и ай-яй-яй, так делать нельзя. Иное в голове не укладывалось. Именно поэтому он поначалу очень тяжело переживал регулярные и совершенно, на его взгляд, беспричинные скандалы, которые трижды в месяц закатывала ему бывшая жена. Если она вышла замуж добровольно и никаких факторов, вынуждающих её к браку не было, то, наверно, она хотела семью, мужа, детей, мир в доме, все живут и радуются, поддерживают друг друга и бла-бла-бла. Зачем скандалами разрушать это? Какой в этом смысл?
И вот тут. Ну странный санаторий, бывает. Владелец, допустим, из каких-нибудь двинутых на экологии, траволечении и прочих модных по нынешним временам народных медицинах. Тело его измесили вчера в желе, больно, но вроде ничего не сломали, не вывихнули. Сергей где-то читал, что раньше в общественных банях были не только парильщики, но и костоправы, и обычное дело было за денюжку малую шею или поясницу на место поставить. Картинки были, где мужику пятку на затылок натягивали, наверно, ему тоже невесело в тот момент было. Желудок прочистили — тоже, говорят, полезно, хоть и малоприятно. Опять же кормят, и хорошо кормят, вкусно. Эта часть его тут пребывания как-то объяснялась, а вот зачем всё это — не объяснялось никак. Ну не за те же смешные деньги, что он должен заплатить, и кстати, где касса? Платить когда — при выезде? Такое бывает? Какие-то намеки непонятно на что. Зачем Лина сидит ночами у его кровати, прям как мама у больного ребёнка?
И тут Сергей вспомнил маму: давно, классе во втором, наверно, он заболел ангиной, неделю лежал в постели, сосал сладковатый стрептоцид, горло болело, он не мог есть, почти не пил, исхудал, а болезнь никак не отпускала. И вот в какой-то вечер он лежал в своей кровати, пытаясь уснуть, а мама сидела у настольной лампы и вязала ему шерстяные носки. Четыре спицы крестом, пятая в пальцах, они завораживающе поблёскивали в свете лампы, и красивое, очень красивое и очень грустное мамино лицо в полумраке.
Сергей взглянул на Лину и как-то против своей воли спросил: «Зачем это?»
Лина, казалось, ждала этого вопроса, пальцы остановились, тёмно-серые в неярком свете глаза поднялись и нежно посмотрели на Сергея:
 — Я хочу тебя спасти, — тихо сказала она.
— От чего?
— Ну, сначала от тебя самого, вернее, от той части тебя, которая «не ты» и тебе она не нужна. Надо её из тебя вынуть, и жить тебе станет проще, силы вернутся.
— Я правильно понимаю, что вы меня как-то переделать хотите?
— Нет, Сергей, — усмехнулась Лина. — Нет, переделать человека невозможно, но вот что-то лишнее и вредное убрать, а нужного и полезного дать — это можно попробовать, иногда получается, когда сам человек этого сильно захочет. Правда, это случается редко, время на Земле сейчас такое, можно сказать, тёмное.
Взгляд Лины затуманился, и очень тихо, как бы про себя, она добавила:
— Час перед рассветом всегда самый тёмный и самый холодный. Родились мы в это время, тут ничего не поделаешь, надо жить…
Сергей невольно взглянул в окно, стекло сквозь белый тюль занавесок было непроглядно чёрным. У Сергея по спине пробежали мурашки, он как-то отчётливо представил огромное чёрное пространство, пустое, холодное и равнодушное, и где-то в центре его, маленькой, крошечной, но тёплой искоркой — эту комнату, этот ночник и двух людей в его слабом свете. Он стал мысленным взглядом разглядывать эту искорку, любоваться ей, от неё веяло надеждой и покоем, в невообразимой пустоте это было единственным, что вообще есть. К любованию прибавилась тревога: ведь это всё, что есть, наверно, легко погасить, задуть и тьма поглотит всё пространство, и ничего не останется, вообще ничего и навсегда…
Сколько времени Сергей отсутствовал, он бы затруднился ответить, но тихий голос Лины вернул его в реальность.
— Что ты увидел?
— Ничего, — смущённо ответил Сергей. — Совсем ничего, пустоту и искорку в ней, как бы эту комнату и нас с тобой внутри.
Лина заметно смутилась и отвела глаза. Она даже слегка прикусила губу, и Сергею на миг показалось, что в её глазах сверкнули слёзы.
— Что-то не так? — встревожился Сергей.
— Нет, всё хорошо, — Лина постаралась улыбнуться, а потом серьёзно добавила: — В той комнате была не я, там была, вернее будет, другая женщина. Но это потом, давай я тебе ещё кое-что объясню.
Лина немножко помолчала, словно подбирая слова:
— Ты вчера принял бой со своей болью и держался молодцом. Состояние твоё хуже, чем мы с Петровичем предполагали, но и силы воли в тебе больше, чем мы с ним думали. Удивил ты нас. Петрович сказал, что ещё никогда за один сеанс из человека столько боли ему выпускать не доводилось.
— Подожди, — перебил Сергей. — Что значит выпускать? Ведь это он мне эту боль причинял! До сих пор всё тело ноет!
— То, Серёжа, и значит, что болит только больное, здоровое не болит. Вся та боль, что ты испытал, — это боль, которая жила в тебе. Петрович тебе новой боли не причинял, он выпускал из тебя старую. Боль бывает разная, есть та, которая от ушиба или пореза, когда сразу больно, тут понятно: вот боль, а вот причина. А есть другая, она пробирается в тело очень медленно, годами и десятилетиями, обычно люди вообще её не замечают, пока она не проявится в хронических болезнях или неожиданно не ударит инсультом или инфарктом. Вот такой боли в тебе было очень много. Петрович умеет её находить и выпускать из тела. Это больно, но поверь, другого способа нет: чтобы от боли избавиться, её надо пережить. Зато теперь, ну если через пару дней повторить эту процедуру, ты и половины этих неприятных ощущений не испытаешь, так, глубокий массаж, да и только.
Целебную ролью массажа Сергей понимал: был случай, года три назад у него шею переклинило, да так, что голову от подушки оторвать не мог. Ну как в рекламе водится, намазался мазями греющими, отлежался, а как отпустило — записался на курс массажа. Массажист был мужчина молодой и сильный, поначалу было действительно больно, но потом боль прошла и даже стало приятно, какая-то лёгкость после сеансов появлялась.
Это немного успокоило, можно было назвать вчерашнюю «баню» сеансом спа с элементами садо-мазо. Может, действительно у него всё не айс и другого способа не было, в конце концов, вправляют же людям вывихи, кости сломанные на место ставят, тоже, наверно, больно, но вариантов нет, терпят. Возможно, и у него так, какую-нибудь почку с коленкой надо было местами поменять, и теперь всё правильно будет.
— Ну, возможно, — с сомнением сказал Сергей. — А откуда она берётся, боль эта?
— Оттуда, откуда и всё в этом мире, — грустно улыбнувшись, ответила Лина и резко сменив тон на капризно-жалостливый, добавила: — А скажи-ка, добрый молодец, не беспокоит ли тебя, что красна девица всю ночь у кровати почти здорового богатыря не спала, и день не спала, и предыдущую ночь глаз не сомкнула? Отпусти ты меня в терем мой, в опочивальню, смилуйся над бедной девушкой, а на вопросы твои мудрёные я завтра тебе ответы дам, как есть всё по полочкам разложу…
Сергея как холодной водой окатило, да что же это — смутился он, а Лина, не дожидаясь ответа, встала, быстро прошла в прихожую, по пути сделав Сергею знак оставаться на месте, быстро оделась, потом снова заглянула в комнату, улыбнулась, послала Сергею воздушный поцелуй и вышла, аккуратно притворив дверь. Сергей посидел в задумчивости, разными словами себя покрыл за вопиющую негалантность, потом встал, запер дверь, проверил, заперта ли дверь, потом ещё раз проверил дверь — заперта ли. Надоели ему ночные незваные гости. Пробрался на кухню глотнуть воды, выключил везде свет и поковылял спать. Перед кроватью немного задержался, пару раз присел, покряхтывая, пару раз нагнулся, приохивая, потом-таки залез под одеяло, одной частью своего сознания посылая всё и всех к чёртовой матери, а другой отмечая, что ещё жив и какое-то время, возможно, ещё проживёт. А ещё ему очень приятно, что Лина его хвалит, такой пустяк, а как приятно! Если бы его почаще хвалили… Ведь он же неплохой человек… Не без тараканов, конечно, но если в целом посмотреть… Что, женщинам трудно иногда сказать пару добрых слов, улыбнуться? На том и уснул.