Последний звонок-1

Мне восемьдесят?! Нет, пока не восемьдесят — лишь грядущим летом стукнет, если, конечно, доживу.

Эта мысль — «если доживу» — словно навязчивый рефрен звучит в моей голове. Сначала — если доживу до дня рождения, потом — если до весны… А дальше? Дальше уже и ждать особо не приходится. И как-то незаметно выпал из этого списка Новый год — некогда главный праздник, а теперь лишь очередной удар обухом по голове. Его бой курантов несёт единственное, безжалостно точное послание: ещё на год ближе к той самой черте, дату пересечения которой я так усердно пытаюсь отодвинуть.

Сначала мысленно умоляешь: «Ну вот хотя бы до…», потом — «ещё до…». А Он, милостивый, словно проверяя, посылает очередную порцию земных дней. И наблюдает сверху: стоит ли продолжать дарить их? Правильно ли человек распоряжается этим бесценным даром — или бездумно транжирит, разбрасываясь направо и налево?

В молодости всё иначе. Тогда мы с гордостью и даже торжеством обозначаем каждую веху, всячески подчёркивая собственную значимость. Помню, как в день своего двадцатипятилетия стоял перед зеркалом, разглядывал трёхдневную щетину и первую едва заметную складку между бровей. И с почти сакраментальной интонацией произнёс: «Мне уже двадцать пять?!»

Тогда это звучало как достижение, как знак взросления. Теперь же цифры в паспорте — лишь молчаливые свидетели неумолимого хода времени. И каждый новый год — не отметка на пути, а ступенька вниз, к той самой черте, которую так хочется отодвинуть хоть на чуть-чуть подальше.

«Уже» или «ещё» — эти слова постоянно чередуются в нашей жизни, словно выбирая маршрут в зависимости от того, кому и как выгоднее. Сегодня ты говоришь «ещё так молод», а завтра — «уже не тот». Всё зависит от угла зрения, от настроения, от смелости взглянуть правде в глаза.

А помните ту знаменитую фразу: «О возрасте женщины не говорят»? И правда, зачем говорить — всё уже написано в её глазах. Никакая подтяжка, никакие чудеса косметологии не скроют того, что читается в глубине взгляда. Глаза либо выдадут истинный возраст, либо, напротив, спасут — если в них по-прежнему играет солнце, если они светятся внутренним огнём.

У мужчин всё то же самое, только с иной социальной окраской. Они, словно редкий ресурс, всегда в цене — независимо от морщин и седины. Возраст лишь добавляет им весомости, превращая в «солидных мужчин», тогда как женщину он нередко пытается превратить в «даму определённого возраста».

И вот я, уже по всем меркам старик, всё ещё ловлю на себе удивлённые взгляды. «Как, ему уже столько?!» — читаю в глазах собеседников. А всё потому, что глаза мои светятся. В них ещё теплится жизнь, не желающая покидать своё земное пристанище. Она цепляется за каждый миг, за каждую мелочь, за любой повод улыбнуться.

И я хватаюсь за жизнь, как утопающий за хрупкую веточку, которую судьба словно нарочно подбрасывает мне в самый нужный момент. Не для того, чтобы удержаться на плаву, а чтобы почувствовать: я ещё здесь, я ещё могу, я ещё живу. И пока в глазах горит этот свет — возраст остаётся лишь цифрой в паспорте, не больше.

Сейчас я хочу поделиться с вами тем, что давно не даёт мне покоя. Вот уже двадцать лет — только вдумайтесь, два десятилетия! — я регулярно звоню одной женщине.

Зачем я это делаю? Что мне от неё нужно? И, что ещё важнее, зачем ей нужен я — немолодой, если не сказать больше, человек?

«Старик»… Как же не хочется произносить это слово! Оно режет слух, будто грубый приговор. В нём слышится что-то обречённое, ненужное, списанный в утиль остаток былой жизни. Оно ранит, словно обидное ругательство, намекающее на беспомощность и невостребованность.

А вот «старец» — другое дело. Это слово звучит достойно, даже величественно. В нём есть отзвук мудрости, накопленного опыта, особого внутреннего света. Но увы, общество редко одаривает нас таким уважительным определением.

Почему уже двадцать лет я так упорно набираю этот номер? Что это даёт мне — и нужно ли это ей?

В голове то и дело крутится одна и та же мысль: наверняка она вздрагивает, увидев на экране мой номер. Наверняка её лицо на мгновение искажается лёгкой тенью досады — но врождённая интеллигентность не позволяет сбросить назойливый звонок. И вот она уже терпеливо слушает мои «бредни», порой часами, с той безупречной вежливостью, которая одновременно греет и ранит: ведь за ней так легко прочесть невысказанное «Ну когда же это всё закончится?»

А может, всё это — лишь игра моего воображения? Может, я сам выдумал её — ту, к которой тянусь голосом через провода? Может, этот разговор нужен только мне — как кислород, как тайный ритуал, поддерживающий во мне ощущение, что я ещё есть, ещё значащий, ещё слышащий и слышимый?

Иногда я пытаюсь сравнить её с женой — с той, что «всю жизнь "ходила" за мной». Хотя… стоп. Это преувеличение. Никто за мной не «ходил». Но — и это правда — в самых острых, критических моментах, когда дело касалось жизни и смерти, она всегда появлялась первой. Без слов, без пафоса, без ожидания благодарности. Как всадник на вороном коне: стремительно, решительно, безоговорочно. Она — мой аварийный выход, мой «скорый поезд» в мир безопасности. Врачи придут потом. А она — всегда первая.

Так зачем же тогда я звоню ей?

Наверное, потому что жена — это опора. А она — слух. Жена спасает тело, а она — душу. Жена действует, а она — слушает. Пожалуй, именно этого мне сейчас так не хватает. Мне так важно, чтобы меня слушали, а если услышат, так это вообще восторг! Может, это уже мои последние слова.

И в этом слушании, в этом молчаливом принятии моего голоса, моих слов, моих сбивчивых мыслей — таится нечто бесценное. Не оценка, не совет, не попытка исправить. А просто — присутствие. Просто — возможность быть услышанным до конца, без спешки, без оглядки на часы, без подспудного «ну когда же он…».

Я знаю: рано или поздно этот номер придётся отложить. Рано или поздно её голос исчезнет из моей реальности. Но пока он есть — я чувствую, что ещё держусь. Что ещё не всё сказано. Что ещё есть кому рассказать.

И, может быть, именно в этом — смысл. Не в содержании разговоров, не в их длительности, не в том, нужны ли они ей. А в том, что они нужны мне. Как воздух. Как свет. Как доказательство, что я ещё — здесь.

Этот тихий голос в трубке — словно тайный источник тепла. Может, она и вправду стесняется домочадцев, приглушая речь, но для меня в этом шёпоте — целая симфония утешения.

Влюблён ли я? Возможно. Но не той пылкой, всепоглощающей любовью, что бушует в молодости. А тихой, почти благоговейной привязанностью — к голосу, к интонации, к тому неуловимому ощущению, что где-то есть человек, который слышит.

Да, это греет душу. Или, если угодно, «ублажает» — хотя слово кажется слишком приземлённым для того, что происходит. В нём нет пошлости, нет телесности. Только редкое, драгоценное чувство: тебя принимают таким, какой ты есть.

Вспомните детство: мамина рука на голове — и весь мир становится добрее. Потом — жена, её прикосновения, её забота. Но время меняет всё. И вот уже не ласки ищут, а понимания. Не страсти — а тишины, в которой можно услышать собственный голос, не заглушённый шумом окружающего хаоса звуков.

Моя жена… Она как старый «Жигулёнок» на прицепе — верный, привычный, но измученный годами. Её скрип и скрежет — это не злоба, а усталость. Усталость от того, что жизнь превратилась в череду обязанностей, где нет места нежным словам, где каждый день — борьба с ржавчиной повседневности.

А телефонный звонок — это побег... Не от неё совсем, а от той реальности, где всё покрылось налётом серости.

Маргарита Викторовна… В её голосе — целый мир. Мир, где ты не «старик», а человек, достойный внимания; где твои мысли — не «бредни», а что-то важное; где будущее не пугает, а обещает хоть каплю, но света.

Её слова — как елей на раны. Не лечат, нет. Но смягчают, убаюкивают, дают передышку. В них звучит то, чего так не хватает порой.

Потому что без неё — как без воздуха. Без неё эти мысли, что лезут в голову, действительно могут убить. А с ней — хоть на час — ты снова чувствуешь: жив.

Жив не телом, а душой.

И, может быть, в этом — последняя роскошь старости: иметь кого-то, кто позволит тебе верить в сказку. Даже если знаешь, что это не так.

                (продолжение следует))