Частица вечности

Предисловие

Записки, которые я держу в руках, я обнаружил совсем недавно в ресторане «Парадиз», в котором давно работаю официантом и где каждый день — как день сурка. Хотя, надо сказать, что за дверью этого заведения творилось чёрт знает что. Страшный ураган сметал всё на своём пути. Будто бы всё говорило о гибели прежнего мира. Не знаю, лично меня не покидало чувство... Это странное чувство тревоги, что завтра может никогда не наступить.
И вот, как раз в один из таких дней, к концу рабочей смены, я обнаружил ту самую рукопись, на одном из листов было написано: «Записки Арсения Тихонова».
Это был мужчина с бронзовым лицом и с печальными, я бы даже сказал, потухшими глазами, на вид лет тридцати пяти или около того, среднего роста и худощавого телосложения.
Не было сомнений, этот человек был настоящим сычом!
Да... есть такой тип людей, который нынче модно называть «сычами».
Речь идёт о тех людях, что ведут затворнический образ жизни. 
Что-то вроде шизоида или интроверта в очках (а впрочем, необязательно в очках), но с заворожённым взглядом лунатика и держащего в руках какую-нибудь книгу, а может, и вовсе облепленного с ног до головы книгами.
Ну разве это не излюбленные ярлыки в наше время? Не таким ли перед нами предстаёт образ странного и замкнутого в себе человека?
Так или иначе все эти «сычи» предпочитают проводить время в гордом одиночестве, оставаясь незамеченными, среди непроходимых лесов или где-нибудь в горах, если не сказать в заоблачных высях, где им якобы открывается совершенно иной мир, где обитают Великие... Да-да, те самые Великие, благодаря которым мы имеем все на сегодняшний день известные плоды цивилизации: поэзию, философию, науку, музыку, живопись, театр.
Должно быть, поэтому такой птице, как сыч, нет дела до всех этих социальных игр и развлечений, до бесконечных интриг, грязных сплетен и пустой болтовни.
Ведь сыч занят по-настоящему серьёзным делом, не каким-то там стяжательством, подобно Кощею Бессмертному, или стремлением к власти, а тем, что действительно должно занимать настоящего мыслящего человека — самопознанием. Ну помните, есть ещё надпись в дельфийском храме: «Познай самого себя».
Ох, кем она только не произносилась!
Да и потом, это самопознание или, если угодно, «самокопание» может для него стать проклятием, и тому ярчайший пример герой Сервантеса — Дон Кихот, который, как известно, тоже пытался докопаться до смысла прочитанных им романов. Тут ещё стоит сказать, что образ странствующего рыцаря был близок и самому автору. И дело тут вовсе не в упоминаниях, которые делаются по ходу повествования, а в том, что читается между строк.
Кстати, эти одиночки и работу-то находят себе именно такую, где взаимодействие с другими людьми сведено к минимуму, где у них имеется этакая возможность поддерживать связь с Великими, с тем чарующим и бесконечно благодатным потоком, что проходит сквозь всё их существо, а потом кто-нибудь из нас, скажем, обычный официант, совершенно случайно, становится свидетелем гениальности человеческого духа.
Что ж, ладно, а теперь вернёмся к самому Тихонову.
В этот день у меня должен был быть выходной, но неожиданно вызвали на работу (как случалось не раз), поэтому настроение, прямо скажу, у меня было на нуле. Ладно бы я работал врачом на скорой и спасал жизни, но ведь в ресторане никто не пострадает, если официант не выйдет на смену. Ну серьёзно!
Так вот, этот Арсений Тихонов сидел тогда в помятом сером пиджаке, с растрёпанной головой и писал что-то.
Если честно, он мне сразу показался чудаком, как он сам себя иронически называл в этих записках.
— Вы будете что-нибудь заказывать? — спросил его я, глядя на настенные часы в виде ангела. Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем писатель решился что-то ответить.
— Что, извините? — переспросил он, продолжая усиленно чертить слова в своей тетрадке.
— Вы будете заказывать? — громче повторил я, сжимая в руке меню.
На этот раз он отвлёкся от своего занятия и бросил на меня рассеянный взгляд.
— Прошу прощения, должно быть, я находился в трансе. Со мной такое случается периодически. Кружку пива, пожалуйста.
— И всё?
— Да, думаю этого будет достаточно.
— Хорошо. Будет сделано.
Потом мне стало любопытно и, вернувшись уже с напитком, я поинтересовался:
— А что вы пишете?
— Да это что-то вроде дневника, — добродушным голосом ответил он.
Затем он перевёл свой усталый и по-прежнему рассеянный взгляд на окно, за которым бесновалась настоящая буря, и, выдержав паузу, продолжил:
— Вероятно, мы все спим. Как говорили древние: Vita somnium breve.*
На этом наш диалог прервался: меня позвал один из тех надоедливых посетителей, которому постоянно что-то надо. То ему водочки принеси, то селёдочки, то закусончика какого-нибудь. А когда я освободился, от Тихонова и след простыл... Только эти помятые и исписанные корявым почерком листы бумаги, упавшие под стол и которые попали в руки обычного официанта. А ведь этот официант когда-то мечтал стать художником. Да-да, в самом деле!
И работу-то свою терпеть не может, ну точно как автор этой истории!
Что же до самих записок Тихонова, этих мутных, местами мудрёных и в то же время наполненных какой-то неизъяснимой тоской, то должен сказать, что, попадись мне эти письмена в другое время, скажем, накануне свидания с девушкой, я бы их, конечно, не задумываясь выбросил в урну.
Однако я ни в коем случае не берусь судить об этой книге, пусть каждый читатель сделает это как велит ему внутренняя Фемида!

*Жизнь — это краткий сон (лат.)

Записки Арсения Тихонова
Hello darkness, my old friend.*

1

Зазвонил будильник-сирена, и он, этот будильник, до того громкий, что вся тишина мигом обратилась в прах и нет места, чтобы от него спрятаться.
Человече проснулся и осознал, что так звучат рабочие будни. Потягиваясь, он зевнул во весь рот, недовольно встал с кровати и... первым делом поплёлся куда? Правильно, в ванную, сделал там свои дела и, собравшись, побежал, как идиот, на остановку. Спустя каких-то минут пять или около того он уже в автобусе, если, конечно, повезёт, да и то в забитом до отказа людьми. Стоит он такой, то уныло уткнувшись в окно, то в экран телефона (людям в глаза почти не смотрит). А по приезду, принимая смену, отзванивается дежурному.
Этот человек я. Арсений Тихонов, тридцать лет от роду и работающий охранником. И хотя академий мы не кончали, тяга к знаниям у нас была всегда!
Живу в неблагополучном Краснопольском районе, в котором уже как полгода свирепствует чума. А она-то часто застаёт врасплох, подобно строгому ревизору.
А ещё в своё время я ни на шутку увлёкся поэзией... в особенности поэзией Китса и Блейка. А вскоре и сам начал предпринимать попытки написать что-то дельное. То, что ещё называют опус магнум.
А где ещё есть столько свободного времени, как не в охране? Сиди себе, читай целыми днями, строчи свои тексты, бездельничай, потом снова читай и строчи... и снова бездельничай, наблюдая как вокруг тебя суетятся все эти то орущие, то ржущие люди, которые нередко мешают творческому процессу.
Да ещё эти назойливые посетители, которым приходится без конца открывать дверь и вдобавок объяснять куда пройти, точно я лакей какой-то. Знали бы они, что у него там внутри творится... у этого чудака, погружённого в свои кромольные мыслишки. 
И если не браные слова, которые он время от времени бубнит себе под нос, как старый дед, то давно бы взорвался. Честное слово!
Долгое время ему казалось, что он был рождён для чего-то великого, чтобы создать что-то стоящее, что-то не уступающее (хотя бы по своему замыслу) творениям Данте, Шекспира, Китса, Блейка, что было бы не стыдно показать другим людям — оставить будущим поколениям...
А что в итоге? А в итоге это вовсе не нужно! Без этого вполне можно обойтись, а вот без чего обойтись не получится, так это без хлеба и зрелищ. То есть, грубо говоря, без «жратвы и выпивки», без этих всех обезьяньих и вакханических танцулек в ночных клубах, без игры кто кого переплюнет в пресловутом креативе или перекричит с трибун. И всё это в целом напоминало ему одну сплошную и сумасшедшую гонку или что-то вроде карусели.

*«Здравствуй, тьма, мой старый друг» (англ.) — строки из культовой песни «The Sound of Silence», которая звучит как мантра эпохи одиночества и  отчуждения.

2

Перед глазами то и дело проносились кошмарные картины: ползущие грузовики Красного Креста, вереница автомобилей, люди в белых защитных костюмах с капюшонами и в масках, несущие трупы в чёрных мешках, а потом сбрасывающих их в огромный тёмный ров, бесконечное круженье чёрных птиц, разрушенные или опустевшие дома и школы, больницы, как сплошной магазинный прилавок, до отказа забитый смердящей человеческой плотью, которую облепили легионы мух, ужасная и доводящая до тошноты канализационная вонь, а ещё что-то среднее между прокисшем молоком и залежавшейся на жаре рыбой.
Чума... эта проклятая моровая язва! Иной раз мне даже казалось, что это всё не взаправду, точно я вижу фильм ужасов или сон... мучительный страшный сон, от которого никак не могу очнуться.
Но однажды, после очередной смены, я как обычно сидел в пустом парке, и, наблюдая как солнечные лучи причудливо играют на ветвях, слушал в наушниках «The Sound of Silence». Обычно я слушал эту песню дома перед сном, в совершенной темноте, что называется, в четырёх стенах. Это было чем-то вроде ритуала. Чем-то очень интимным. Не знаю, по какой причине я сделал такое исключение, но в итоге мимо меня прошла режеволосая девушка в тёмно-зелёном пальто и села на соседнюю скамейку. Будто именно она отозвалась на мой внутренний зов, который никогда и никто не слышал.
Её загадочная улыбка обладала какой-то магнитической силой. Я заворожённо глядел в её сторону и не мог оторвать взгляда. Я всё думал, кого же она мне напоминает...
— Ты похожа на одну актрису, — с дуру ляпнул я, сняв наушники.
— И на какую же? — поинтересовалась девушка, не поворачивая головы.
— Джуди Гарленд, кажется... Она ещё играла Дороти в «Волшебнике страны Оз».
— О, так это актриса мюзиклов! — удивилась она, поднявшись со скамьи, затем подсела ко мне и непринуждённо продолжила:
— Кстати, меня зовут Соня. А тебя?
— Ар... Арсений, — запнувшись, ответил я.
— Ты веришь в Судьбу, Арсений? — неожиданно спросила эта девушка, обратив свои лисьи зелёные глаза к небу.
— Ты про то, что невозможно миновать? — горько усмехнулся я, достав из своего рюкзака бутылку с негазированной водой и, открыв её, сделал несколько глотков. — Про неумолимый Фатум, как Её называли древние греки? Или, может быть, ты про нынешнюю ситуацию?
— Нет, я про то, что меняет нас.
— А, погоди, вроде было такое странное ощущение... как будто бы я дремал всю свою жизнь в ожидании судьбоносного события.
— Да-да! — вскрикнула Соня, обратив свой взгляд на меня, — Я думаю это как раз такая встреча. Очень хороший знак!
Какое-то время я молча смотрел на пролетающих мимо птиц, чьей свободе я всегда завидовал, а затем продолжил:
— Знаешь, сколько я себя помню, я всегда и везде чувствовал себя как бы не в своей тарелке. Был этаким чужаком, точно птица, которую вырвали из естественной среды обитания и поместили в клетку.
— Что ж, теперь ты не один! — громко произнесла Соня и улыбнулась.
После этого мы переместились в мою квартиру и продолжили наше знакомство уже за бокалом красного.
В ходе беседы я даже включил одну из тех старых песен, что непременно западают в душу романтичным натурам.
— Да ты поклонник ретро! — воскликнула Соня, и тут же начала двигать плечами под ритм этой заводной музыки.
— Я бы сказал, в этой композиции чувствуется душа... Разве что играет она не на граммофоне, — улыбнувшись, заметил я, разливая нам в бокалы вино.
Мне посчастливилось
наблюдать, как она восхитительно танцует под звуки давно ушедшей эпохи. Подобно драгоценным камням, её волосы переливались разными оттенками и цветами в приглушённом свете электрической лампы, которая висела прямо над нами.
На мгновение мне показалось, что мы очутились с ней в другом мире... В мире, где всё старое, что мне так дорого, внезапно обрело новую жизнь.
— Это же «Heart and Soul». Верно?
— Ого! Похоже, я здесь не единственный ценитель ретро.
— Да, не единственный, — игриво произнесла Соня, опустившись в кресло, а затем взяла из моих рук бокал с налитым вином и таинственно улыбнулась. — А ты знаешь, у меня похожее чувство... — сделав глоток, продолжила девушка, — ну то, о чём ты недавно мне говорил... Да, да, я тоже себя гостьей ощущаю... в этом мире.
— А есть ли в нём гармония?
— А вот... на этот вопрос я, пожалуй, отвечу притчей.
Жил в одном городе на Востоке некто, кто считал себя Великим Драматургом. Он был настолько тщеславным и завистливым, что убедил себя, что он единственный, кто умеет писать пьесы, хотя сам играл в пьесе более великой, чем та, что он пытался поставить на сцене своего мнимого величия.
И вот как-то, видимо, от скуки, задумал этот Великий Драматург разыграть одну очень странную и жестокую по своему замыслу пьесу, где он, возомнивший себя царём и богом, приказал своей страже заковать в цепи всех жителей города в подземелье.
В подземелье его персонажи могли наблюдать скользящие по стене тени, некие причудливые узоры, которые принимали привлекательную форму. Именно это и было их единственным развлечением.
Узники жили этими тенями, точно они спали в саркофагах, в пыли и липкой паутине, и видели сны о славе, о могуществе и разных грубых удовольствиях, не понимая, что они находятся в могиле и что сны их только безумие человеческое, мерцающее марево, которое насылает Великий Драматург.
Но однажды к Великому Драматургу пришла Дева в Зелёном плаще и предрекла, что придёт Освободитель, который откроет людям Путь к Свету, и падёт ярмо всякого рабства, обратится в ничто власть самозваного правителя, а некогда пленённые души наконец-то войдут в Царство Света. Достигнув Царства Света, они, эти души, облачатся в светлые одежды и обретут свой дом.
— Что ты несёшь, безумная?! — смеялся Великий Драматург над провидицей, восседая на своём троне, а затем перешёл на грозный тон:
— Я... я истинный правитель, чтоб ты знала! Только мне все подчиняются. И нет другого.
— Ты, видно, слепец, либо избалованный ребёнок, если думаешь, что единственный в своём роде, что тебя никто не разоблачит, не свергнет... — возразила Дева в Зелёном плаще, — ну да, как же! И чем же, интересно, ты тогда отличаешься от тех бедняг, которые видят сны?
И тут лицо Великого Драматурга омрачилось. Казалось, на него впервые легла глубокая тень... тень сомнения.
— Вот так притча! Даже не знаю, что сказать.
— Понимаешь, Арсений, вся наша земная жизнь — это вечное качание маятника. Или движение по кругу, подобно стрелкам циферблата. Тик-так. Тик-так. Сейчас человек ломает крепость, а спустя время — сам выковывает новые цепи, потому что устал... банально устал от бескрайности звёздного простора, от бесконечного движения в никуда. Все мы одновременно и бунтари, и тюремщики, то восстаём против властителей этого мира, то попадаем в тюрьму, или находимся в ней с самого начала, что можно считать вполне добровольным заключением, которым довольствуется подавляющее большинство.
А иногда мы сами становимся этими властителями и начинаем угнетать других. Это непрерывный цикл... как цикл времён года, приливов и отливов, рождения и смерти.
Но знаешь, в каждом из нас есть частичка Всевышнего, понимаешь, божественная искра... и она ждёт своего пробуждения.
В этот момент мне вдруг вспомнились эти строки:
«Ведь ты и сам — частица вечности.
Молись своей же человечности»*

*Строки из стихотворного цикла Уильяма Блейка «Вечносущее Евангелие».

3

А впервые я увидел Соню на одной из площадей, где проходило что-то вроде ярмарки. До сих пор не уверен, что всё это происходило наяву, но помню, что стал свидетелем одной любопытной сцены: долговязый старик в чёрном плаще театрально воздевал руки к дождливому небу.
Он проповедовал мимо проходящим людям о Конце света, призывал отказаться от всего мирского — от того образа жизни, который знаком, пожалуй, любому жителю этого маленького провинциального города.
Глаза его сквозь прямоугольные очки прыгали, как серебристые шарики ртути и выдавали в нём яростного религиозного фанатика.
Наверное, дай ему волю, и вне сомнения, заполыхали бы те самые «костры тщеславия», как во времена Савонаролы, начался бы настоящий массовый психоз. А там, глядишь, и до Святой Инквизиции недалеко.
— Опомнитесь, безбожные безумцы! — кричал он, проходя сквозь нескончаемый поток безликих людей, по-прежнему с воздетыми руками, точно насылая рой проклятий. — Отриньте все забавы! Мы живём в последние времена. Чума — это кара Божья! Гредёт Судный день. Слышите!
Вы все идолопоклонники, отчаянно стремитесь поставить себя на пьедестал... Поставить себя выше Бога. Но сей... сей путь ведёт в погибель! Он ведёт в никуда! Но знайте, есть выход... да-да, он есть! Мы все должны отречься от своего прежнего, греховного «я», предать огню очищения всё неугодное Богу... и тогда... и только тогда — настанет истинное Царствие Божие. А все неверные будут вечно гореть в аду! Страдать от последствий своего неправильного выбора, страдать...
— Ну конечно, а потом в этом мире воцарится нечто вроде теократии и идиократии в одном лице. Ах, как прелестно! — прервала его молодая рыжеволосая девушка, стоящая под деревом, с которого опадали жёлтые листья. — Собственно, это мы сейчас и наблюдаем... — с горькой усмешкой продолжала она. — Хотя, эта искусственная химера всегда разгуливала среди нас. А разве Царствие Божие не внутри каждого человека?
— Молчи, неверная! Тебе ли рассуждать о таких вещах с божьим человеком? Ты и тебе подобные рядитесь в одежды христианства, но служите вовсе не Христу, — вспылил старик, повернувшись к ней своим искажённым от гнева лицом.
— Поспокойнее с выражениями, отец Алексий. Я же не обзываю тебя фанатиком, голодным до власти... Хотя и могла бы! Ох, ты ж божий человек! Ты тут говоришь, в сущности, об очередной утопии. Этот мир, о котором ты рьяно проповедуешь, будет построен на крови и насилии. Если твоему богу такое по нраву — это ложный бог! Похоже, что все мы обречены играть в пьесе, или, точнее сказать, в корявой копии этой пьесы, в жалкой пародии, которая была написана давным-давно слепым драматургом. А познание есть акт несогласия с существующим порядком.
— Отступница ты!
— Да хоть трижды ведьма! Что же это меняет? Церковь, насколько я знаю, никогда не относилась всерьёз к женщинам. А таких, как Жанна д’Арк, она так вообще сначала сжигала на костре, чтобы затем, как это ни иронично, причислить к лику святых. Как это по-христиански!
— Ошибается человек, а Господь, знаешь ли, никогда не ошибается! Ну да ладно... А что, по-твоему, важнее: слава человеческая или слава Господа?
— Это каждый решает сам... У каждого человека свой путь.
— Да ну? Вот взять хотя бы того же Ницше... Да-да, тот самый усатый морж и создатель концепции сверхчеловека, знаешь ли, очень плачевно закончил свой век, прожив последние одиннадцать лет далеко не сверхчеловеческой жизни в психиатрической лечебнице. Или возьмём Ван Гога, покончившего с собой в тридцать семь лет. Пушкин в том же возрасте ввязался в очередную бессмыленную дуэль, где был убит. Добились ли эти люди того, о чем мечтали? Принесла ли им погоня за славой хоть какое-то удовлетворение? Или же они стали рабами и жертвами своего тщеславия? Пустые человеческие амбиции и гордыня ведут человека только лишь в бездну страданий и отчаяния. Пытаясь стать великим среди людей и доказать свою уникальность, человек из кожи вон лезет, чтобы угодить толпе, чьи вкусы, как правило, пошлы и безнравственны.
— И что, прямо-таки все художники стремятся угодить этой толпе?
— О, ещё бы! Ведь для прославления своего имени человеку необходимо подстраиваться под её вкусы.
Ибо есть только два вида власти и два вида воли: человеческая и Божья. Если человек находится во власти мирских авторитетов и мнений, то есть в поиске их внимания и одобрения, он неизбежно будет страдать, потому что либо не получит желаемой славы, что случается гораздо чаще, либо для приобретения славы ему потребуется стать одним из тщеславных и алчных до признания и почитания, а эти внутренние амбиции, как правило, сводят человека с ума.
Как говорится, «Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать».
Это горе от ума... от ума греховного, искажающего Истину.
— Горе от ума, если ты набит догмами, словно какая-то стиральная машинка. На машинке потёртая бирка «Истина», но вместо Истины в ней лишь фиксированные фабричные режимы:
стирка-полоскание-отжим. И стирает она много веков один и тот же ветхий, истёршийся от стирки носок...
Человек, знаете ли, одновременно ничтожен и велик, и величие его заключается в его творческом начале, в той самой божественной искре, что зовётся талантом или гением, которым вне сомнений обладал Ван Гог. Однако... она не даётся просто так. Всегда приходится чем-то жертвовать. Но тебе-то, наверное, этого не понять. Ты ведь всего лишь раб ложной системы. Всё равно что попугай, которого научили выкрикивать всякие банальности, вроде тех, что сейчас можно услышать на каждом углу. А суть любых ваших догматов сводится к простой формуле: «кто не с нами, тот против нас».
Кстати, таких, как ты, Христос ещё называл «окрашенными гробами».
— Пошла вон! — зарычал старик, похожий в эту минуту на безобразного цепного пса.
Вызывающе улыбнувшись, она только встряхнула своими огненно-рыжими волосами, и, не сказав ни слова, медленно зашагала в сторону аллеи, пока вовсе не скрылась из виду.