Неудачная торговля Славянским шкафом

В советские времена у каждого коллектива — будь то фанерная фабрика или ансамбль песни и пляски — имелся свой куратор «в плаще и с кинжалом». В Уральской окружной газете «Красный боец», где я работал, подслушивал и подглядывал рыжий майор. Более подробно описать его нельзя, как ни стимулируй память. Он, этот майор, был никакой: с никакими чертами лица, никакими жестами, никакой фигурой. Видимо, такая незаметность была обусловлена профессией. Обнаруживала его лишь аккуратная стрижка рыжих, словно буйство бабьего лета, волос. Букет золочёных кленовых листьев под фуражкой так и мелькал в редакционных коридорах.

Особенно тщательно рыжий майор останавливался — эдак бодренько — поболтать в редакционной курилке. Обычно, угощая сигаретами, спрашивал, как сыграли какие-то «наши» в футбол или хоккей. Мой друг и коллега по отделу комсомольской жизни Олег Кудрайтис с сожалением отвечал:

— Что вы, товарищ майор, ни секунды свободной нет заглянуть в турнирную таблицу. Планы по печатной строке у нас, сами знаете, какие. А если и выдаётся относительно свободный вечер, так мы с Кутуевым и старшим лейтенантом Абрамишиным из редакции армейской газеты ПВО перечитываем «Возрождение» тов. Брежнева Леонида Ильича.

Чуть ниже расскажу об этих коллективных вечерних чтениях.

После захлебнувшейся попытки навести мосты взаимопонимания футбольно-хоккейным инструментарием рыжий майор предлагал вопросы из самых разных и порой неожиданных областей. Однажды он нас ошарашил:

— А вы марки собираете?

Ребята, как же у меня тогда зачесалось уточнить: «Вы, товарищ майор, какие марки имеете в виду — финские или западногерманские?» Но вовремя осёкся и не схохмил. В организации, где трудился рыжий филателист-любитель, шуток не понимали и не любили, особенно если эти шутки касались дальнего зарубежья.

Однако очень скоро мне пришлось более обстоятельно отвечать на вопросы рыжего майора — и не в редакционной курилке.

Дело было так. Я успел проработать в редакции окружной газеты около двух месяцев. Как-то после обеда мне приносят из отдела писем… телеграмму. Коллеги-газетчики, вы часто получали телеграммы в редакции? Вот и я об этом. Читаю — полный туман. Никаких данных об отправителе, да и сама телеграмма больше походила на повестку. Мне предлагалось такого-то числа явиться к 19:00 по адресу: г. Свердловск, ул. Ленина, 17. Сразу оговорюсь: номер дома после стольких лет я точно не помню. Пусть будет 17 — для сохранения формы телеграммы.

Показываю бумажку обитателям «Красного бойца». Все пожимают плечами. Ну, улица Ленина — центральная.

— Может, тебя в горисполком вызывают? — предположили в отделе информации. — Ключи от служебной квартиры дадут.

— Да нет же, — резонно заметили более опытные товарищи, — жильём для офицеров занимается квартирно-эксплуатационная служба округа.

— Слушай, старик, — осторожно задался вопросом начальник отдела культуры и быта (он всех называл стариками), — а не в особый ли тебя отдел вызывают? У них аккурат за горисполкомом контора.

Вот это подарочек к Новому году.

Я стал лихорадочно соображать. Родственников за границей, насколько знаю, нет. Мама учительствует в средней школе. Вряд ли она прячет среди ученических тетрадей микропередатчик и государственные секреты. Папа — дирижёр военного оркестра. Зачем разведкам стран вероятного противника его партитуры строевых маршей? Посылки с джинсами из-за океана? Ну, я слышал о них. Инна Михайловна, моя учительница по классу фортепиано в музыкальной школе, о чём-то таком перешёптывалась с подругами. Но меня тогда только в пионеры приняли, а сейчас на мне джинсы военторговского привоза. Старший брат? Он служил в архангельской армейской газете. Неужели?..

Словом, я весь испереживался. И как назло, рыжий майор куда-то пропал в те дни — не спросишь.

Особняк особого отдела и впрямь находился чуть дальше огромного, с колоннами, здания горисполкома. Дорогой от трамвайной остановки придумал шутку. Вот позвоню в дверь, откроют, а я им вместо «здрасте»: «У вас продаётся славянский шкаф?» Но острить с большим сержантом в кителе и зимней шапке, который пропустил меня в небольшой вестибюль, сразу расхотелось.

Тут же возник и рыжий майор. Он бодро поприветствовал и повёл тусклым коридором. Знаю — первостатейный штамп. Но что поделаешь, если там было действительно темновато. А вот в кабинете, куда мы зашли, горели все лампы. Кроме, пожалуй, настольной — её, видимо, включали по ходу беседы.

Мне протянул руку трудный в описании старший офицер. Лишь две детали запомнились: это был подполковник, и он был не рыжим.

Филателист меня представил как-то слишком радостно, словно любимого племянника, успешно окончившего курс гимназии. И вот юноша вернулся в родной город. Подполковник тут же стал говорить мне «ты» и по имени, явно стараясь придать разговору домашний характер.

— А мы за твоими успехами давно наблюдаем, — сразу успокоил меня не рыжий офицер.

— Разве есть успехи? — засомневался я.

— Конечно. Старший лейтенант. Всего два года отслужил в дивизионной газете — и уже перевели в окружную редакцию. На майорскую должность. Мы, со своей стороны, подсказали товарищам в политуправлении: отличный парень, пора расти.

— Куда? — не понял я.

— По службе расти, по службе.

— Признаться, товарищ подполковник, думал, меня перевели в Свердловск благодаря публикациям в окружной газете.

Стало совсем грустно и захотелось выпить. Не воды.

— Конечно, репортажи, статейки с огоньком. Как это ты там о штангистах в кальсонах написал — мы тут в отделе смеялись до слёз. Пропесочил, нечего сказать. Но в следующий раз надо всё-таки с секретарём парткома согласовывать, а то они так могут прихватить… Ойкнуть не успеешь, как погонят из газеты и отправят руководить солдатским клубом.

«Я под колпаком», — ошпарила догадка. — Они читают все мои материалы. Может, ещё и следят?

Однако подполковник заверил, что со стороны особого отдела ко мне претензий нет. А вот помощь моя требуется.

Мне сразу захотелось уточнить, что английский язык я, что называется, со словарём, а немецкий — «по нулям». Поэтому на англоговорящих направлениях вполне могу подсобить. Ну там — Лондон, Сидней или подальше, Новая Зеландия.

Оказалось, всё куда менее романтично.

Не рыжего и рыжего давно интересовал Олег Кудрайтис. По их словам, ещё на журфаке у него замечали в руках копии текстов немецкого издательства «Посев». И сейчас некоторые высказывания подозрительного лейтенанта вызывают у органов определённую тревогу.

Тут я затараторил, что всё это ерунда. Олега знаю вот уже год. Последние месяцы он у меня постоянно на глазах. Живу ведь, пока редакция не обеспечила служебной жилплощадью, в его квартире. Ну, вы, мол, и так знаете. Балагурит иногда, позубоскалим с Маргаритой из отдела культуры. В Свердловский рок-клуб ходили. Да, всё так. Но чтобы нашпионить, как последний подлец, — не верю.

— Эх, Олег, о многом ты даже не догадываешься, — грустно сказал отягощённый опасными знаниями подполковник.

Далее я запел о таланте журналиста, неравнодушном взгляде творческого человека, о том, что материалы Кудрайтиса регулярно отмечаются на «красной доске» (лучшие публикации вывешивались на специальном месте в коридоре редакции), и так далее.

— И коротковолнового приёмника в квартире нет, только проигрыватель грампластинок, — вдруг брякнул я, как бы тонко намекая, что возможность слушать разные «вражеские голоса» отсутствует.

Ещё с полчаса мы эту похлёбку мешали и размешивали: о долге помочь товарищу не оступиться. В конце концов я промямлил, что не верю во вражескую активность лейтенанта Кудрайтиса. Помогать, стало быть, не могу. Хотите, чтобы я засомневался, — покажите улики.

Подполковник как-то странно посмотрел на рыжего и неожиданно на оптимистической ноте свернул беседу. Прощаясь, пообещал, что рыжий майор за день-два подберёт необходимые документы, с которыми мне можно будет ознакомиться, и дадут знать, когда уже по знакомому адресу надлежит прийти. Естественно — о нашей встрече строго ни единой душе.

Со своей стороны, я тоже попытался изобразить лицом некое подобие оптимизма. Получилось, наверное, кисловато. Ну как, скажите на милость, показать телодвижением нетерпение почитать доносы на друга?

Дверь на выход открыл тот же огромный, как центурион Марк Крысобой, сержант в зимней шапке. И ушанка его в причудливых тенях уличного фонаря вдруг показалась мне шлемом римского сотника с поперечным перьевым гребнем.

Я заспешил домой. Олег ждал с ужином.

Соблюдая чистоту жанра, на обратном пути несколько раз оборачивался. Ой, нет — не так. Вспомнил правильный термин: «проверялся». Перед подъездом — дважды.

Так хотелось, чтобы Олег, открывая дверь, вместо «как дела?», понизив голос до шпионского, спросил: «Хвоста не было?» Но он весь сюжет размазал своим:

— Что так долго? Ужин давно на столе, и я экстремально голоден.

— Потом, — буркнул я. — Одевайся, пойдём на улицу.

— Это ещё зачем? Я есть хочу.

— Как его… В магазин. Выпить купим.

— У тебя остались талоны? — (да, ребята, алкоголь и многое другое в то время было по месячным талонам). — Чего ж ты вчера молчал?

У гастронома, снова «проверившись», я обрушился на Олега: дескать, болтаешь направо и налево, Брежнева в трамвае изображаешь…

Надо заметить, Олег подражал известной интонации Леонида Ильича так, что просто не отличишь. И можно было легко поспорить, кто это делает натуральнее — Геннадий Хазанов или мой друг.

Далее — в том же ключе: совсем страх потерял, промолчать где надо, и тому подобное.

— Отдуваться у особистов должен почему-то я. Целый час меня мурыжили. Хотят вот, в качестве общественной нагрузки, поручить мне написание кратких отчётов: что говоришь, где, кому глазки строишь. Как тебе это нравится?

Нам это не понравилось.

И как минимум мы решили в редакционной курилке детальнее рассказывать рыжему майору о буднях советского футбола и хоккея. С этой целью почли необходимым глубже окунуться в тему, попросив консультаций у нашего спортивного журналиста из информационного отдела.

А если опять возникнет тема коллекционирования почтовых марок, то скинуться рублями и купить Абрамишину альбом, пару-тройку марочных серий — ну там, картины из Третьяковки, флора и фауна Занзибара… Пусть тоже участвует. Что же это получается? Скоморошничать втроём, а пузыри пускать вдвоём? Не по-товарищески.

Юре, вполне понятно, мы ничего не рассказали о моей вечерней беседе, но потребовали не отмалчиваться с унылым видом в обществе рыжего.

— И главное, понимаешь, побольше бодрости… — посоветовали мы сами себе словами тов. Огурцова из прекрасной комедии Э. Рязанова «Карнавальная ночь».

Прошёл день. Другой. Месяц.

Меня никуда не вызывали, а рыжий, когда появлялся на редакционных перекурах, не выходил за рамки спортивных тем. Правда, о филателии он напрочь забыл, так что мы сэкономили на марках и альбоме.

Только через год, столкнувшись с рыжим майором без свидетелей перед входом в редакцию, вновь возникла та давнишняя беседа на улице Ленина, позади горисполкомовских колонн.

— А ты был прав тогда. Олег оказался преданным долгу офицером, хорошим журналистом, — опять как-то слишком бодро сказал рыжий.

В ответ я сморозил что-то невнятное, мол, и хорошо, что так всё разрешилось. Больше мы, слава богу, один на один не разговаривали.

P.S. Обещал рассказать о коллективных чтениях партийной прозы.

Происходило это так.

Порой выпивали. Обычно — на квартире у Кудрайтиса. Жил он один, в аж двухкомнатных служебных апартаментах, доме дохрущёвской постройки, в центре города.

Доведя настроение до потребности почитать вслух (как правило, после четвёртой), Олег брал с книжной полки повесть — или это был роман, не помню — «Возрождение» лично тов. Брежнева Л. И. Как этот роман размером с брошюру там оказался, никто не знал. Скорее всего, на какой-нибудь комсомольской конференции в наборе с подарочными ручками и значками одарили.

Читали вслух и в лицах. Всегда один и тот же эпизод — прения на пленуме Запорожского обкома партии. Там Леонид Ильич распекал секретаря заводской парторганизации. Озаботились коммунисты в те давние годы критикой и самокритикой. Фамилия у попавшего под горячую руку была странная — тов. Жалило. Видите, до сих пор помню.

Олег великолепно имитировал известную неспешность и причмокивание Генерального секретаря. Естественно, ему доставалась главная роль. Я же нёс бремя за тов. Жалило. Юре поручались «возгласы с мест», «смех в зале» и «аплодисменты».

Ребята, это было так смешно! Попробуйте сами. В самом деле: выключайте телевизор. Как говаривал А. П. Чехов, «опрокидонтом» рюмочки три-четыре. Брежнев Л.И. «Возрождение». Пленум на Запорожском обкоме партии. Распределяйте роли.
Занавес!

Олег Кутуев