24 часа

Зидар проснулся от поцелуя. Не в губы, а в середину лба — точный, прохладный, как прикосновение монетки, нагретой на морозе. Тарикия уже стояла у окна, очертания её тела растворялись в ослепительном утре, словно она сама была соткана из солнечного света и пылинок.

— Любимый мой, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её звучал так, будто доносился сквозь тонкий слой воды. — Я расскажу тебе один секрет.

Зидар потянулся, улыбаясь. «Секрет» у Тарикии мог быть любым: от найденного на асфальте стеклышка в форме сердца до внезапного желания уехать на край города смотреть, как роют тоннель для метро.

— Я с другой планеты, — произнесла она. — И моя экспедиция подошла к концу. Ровно через  двадцать четыре часа мне придётся улететь.

Он рассмеялся, ленивый, добрый смех, разогревающий постель.

— Прекрасно! — воскликнул он. — А я втайне от всех собрал ракету в гараже. Можно я с тобой?

Она наконец обернулась. Лицо её было серьёзным, и в глазах стояло то самое выражение — не печаль, а тихая, сосредоточенная ясность, с какой ребёнок объясняет взрослому устройство Вселенной. Он перестал смеяться. Ледяной комок, которого не было секунду назад, твёрдо лёг ему в желудок.

В этот момент в голове у Зидара что-то щёлкнуло, как замок. И двери воспоминаний распахнулись.

Он вспомнил их знакомство. Парк, октябрь. Она сидела на корточках у старого дуба, с невероятной, почти церемониальной серьёзностью собирала жёлуди. Но не в корзинку, а в подол своего платья. А потом брала каждый, заворачивала в алый кленовый лист, будто в шелковый платочек, и бережно укладывала под приметные камни, приговаривая что-то на своём, птичьем наречии. «Я помогаю им найти дорогу домой», — объяснила она ему потом, когда он, заворожённый, подошёл. Он тогда подумал, что это метафора поэтичной души.

Он вспомнил её старую квартиру, куда он зашёл лишь однажды, помочь перевезти коробки. В пустом белом пространстве стояли только: матрас на полу, большой кристалл кварца на подоконнике, ловящий рассвет, и тридцатилитровый аквариум, в котором плавала одна-единственная, ослепительно синяя рыба, имени которой он так и не смог запомнить. Ни стульев, ни стола, ни картин. «Мне ничего не нужно, чтобы чувствовать себя здесь», — сказала она. Он решил, что это минимализм богатой хипстерши.

И деньги в коробках из-под дутиков. Не одна, их было несколько, аккуратно сложенных в чулане. Он заглянул туда случайно, искал старую гитару. Его ошеломило не количество купюр (их было действительно много), а их странная упорядоченность. Они были рассортированы не по номиналу, а… по годам выпуска. Или по сериям. Словно она коллекционировала не богатство, а сами эти бумажки, как артефакты чужой культуры. «Наследство от дядюшки-чудака», — отмахнулась она. «Внебрачная дочь олигарха», — почти поверил он.

Он вспомнил её вечное, неиссякаемое удивление. Она могла замереть на полчаса, наблюдая, как в паутине на балконе трепещет пойманная мошка, и в её глазах читался не восторг, а глубочайшее, научное изумление перед самим фактом существования такого механизма. Она впервые попробовала шампанское в двадцать пять лет и заявила, что оно похоже на «звёздный ветер, запертый в стекло». Она каждый раз заново училась пользоваться банкоматом, внимательно следя за работой механизма, словно наблюдала за ритуалом.

И тест. Тот глупый, романтичный тест ДНК «узнай свои корни». Его образец пришёл через неделю: 45% одно, 30% другое, следы третьего. Её образец… трижды. Трижды они получали отказ. «Недостаточное количество биоматериала». В третий раз они, хохоча, устроили целую церемонию: она полоскала рот газировкой, потом тщательно, до тошноты, обмазывала ватную палочку. Они отправили пробирку, как драгоценный артефакт. Через две недели пришёл всё тот же холодный, вежливый отказ. «Ладно, — пошутил тогда Зидар, обнимая её. — Значит, ты инопланетянка. Я так и знал».

И сейчас, глядя в её абсолютно спокойные, ясные глаза, все эти кусочки мозаики, которые он годами отмахивал как милые чудачества, вдруг встали на свои места. Не с грохотом откровения, а с тихим, леденящим щелчком. Как последний кристалл в идеальном узоре.

— Любимая, — его собственный голос прозвучал издалека, хрипло. — Можно я полечу с тобой? Ты — весь мой мир и Вселенная. Я с детства… с детства мечтал полететь в космос.

Он сказал это не как романтичную гиперболу, а как чистую, выверенную на атомном уровне правду. Всё, что он любил — её удивление, её тишину, её странные ритуалы с жёлудями и деньгами, — всё это было космосом. Она и была его космосом.

Улыбка, тёплая и бесконечно печальная, тронула её губы. Она подошла и взяла его лицо в ладони. Ладони были, как всегда, чуть прохладнее, чем следовало бы.

Но в голове у него, поверх нарастающей паники, уже выстраивались вопросы. Два главных, за которыми клубились тысячи других:
Что за корабль? И в чём, чёрт побери, заключалась её миссия?

Роман Словцов 2026