И аромат цветов миндаля... гл. 2

                2
         Несколько дней прошли в бездействии, Пётр Алексеевич слежку не возобновлял.
         Памятуя настойчивое пожелание Алексея Тихоновича – не лезть на рожон – Иванов дал увлечь себя в водоворот курортной жизни. Брали две коляски – в одной устраивались «дорогой гость и друг» господин Иванов, мадам и месье Трифовы. В другой – Любаша, всё более вживающаяся в образ помощницы доктора, и опьянённый праздной жизнью, вниманием эффектной женщины и ароматами начинающейся весны Иван Яковлевич. Ездили в городской парк слушать симфонический оркестр, катались по набережной, наслаждаясь первыми ясными, по настоящему солнечными днями, устраивали пикники за городом...
         А воздух действительно начинал пьянить, даже погружённый в свои думы Иванов вынужден был это признать. Аромат от распускающихся цветов миндаля, жасмина и розмарина, стоял дурманящий. И тот, кто прогуливался в Ливадийском парке на склонах Могаби, в одночасье укрывшихся перламутрово – розовой невесомой шалью, просто обязан был влюбиться хотя бы на денёчек. Друга своего Пётр Алексеевич не осуждал и на его неуклюжую суету в ухаживании за бывшей уже, – в этом Иванов ни секунды на сомневался, – горничной, внимания старался не обращать, дабы не смущать воспрянувшего духом доктора.
         Лидия Михайловна, поглядывая на парочку, мысленно поздравляла себя с удачно исполненной ролью ялтинского «Пигмалиона». Любаша, копируя хозяйку пансиона, перенимала манеры  приличной дамы, доктор следовал за хорошеющей на глазах горничной хвостом... Лидия Михайловна почти любила этих двух постоянно смущающихся счастливцев, вверивших себя её заботам.
         Пора было вводить их в общество по настоящему, одних ресторанов уже недостаточно. Госпожа Трифова начала внимательно изучать афиши ялтинских театров, пытаясь угадать в какой театр, – «Лотос», «Вулкан» или «Одеон-Олимп», – соберётся на спектакль местная элита. Доктора следует со всеми хорошенько перезнакомить. Пора ему задуматься и о собственном кабинете в городе, не вечно же пока щедрый господин Иванов будет безропотно оплачивать счета.
         Несмотря на обилие прогулок на свежем воздухе и рюмку мадеры перед сном, – от ежевечернего ритуала с гостеприимным хозяином отвертеться не удавалось, тем более, что и доктор Бартингов принимал самое активное участие, – Иванов спал плохо. Доктор отбирал у него вечерние газеты, дабы «не терзал себе нервы». Но и новостей утренних газет более чем достаточно, чтобы понять, что дела в Петрограде идут все хуже и хуже. Столкновения на улицах продолжаются, и можно с минуту на минуту ожидать, что войска перейдут на сторону мятежников...
         По ночам Пётр Алексеевич в который раз перечитывал найденную в доме Трифовых книжку Бунина – сборник рассказов в дешёвом издании. На какое-то время ритм бунинского повествования утягивал за собой. Иванов прикрывал глаза, проговаривая только что прочитанные фразы, наслаждаясь  их плавным течением. Так, с зажатой в руке брошюрой, он засыпал, но через два-три часа вскакивал как от звука сигнального горна, задерживал дыхание, стараясь утихомирить боль в груди и, убедившись, что сердце бьётся потише, вставал.
         Одевался потеплее, к утру в комнатах второго этажа становилось слишком прохладно. С конца января из-за блокировки морских путей дела с доставкой угля  шли из рук вон плохо. Лидия Михайловна, как и большинство ялтинских обывателей, надеявшихся на скорую тёплую погоду, вынужденно экономила на топливе, упорно отказываясь покупать по сумасшедшим ценам дрова у татар.
         Пётр Алексеевич гасил керосиновую лампу, в который раз укоряя себя, что опять уснул, не прикрутив фитиль. Накинув плотное стёганное одеяло на плечи, в полной темноте устраивался в кресле у окна, ждать рассвет. Это бездумное занятие прекращалось лишь небо светлело. Тогда он аккуратно расправлял на кровати согревавшее его одеяло, одевался для выхода, и зажав в руке обувь, спускался вниз. Лестница от его шагов все равно поскрипывала, но мягко, уютнее, что ли, чем при топтании в ботинках. И, кажется, он никого не будил...
         Господин Иванов не переставал удивляться той тишине, что устанавливалась в предрассветной Ялте. С удовольствием прогуливался посреди проезжей части Вишнёвой улицы, наслаждаясь отсутствием обычных дневных звуков... Выходил на набережную, но там бывало беспокойно от шума ветра и  грохота набегающих волн.
Дождавшись полного восхода солнца, сопровождаемого щебетом вездесущих воробьев и розовой прозрачностью лепестков на цветущих кустах, отставной титулярный советник возвращался к дому...
         В этот раз выйти в предрассветную тишину Иванов не успел. Услышав негромкий, но настойчивый стук в дверь своей комнаты он замер, прижимая ботинки к груди, затем, перехватив их поудобнее, как для удара, – хоть какое-то «оружие». Резко распахнул дверь. Перед ним стоял сосед – полицейский, протягивая отпечатанный в типографии лист. Не спросив разрешения Андрей Осипович вошёл, запалил стоящую на столике лампу, но Пётр Алексеевич смог прочитать только две фразы «ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ» и  «МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРОЙ», так дрожал в руках тонкий листок, так всё поплыло перед глазами. Он сел на кровать. Собравшись с силами, заставил себя дважды прочитать прыгающие перед глазами слова.
         Манифест Государя об отречении.
         – Как это возможно? – произнёс господин помощник пристава дрожащим голосом. – Государь! Как он может отказаться от своих божественных прав?
         Пётр Алексеевич лишь покачал головой. Что тут говорить?
         – Самодержец Всероссийский может отречься от данной ему Богом власти из за мятежа в столице, вызванного недостатком хлеба? Это же смешно! У него гарнизон, полиция, огромная армия, в конце концов! Что и кто ему может  угрожать?!
         – Вы ошибаетесь, Андрей Осипович, – с горечью произнёс Иванов, он говорил тихо, но не для того, чтобы успокоить своего молодого соседа, просто сил больше ни на что не осталось. – Нет у него никого и ничего более. Самодержцем Николай Романов был до октября пятого года, потом власть уступил, а сейчас больше никто... И слишком поздно кого-либо звать, когда сам клятву приступил. Месяц-два и камня на камне от Дома Романовых не останется... Да поможет Господь Бог России, – прочитал он на этот раз вслух, приподняв лист.
         Помощник пристава опустился в единственное кресло у окна, закрыв ладонями лицо, словно желая спрятаться от всего наступающего, совсем по-детски шмыгнул носом.
         Пётр Алексеевич вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице...
         И только прикрыв за собой входную дверь, на узком крылечке, он вспомнил о ботинках, что до сих пор крепко сжимал в руке.