И аромат цветов миндаля... гл. 2

                2
         Иванов дал увлечь себя в водоворот курортной жизни. Брали две коляски: в одной устраивались «дорогой гость и друг» господин Иванов, мадам и месье Трифовы, хозяева пансиона; в другой — Любаша, всё более вживающаяся в образ помощницы доктора, и опьянённый праздной жизнью, вниманием эффектной женщины и ароматами начинающейся весны Иван Яковлевич. Ездили в городской парк слушать симфонический оркестр, катались по набережной, наслаждаясь первыми ясными, по настоящему солнечными днями, устраивали пикники за городом...
         А воздух действительно начинал пьянить, даже погружённый в свои думы Иванов вынужден был это признать. Аромат от распускающихся цветов миндаля, жасмина и розмарина стоял дурманящий. И тот, кто прогуливался в Ливадийском парке на склонах Могаби, в одночасье укрывшихся перламутрово – розовой невесомой шалью, просто обязан был влюбиться хотя бы на денёчек. Друга своего Пётр Алексеевич не осуждал и на его неуклюжую суету в ухаживании за бывшей уже – в этом Иванов ни секунды не сомневался – горничной внимания старался не обращать, дабы не смущать воспрянувшего духом доктора.
         Мадам Трифова, поглядывая на парочку, мысленно поздравляла себя с удачно исполненной ролью ялтинского «Пигмалиона». Лидия Михайловна почти любила этих двух постоянно смущающихся счастливцев, вверивших себя её заботам.
         Пора было вводить их в общество по настоящему, одних ресторанов уже недостаточно. Госпожа Трифова начала внимательно изучать афиши ялтинских театров, пытаясь угадать, в какой театр – «Лотос», «Вулкан» или «Одеон-Олимп» – соберётся на спектакль местная элита. Доктора следует со всеми хорошенько перезнакомить. Пора ему задуматься и о собственном кабинете в городе. Не вечно же пока щедрый господин Иванов будет безропотно оплачивать счета.
         Несмотря на обилие прогулок на свежем воздухе, Иванов спал плохо. Доктор отбирал у него газеты, дабы «не терзал себе нервы». Но и слухов было достаточно, чтобы понять, что дела в Петрограде идут всё хуже и хуже. Столкновения на улицах продолжаются, и можно с минуты на минуту ожидать, что войска перейдут на сторону мятежников...
         По ночам Пётр Алексеевич в который раз перечитывал найденную в доме Трифовых книжку Бунина – сборник рассказов в дешёвом издании. На какое-то время ритм бунинского повествования утягивал за собой. Иванов прикрывал глаза, проговаривая только что прочитанные фразы, наслаждаясь  их плавным течением. Так, с зажатой в руке брошюрой, он засыпал, но через два-три часа вскакивал, как от звука сигнального горна, задерживал дыхание, стараясь утихомирить боль в груди и, убедившись, что сердце бьётся потише, вставал.
         Одевался потеплее, к утру в комнатах второго этажа становилось слишком прохладно. С конца января из-за блокировки морских путей дела с доставкой угля  шли из рук вон плохо. Лидия Михайловна, как и большинство ялтинских обывателей, надеявшихся на скорую тёплую погоду, вынужденно экономила на топливе, упорно отказываясь покупать по сумасшедшим ценам дрова.
         Пётр Алексеевич гасил керосиновую лампу, в который раз укоряя себя, что опять уснул, не прикрутив фитиль. Накинув плотное стёганое одеяло на плечи, в полной темноте устраивался в кресле у окна ждать рассвет. Это бездумное занятие прекращалось, лишь небо светлело. Тогда он аккуратно расправлял на кровати согревавшее его одеяло, одевался для выхода и, зажав в руке обувь, спускался вниз. Лестница от его шагов всё равно поскрипывала, но мягко, уютнее, что ли, чем при топтании в ботинках. И, кажется, он никого не будил...
         Господин Иванов не переставал удивляться той тишине, что устанавливалась в предрассветной Ялте. С удовольствием прогуливался посреди проезжей части Вишнёвой улицы, наслаждаясь отсутствием обычных дневных звуков... Выходил на набережную, но там бывало беспокойно от шума ветра и  грохота набегающих волн.
Дождавшись полного восхода солнца, сопровождаемого щебетом вездесущих воробьёв и розовой прозрачностью лепестков на цветущих кустах миндаля, отставной титулярный советник возвращался к дому...
         В этот раз выйти в предрассветную тишину Иванов не успел. Услышав негромкий, но настойчивый стук в дверь своей комнаты, он замер, прижимая ботинки к груди, затем, перехватив их поудобнее, как для удара – хоть какое-то «оружие»,- резко распахнул дверь. Перед ним стоял сосед – полицейский, протягивая отпечатанный в типографии лист. Не спросив разрешения, Андрей Осипович вошёл, запалил стоящую на столике лампу, но Пётр Алексеевич смог прочитать только две фразы: «ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ» и  «МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРОЙ» - так дрожал в руках тонкий листок, так всё поплыло перед глазами. Он сел на кровать. Собравшись с силами, заставил себя дважды прочитать прыгающие перед глазами слова.

         Манифест Государя об отречении.

         – Как это возможно? – произнёс господин помощник пристава дрожащим голосом. – Государь! Как он может отказаться от своих божественных прав? У него гарнизон, полиция, огромная армия, в конце концов! Что и кто ему может  угрожать?!
         Пётр Алексеевич лишь покачал головой. Что тут говорить?
         – Вы ошибаетесь, Андрей Осипович, – с горечью произнёс Иванов.
         Он говорил тихо, но не для того, чтобы успокоить своего молодого соседа, просто сил больше ни на что не осталось.
         – Нет у него никого и ничего более. Самодержцем Николай Романов был до октября пятого года, потом власть уступил, а сейчас больше никто... И слишком поздно кого-либо звать, когда сам клятву преступил. Месяц-два, и камня на камне от Дома Романовых не останется... Да поможет Господь Бог России, – прочитал он на этот раз вслух, приподняв лист.
         Помощник пристава опустился в единственное кресло у окна, закрыв ладонями лицо, словно желая спрятаться от всего наступающего, совсем по-детски шмыгнул носом.
         Пётр Алексеевич вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице...
         И только прикрыв за собой входную дверь, на узком крылечке, он вспомнил о ботинках, что до сих пор крепко сжимал в руке.