Глава 5. Юбка в пыли

Всё лето я носилась на крыльях любви, несмотря на бойкот. Близился новый учебный год — накануне одиннадцатого класса.
Как-то мы сидели с мамой у меня в комнате. Я перестала ходить гулять по вечерам после того случая, поэтому рано ложилась. В тот день мы копали картошку, умаялись и собирались спать.
Мама предложила: «Давай пасьянс разложим?» Тогда все этим увлекались — на обычных картах как-то гадали. Я уже зевала, сидела в лифчике и трусах. А она говорит: «Смотри, на пороге у тебя пиковый король!» Пиковым королём мы в наших шуточных гаданиях всегда обозначали Пелешника. Посмеялись: «Ну да, сейчас прям под окном стоит!»
Мама уже собралась уходить, как вдруг залаяли собаки. У меня в комнате было жарко, окно открыто. Я прямо так, в одном белье, и высунулась. И что же? Пелешник на самом деле сидит под окном. Увидел меня и говорит: «Здравствуйте, барышня, выходите!»
Мама ахнула: «Ты с ума сошла? Куда ночью? Уже двенадцатый час!» А я твёрдо: «Нет, я пойду!»
Он ждал, и я понимала — надо быстро собираться. Стала одеваться. У меня была шикарная галькина  джинсовая юбка на косой молнии — просто отрез ткани на резинке, который застёгивался спереди. Поскольку был уже конец августа, ночи  стояли прохладные, росистые. И я решила надеть свои самые модные сапоги — итальянские, высокие, чуть ниже колена, чёрные с узкими носиками и изящным каблучком.
Надела юбку, а колготки эластичные не стала — подумала, порву, мама потом прибьёт. Вместо них у меня были «домашние» колготки — старые, ставшие короткими, которые бабушка мне надшила. Носила я их только по дому. Они были классического серо-коричневого цвета в рубчик, а в районе пояса, где их удлиняли, пришит кусок от отцовских ярко-голубых кальсон. Такой себе хенд-мейд.
Я очень спешила. В итоге выбежала в этих кальсонных колготках, в юбке, с намалёванными красной помадой губами, синими тенями и высоким хвостом. Волосы у меня были длинные, густые. Думала — выгляжу круто.
Как я вообще готовилась к его приезду? И откуда знала, когда он придёт? Всё просто — по крестьянскому календарю. Картошку сажали на майские, копали в двадцатых числах августа.
Перед копкой я сходила к тёте Оле Зайцевой: она мне в награду за уколы сделала маникюр ярко-красным лаком. Но, как вы понимаете, картошку мы копали без перчаток. Так что от моего алого маникюра к моменту свидания осталось лишь горькое воспоминание.
И вот я вышла в таком «сногсшибательном» прикиде, чувствуя себя суперкрасавицей. Он, увидев меня, покачал головой: «Зачем так нарядилась? Ночью холодно. Замёрзнешь. Иди, штаны надень». Я упёрлась: «Нет, мне в юбке нравится». «Ну, смотри», — сказал он серьёзно.
Идём, разговариваем. Я вся блаженствую. Чёрное звёздное небо, в животе порхают бабочки. Сначала он взял меня за руку, потом я взяла его под руку. Остановились, пошли сели на крыльцо ВИКовского, он посадил меня на колени, обнял. Надо отдать ему должное — вёл себя достойно, руки не распускал. Но обнимались мы крепко, я постоянно была у него на руках. Вроде как в шутку.
Но для меня-то это не шутка! Может, он просто прикалывается, а я всё всерьёз. Думаю: ну не влюбился он, конечно, но раз приходит — значит, ему тоже хорошо.
Может, ему даже льстило — взрослый дядька, а я, девочка, и вся влюблённая. Он что, не видел? Конечно, видел. Хотя, уверена, недостатка в женском внимании у него не было никогда. А мне просто повезло, что он любил мою сестру. Иначе бы и не заметил. Наверное, я была для него просто младшей сестрой его бывшей возлюбленной. Так мне кажется, а там — Бог знает.
Гуляем мы, спускаемся от дома к свинарнику, потом к проходной. И тут у меня заедает молнию на юбке — в неё попали эти позорные колготки. Молния открылась на пару сантиметров и ни туда ни сюда. Очень неудобно. Я иду и пытаюсь её освободить. Он спрашивает: «Что ты там всё делаешь?» — «Колготки в молнию попали, кажется, сломалась», — говорю я, не переставая при этом нести какую-то философскую ерунду. Он слушает и улыбается.
И вот прямо в этот момент случается пренеприятнейшее происшествие. Проходим мимо фонаря — и вдруг раздаётся мягкий щелчок, звук натянутой струны. Мы не понимаем, что случилось. Останавливаемся под светом фонаря. И моя чудесная светло-голубая юбка-резинка лежит в пыли. Молнию сорвало.
Я стою. В рыжих колготках, которые от паха до пупка надшиты синими отцовскими кальсонами. Одна мысль в голове: «Только бы он подумал, что это не кальсоны, а майка!»
Это был ужас. Стыд. Хотелось бежать. Он, правда, сразу отвернулся, как понял, что с меня слетела именно юбка. Я взмолилась: «Андрей, помоги застегнуть!» Он ответил: «Я бы помог, но не юбку же. А я тебе говорил — надевай штаны».
Хорошо хоть куртка была удлинённая, прикрывала до середины бедер. Я как-то прикрылась, взяла злосчастную юбку в охапку, и мы пошли к дому. Он подождал, пока я переоденусь. Потом пошли гулять дальше. «Вот теперь другое дело, хоть штаны нормальные надела», — сказал он.
После этого мы, как всегда, долго гуляли. Обнимались, держались за руки. Мне его всё время хотелось трогать — он был такой классный. Когда любишь, хочется постоянно быть рядом, даже молчать. Я это чувствовала даже в том нежном возрасте.
Под конец свидания он сказал: «Знаешь, ты мне очень нравишься. Я на тебе женюсь обязательно, когда мне будет тридцать лет».
Не знаю, зачем он это сказал? Может, для него это была игра, прикол. А для меня — нет. Я уже была по уши влюблена. А тут — женитьба. Мне до того и в любви-то никто не признавался, а тут такой раскрасавец — обаятельный, сильный, с юмором, умеющий ухаживать, просто шикарный мужчина, — сделал предложение. На этой волне восторга мы и закончили нашу встречу.
 

Продолжение следует.