Глава 3. Индийский муж

 
 
 
Индийский муж Рани, Сантош,  в итоге снял для нее комнату на территории Гиридхари Матха. Неоспоримым преимуществом этого места, если не считать того, что стены были выкрашены свежей персиковой краской и побелка не отваливалась,  была горячая вода в четыре часа утра.  Рани,  с облегчением переехала и, наконец, смогла помыться целиком. 
—   О Боже, какое счастье!  —   воскликнула она,  сладко потянувшись на кровати.
Тюрбан из полотенца  размотался и съехал с влажных волос. Длинными черными змейками они скатились на ее плечи. Поросячьи-розовые футболка и шорты, которые я одолжила ей после душа, были ей точно по росту и по размеру, и Рани в них напомнила мне… меня…
Комната  заблагоухала шампунем и мылом.  Сантош, низкорослый и коренастый индус в джинсах,  стоял в дверях и крайне заинтересованно разглядывал свою жену. Рани заметила движение его глаз и игриво произнесла:
—   Представляешь, Сантош, в России  женщины в таком ходят по улицам!
—   Я тебе не верю,  —  лениво булькнул Сантош.
—   Калинди, он не верит! — Рани  так и залилась звенящим девчачим  хохотом, указывая на мужа пальцем.
—  Это правда,  —  нехотя отозвалась я.
—  Приличные девочки не носят шорты! —  возмущенно нахмурился Сантош, — Нет! Вы меня разыгрываете! Женщины не могут ходить в шортах по улицам!
—  Ну, может, не в таких конкретно, потому что в этих удобнее спать… а в принципе в шортах, да, ходят, — уточнила я, уже с интересом наблюдая за его возмущением.
Он стоял перед нами ошарашенный, с выпученными глазами, похожими на огромных черных блестящих жуков, подозрительно и в то же время как-то беспомощно переводя взгляд с ее лица на мое. Он, и правда, был уверен, что мы его высмеиваем и дурим. Я следила за этим его шныряющим взглядом и думала, как в принципе оказался возможным  их супружеский союз.
Белую красавицу-сироту, Рани, бандиты от религии кинули на жилье. Далее она сбежала от проблем в индийский монастырь. Там ее заприметил ушлый женатый хмырь, Сантош, торговец мобилами и отец двоих детей. Гордая Рани отчаянно севачит, внутренне противопоставляя себя сестрам в Боге и, наплевав на их замечания, отправляется на парикраму моего Гуру. По возвращению сестры в Боге ее просто выкидывают из ашрама на произвол судьбы. А докучливый Сантош тут как тут! И белая звезда, прекрасная, но беззащитная, падает со своего духовного небосклона в его алчные черные ручонки. Просто потому, что больше некуда податься. В конце-концов, он инициированный вайшнав. Все не так уж и ужасно, может быть… А вдруг это любовь, а вдруг он человек хороший?.. Хм…Может, в конце-концов, хороший женатый индийский человек влюбиться в красивую белую женщину и совершенно от любви потерять голову? Или как?..
—   Да уж, — хмыкнула Рани, — а представь что будет, если в таких шортах выйти на улицу тут, в индийской глуши! Тут в сари-то, замотанная с головы до ног  —  и то  разглядывают тебя эти аборигены! Прямо в трусы хотят залезть! Тут очень опасно, Калинди, жить отдельно от других белых. У меня, знаешь, какая мечта? Построить тут дом для белых преданных! Тут же полно бандитов! А я хочу, чтобы все белые могли жить здесь вместе в безопасности, как одна семья, дружить...
—   Бандитов?  —  переспросила я.
—   Ну да! Мы однажды ехали на джипе с Сантошем ночью по опасной дороге, нас окружили бандиты и заставили выйти из машины! Ну, я и вышла! Представляешь, стоят эти шибздики кучей! И они мне все головой по грудь, как гномы. Давай, мол, бабло гони! А я подошла к главному, за грудки его как взяла,  как тряханула, мол, оборзел ты что ли, а ну, отвалите от моего мужа! Они все и разбежались. Наверное, приняли меня за  Кали Маа … Сантош, помнишь, как я нас спасла от бандитов? Помнишь?..
Сантош уже что-то тараторил на хинди в трубу, кивая и озирая Рани. 
 —   Нет, я никуда не поеду! —   запротестовала Рани, я только что помыла голову! Езжай один. Я хочу пожить в монастыре, здесь, в тишине, где чисто и есть горячая вода, в конце-то концов!
 —  Ача ,  —  кивнул Санатана, заплевал это «ача» еще целой горой непонятных хрипящих слов, и вышел за дверь.
 — Как меня это задолбало!  — вздохнула Рани, —  он вечно таскает меня с собой на свои дурацкие встречи! У него семь пятниц на неделе! Сейчас он куда-то собирается, через полчаса все отменяет, еще через час снова едет. И так каждый день! Калинди! Достало… Я хочу пожить в тишине и одиночестве, как ты. Я тоже хочу писать Холи-лилу… ну хотя бы какую-то мелочь, я ведь хоть и давно, но тоже училась в художке… Хотя бы зеленого пугая. Там же есть зеленый попугай?..
Там,  и правда, на этом барельефе подразумевался зеленый попугай, и Рани осталась  здесь на несколько дней. Она сидела на лесах со мною и тщательно выписывала его перышки, периодически дергаясь от звонков Сантоша, который то собирался заехать за ней, то все отменял и исчезал на сутки. Рани лишь закатывала глаза и старалась дышать глубоко. Но в один день он все же, действительно, заехал за ней, и ей пришлось собрать все свои вещи и переехать на новое жилье, находившееся между Радха-Кунд и Кусума-Сароварой.
Тем временем Айс вернулась из своей проповеднической миссии на Таити. Я застала ее лежащей на кухонном коврике. Ее верная служанка Васанти давала лекцию собравшимся девочкам на кухне, Анита пекла толстые американские блины.
— Почему Айс лежит?  — cпросила я шепотом Кумудини.
— Она очень устала, —  шепнула Кумудини в ответ, —  у нее даже нет сил сидеть…
Айс слушала Васанти в полуха и со своей циновки кивала ей вяло и одобрительно.
Внутри меня что-то скукожилось и поднывало. Какая-то тоска, пронизывающая меня, точно скрежет зубовный, невыносимая настолько, что после лекции и ужина я решилась подойти к Айс.
—  Ты же была на Таити. Там же пальмы и пляжи. Ты хотя бы искупалась в море?
—  Нет,  — покачала головой Айс.
—  Ну ты хотя бы полежала и побалдела на пляже просто так?
—  Нет, —  снова покачала головой она.
—  Ну почему же ты не отдохнула? Это же курорт! Ты все время работаешь, работаешь, там же можно и ласты склеить!
—  Потому что Гурудеву было нужно, чтобы я была там,  — она устало ухмыльнулась, —  Чтобы я давала катху. А после того, как катха закончится, люди хотят даршан. Они приходили ко мне на даршан, а я сидела и отвечала на их вопросы…  Это  — мое служение, я должна была быть для них там, сидеть, отвечать на вопросы и улыбаться.
В ее словах для меня  прозвучала какая-то безнадега: Айс выглядела заложницей системы, которую точно также теперь воспроизводила сама, тяжеловесной иерархичной структуры из утомленных, упорно и бесконечно работающих людей. В конечном итоге в такой системе рано или поздно устают все, от простых служанок, уборщиков и работников кухни до проповедников и…
Вероятно, Гурудев и сам устал от этой постоянно алчущей многотысячной толпы. И вся эта структура висит на тонком волоске — желании служить Кришне и Радхе, вайшнавским святым, общаться с ними, любить их.  А что будет, если на месте этого идеалистического порыва останутся лишь карьерные амбиции, желание славы и денег? Вся эта конструкция с грохотом обрушится, исключи из нее Гурудева — источник  вдохновения для тысяч людей. А пока она громоздится на хрупких плечах таких, как Айс, подвижников, у которых помимо личных амбиций и наряду с выученным садомазохизмом есть нечто совершенно. «Мой Прабхупад»  —   вздыхает она – глаза ее теплеют, и лицо становится доверчивым и беззащитным.
 
***
 
Я возвращалась в Гиридхари Матх с Кусум-Саровары на телеге, прикрепленной к велорикше. Напрягая и без того натруженные ляжки, хозяин этой конструкции вымученно крутил педали и вез меня, уставшую белую девицу, в мои номера. Я, молча покачиваясь в своей лотосной позе  и, уставившись в дорожную пыль, читала  джапу на четках.  Внезапно тишину прорезал сигнал автомобиля. Я оглянулась. У меня за спиной за рулем черного джипа  Сантош упрямо давил на пищалку. Он загреб воздух рукой, мол, давай, пересаживайся  ко мне в джип! Я протестующее замотала головой и, обратившись к моему оглянувшемуся назад рикше, кивнула: продолжай везти. Второй сигнал истерическим визгом привлек к себе внимание  случайных прохожих.  Джип теперь  визжал, не прерываясь.
«Нет!»  — я замотала головой еще отчаяннее.
Рикша вновь оглянулся, опять остановился в недоумении, но, с моей подачи, снова продолжил ехать.
—  Эй! Калинди! Зачем тебе телега? А? Калинди?  —  Сантош высунулся из окна и, размахивая руками, выкрикнул:
—  Я тебя на джипе гораздо быстрее довезу, садись!
Он  опять нажал на кнопку, и вся округа вновь вздрогнула от резкой сигнализации.
Проходившая мимо кучка индусов остановилась понаблюдать за нашим диалогом. Женщина по тут сторону дороги тоже встала как вкопанная.
—  Да нафига? —   Мне осталось ехать совсем немного! Я уже заплатила рикше,  — прокричала я в ответ.
К группе индусов подтянулась парочка  подростков. На улице стали собираться местные зеваки.
—  Рани послала меня за тобой! Калинди? О Кааалинди! —  заканючил Сантош, —  садииись! Калинди!
И он снова упрямо засигналил,  опять не прерывая гудка, заставляя обернуться и коров, и обезьян.
Сгорая от стыда, я отправила рикшу восвояси и пересела в джип, чтобы   скорее  оборвать этот кринж. Как только черная дверца с тонированным стеклом за мной захлопнулась, я сразу почувствовала облегчение, скрывшись от белого дня и любопытных осуждающих взглядов. Но слева поджидала другая беда — довольно ухмыляющийся Сантош внутренне праздновал свою маленькую победу.
Это нелегко объяснить  привыкшим к цивилизации людям, но чем дольше живешь во Враджа-мандале, тем больше тебя заботит мнение уличной толпы. И даже я, заурядная белая горожанка, которая сама по себе привыкла разгуливать по большим улицам с пешеходами и автомобилями, нисколько не задумываясь, что скажут эти прохожие, здесь, во Врадже, все больше внутренне  скукоживалась, ощущая себя беззащитной и бесправной селянкой,   осмелившейся без спросу выйти за околицу. Постоянно лажающей, постоянно во всем виноватой. Само мое появление снаружи храма в одиночестве — теперь я понимала это — воспринималось вызовом древним патриархальным традициям, согласно которым деревенским  женщинам дозволяется гулять  лишь группами себе подобных, прикрывая полупрозрачным сари лицо.   
—  Ну, что? —   раздраженно вскинула я глаза на Сантоша.
—  Я хотел на парикраму, —   Сантош крутанул руль, —   а Рани с ее московскими друзьями лепила паратхи . Я говорю ей, мол, пошли, все вместе на парикраму. А она мне, мол, а мы лепим паратхи, нет! А я ей: «Ну, пошли, я очень хочу! А она мне: «Нет!» Ну, я тогда, такой: «Ах так! Тогда я пойду найду Калинди и с ней oтправлюсь на парикраму!»
—  Стоп, какая парикрама? Я еду в матх,  — округлила я глаза.
—  Да, да, конечно, я и подвезу тебя в матх.
 Я устало вздохнула и уставилась в пустоту.
Сантош по-индусьи мельтешил. Я упрямо теребила свои четки, стараясь повторять мантру, как вдруг…ворота Гиридхари Матха оказались у нас за спиной.
—  Сантош! Ты проехал мой матх!
Он сделал вид, что меня не слышит.
—  Эй, Сантош, остановись! Гиридхари Матх! Мне нужно выйти!
—  Да мы совсем немного прогуляемся!
—   Но я не хочу!
—  Да буквально пару минут…
«Выскочить из машины на полной скорости я, конечно, не смогу, —  размышляла я, искоса поглядывая на Сантоша,  — Мужик он, правда, мелкий, сделать мне ничего не сможет. Но неадекватный... Надо сохранять дружелюбие и подыгрывать».
Внезапно джип дернулся и встал посреди дороги.
 —  Я за пирожными, —  сообщил Сантош.
«Бежать!» — метнулась  мысль у меня в голове. Я огляделась. Машина встала напротив  хибары  из говна и палок, внутри которой продавались сладости.  Постройки, окруженной такими же хибарами и индусами с Сантошем на одно лицо. Куда бежать — непонятно. Это какая—то окраина Говардахана. Я дернула ручку автомобиля. Ручка не поддалась. Сантош успел закрыть его снаружи, чтобы я не выпорхнула.
«Мать твою за ногу!» — подумала я с раздражением.
Сияющий от радости Сантош вышел из хибары,  неся в руке  кулек с малпурами, политыми сиропом и присыпанными сахарной пудрой.
—  Угощайся, Калинди! —  Сантош вновь уселся за руль, протянув мне пакет.
—  Спасибо, —  процедила я и угостилась малпурой. Планы побега таяли как сахарная пудра на моих руках.
—  Ты очень красивая девочка, Калинди, —  ляпнул  Сантош без обиняков и завел джип.
—  Да Рани твоя тоже красивая вроде как…
—  Это да…
Мы ехали какое-то время молча. Я поглощала сладкие малпуры. Сантош вез меня  в индийские ****я.
Внезапно посреди кустов и скал его джип встал.
—  Это очень святое место, Калинди, очень святое! Говардхан, —  мечтательно начал Сантош.
Я пнула гальку на дороге. В нескольких метрах от нас застрекотали обезьяны.
—  Зачем ты меня сюда привез?  — спросила я, вперившись в него взглядом.
—  Ты такая красивая, Калинди, —  пролепетал Сантош, воровато озираясь и тормоша в руках сованную веточку.
—  Ну, красивая, и что?
—  Ну, просто Рани… она как ребенок. Все на мне, все на мне, а она как ребенок, о котором надо заботиться… Мне с ней трудно, она не взрослая! Она нигде не работает… А ты такая красивая!
На этом бы следовало отключить мой внутренний анализатор речи, поскольку дальше Сантош нес одну и ту же  пургу, повторяя на разный манер про мою невьеб…нную красоту. Он попытался взять меня за руку, но я сделала вид, что не заметила, и отдалилась. Сантош тупо последовал за своим первым импульсом, но не продумал стратегию, и теперь стоял  рядом, периминаясь с ноги на ногу, как троечник у доски. Я тем временем  сосредоточенно доедала малпуры, возвышаясь над ним, большая, белая, «красивая», русская, на полторы головы выше индийского дурачка.  Так мы простояли несколько неловких минут,   молча сели в машину, и он отвез меня-таки в мой матх.
А еще Сантош не подумал, что я все расскажу Рани.

 
***
 

И утром следующего дня я первым делом отправилась к Рани, чтобы все ей рассказать. Меня мучала совесть, что я скрываю от нее нечто неприглядное, связывающее воедино меня с ее мужем, и именно факт сокрытия обьединял меня с Сантошем, как будто мы вместе задумали и совершили некий криминал. Эта ментальная связь была мне отвратительна,  и  мне хотелось избавиться от нее скорее любой ценой.
Рани лепила паратхи, раскатывая тесто по столешнице и выслушивала мой рассказ, из которого я предусмотрительно исключила лишь его нелепые признания.  Щеки ее горели.

—   Сантош!  —  выкрикнула Рани, дыша гневом.
 Хитрая индийская мордаха Сантоша возникла в проеме двери.
—  Зачем ты вчера увез Калинди  на Говардхан?
Глаза Сантоша забегали. Вид у него был как у нашкодившего пацана, и теперь уже Рани   возвышалась над ним как строгая мамка.
Он пытался было что-то возразить про  парикраму, но, скользнув коротким взглядом по моему лицу, запнулся. Сообразив, что любую удобную ложь я опровергну, он промолчал  и лишь бессмысленно уставившился в пустоту с полуоткрытым ртом, как  бесцельно слоняющийся по индийскому селу онанист-подросток.
Рани глядела на него с тревогой и гневом. Скорее всего, внутренне она хотела уцепиться за сносное оправдание его поступку, но эта соломинка оборвалась. Я же не хотела мараться. Прежде всего в моих собственных глазах. А сам факт, что я села в джип к этому  хоть и знакомому, но индийскому и женатому балбесу,   меня  загаживал, учитывая его дурацкие признанья.
—  Пошел вон с глаз моих! —  Рани устало опустилась на лавку.
Сантош исчез в дверях.
Я смотрела на нее и увидела, как  ее сердце провалилось во мглу. Рани уперлась пустым взглядом в то самое никуда, где залип ее муж Сантош.
И я была виновницей ее мучений.
«Как же она теперь будет жить с ним? Ведь он пошлый засранец, срань человеческая.»
Вина камнем придавила мне грудь. Я не знала, что сказать.
—  Ты сама виновата, Калинди, зачем ты села в джип к нему?  —    пыталась оправдать его Рани.
—  Мне стало стыдно, он несколько минут ехал за мной и сигналил, на меня смотрела вся улица! Я хотела избавиться от его назойливого внимания. Он меня позорил.
—  Ты сама виновата, —  в отчаянной злобе повторила она.
Мне стало тошно. Успокоить ее мне было нечем. Сантош оказался обычным проходимцем, обманщиком и засранцем. К несчастью, именно благодаря мне, Рани была вынуждена столкнуться с этой реальностью. Будучи финансово зависимой от него. Живя в чужой и дикой стране. С другой стороны, не факт, что я была первой. И не факт, что потом она бы не нарвалась на более серьезный компромат. 
Но сейчас она сидела передо мной, с поникшими плечами  и  душевной рвотой, разлившейся по ее дому.
—   Замуж тебе надо, Калинди,  —   отрезала она.
—   Я, наверное,  пойду, —   ответила я, вставая с лавки.
Я молча вышла из ее дома и закрыла за собой дверь.