Что было в предыдущих двух рассказах?

Рассказываю об этой истории с болью в сердце. Уже прошло полгода, но я никак не могу обо всём забыть.
Меня зовут Миша. Мне двенадцать лет. Наверное, слушать ребёнка не очень интересно, я понимаю, но у меня очень большое желание всё написать на бумаге. Мне надо выговориться, ведь никому в жизни теперь до меня нет дела, никто меня и не слушает, поэтому надеюсь, что я выговорюсь здесь и сразу станет легче.
Всё это произошло летом. Если быть точным, то в июле. Это было второе июля. Отец отправил меня к любимым бабушке и дедушке. Я безумно ждал этой встречи, так как они жили в деревне, а там было так хорошо, так легко. Мне и так пришлось задержаться в июне, потому что меня насильно отправили в детский лагерь, но мне это было неинтересно. И всё же я там отбыл своё мучение. И теперь с радостным сердцем я ехал действительно туда, куда тянулась душа.
У моих бабушки и дедушки был отличный просторный частный дом. Нельзя сказать, что он был роскошным, ведь моя родня небогатая. Дом простой, но чистый и светлый. Я любил там проводить своё лето. Так получилось, что я не очень люблю играть с друзьями, так как их у меня просто нет. Мне всегда хотелось быть одному. Однако бабушка и дедушка – это иное. К ним я бегу с воодушевлением, полный счастья.
И второе июля настало. Это была первая проведённая у них ночь. Они всегда выделяли мне комнату, где я был полноправным хозяином. С отцом такого не выходило. Он вечно меня контролировал. Я не мог сбежать от его опеки. А вот с дедушкой и бабушкой всё было иначе. Была свобода. Я был свободен, понимаете? Как же сладко это звучит. Вы только произнесите это сами: "Я свободен..."
Утро выдалось ярким. Но мне кажется, что я проснулся от запаха пирожков, которые бабушка пекла на кухне. Никакого особого общепризнанного праздника не было, но мне кажется, что так она праздновала мой приезд. Мне было очень приятно.
Дед смотрел телевизор и потягивал пиво. Я сразу же побежал к бабушке. Она меня поцеловала в лоб, осторожно обняла, чтобы не испачкать тестом и вишнёвой начинкой, и отослала к деду смотреть с ним телевизор. Радостный и счастливый, я побежал к нему. Мы немного поговорили. Он любил шутить со мной. Он меня очень любил и ценил. Я это чувствовал каждой частичкой своего тела. И я каждый год мечтал, чтобы лето никогда не кончалось, ведь оно было таким великолепным для меня. К сожалению, оно всегда заканчивалось. Но я не подозревал тогда, что жизнь иногда готовит сюрпризы, как плохой волшебник.
Дед, лёжа на диване перед телевизором и держа в руке почти пустую бутылку, полез другой рукой в карман и достал оттуда несколько крупных купюр. Мои глаза засияли. Я никогда не был жаден, я ведь даже не работал, я не знал, как зарабатывают деньги, но этот дедовский жест, жест доставания денег из пошарпанных карманов, вдохновлял меня. В этом движении была сама жизнь.
Он протянул мне купюры и сказал: "Сбегай деду за пивом, внучок! Остальное возьми себе. Можешь тоже что-нибудь купить. А как вернёшься, пойдём поедим. Бабуля уже всё приготовит к тому моменту". И он хитро мне подмигнул.
Разрываясь от предельного счастья, я побежал в коридор, обулся и рванул из дома.
Было уже жарко. Солнце поднималось всё выше и выше. Я мчался к сельскому магазину, думая о том, что купить себе. Разве что-то могло сравниться с бабушкиными пирожками? Я решил, что побалую себя чипсами, шоколадом и жевательным мармеладом. Жизнь была ярче солнца, ярче любой другой звезды! Только кто знал, что это пик моего счастья, за которым последует широкий обвал? Жизнь, за что ты так со мной?
Когда возвращался домой, я заметил, как по небу низко летит военный самолёт. Я улыбнулся. Мне было интересно поглядеть на него. Я приставил руку ко лбу, чтобы не мешало солнце, чтобы лучше разглядеть самолёт, и понял, что он не совсем в порядке. Он горел. И его качало. С ним точно что-то происходило. И напугало меня тогда больше всего, что он всё снижался и снижался, хотя я точно знал, что никакой посадочной полосы рядом нигде никогда не было. Меня захлестнула паника, когда я понял и то, что самолёт падает туда, где находился дом бабушки и дедушки. Я начал кричать самолёту, чтобы он отлетел. Мне хотелось, чтобы он, если и упал бы, то где-то в поле, подальше от домов. Я хотел замахать руками, но они были заняты, поэтому я только бессмысленно кричал. Я бежал домой очень быстро, так быстро, как только мог.
Мне ещё оставалось приличное расстояние, как самолёт наконец-то поцеловался с землёй. Он бахнул. В воздух стало расти пламя. Моё сердце дрогнуло. Я остановился, выронил свою награду и дедушкино пиво. Две бутылки разбились. Не подбирая своё, я снова побежал. Я бежал и думал: "Только бы дедушка и бабушка были целы, только бы..."
Когда я наконец добежал, мои худшие предположения подтвердились. Самолёт, как назло, упал именно на наш дом. Вокруг всё горело. Обломки самолёта разбросало. От самого дома остался лишь скелет. Люди собирались и пытались что-то делать, только я не понимал, чем конкретно они хотят помочь делу. Неужели тут что-то можно было поправить? Даже я, ещё ребёнок, понимал это. А взрослые всё таскали воду, что-то тушили. Может, они и дом сейчас начнут заново строить? Мне казалось это какой-то глупостью.
Я стоял перед домом, молчал и плакал. В моих глазах отражались боль и разруха. Моих бабушки и дедушки больше нет. Никогда не будет. За что мне это? За что?
Думая обо всём, о хорошем и плохом, я уже рыдал. Кто-то из взрослых, кто знал меня, моих бабушку и дедушку, подошёл ко мне и увёл отсюда. Наверное, так они выражали заботу. Был ли в том уже какой-то смысл? Я ведь уже всё увидел и всё понял. Боль и обиду на жизнь никак не стереть. Я слышал, как кто-то говорил.
– Да это с учений, – говорил мужской голос, – уже третий самолёт в области за два месяца. Они что, разучились делать этих дремучих птиц? Или пилоты ослепли?
– Помолчи и не говори глупости! – ворчал женский голос. – Много ты знаешь. Тут трагедия, а ты умничаешь.
– Так а что поделать-то? – оправдывался мужской голос.
– Не умничать.
Были ещё какие-то обсуждения, но почему-то я больше не слушал. У меня не было сил.
Вот уже зима. Я пишу об этом и плачу. С содроганием представляю, где буду проводить следующее лето. Я не хочу в лагерь! Не отправляй меня туда, папа. Прошу тебя! Жаль, он меня не услышит. Он будет отправлять меня в это проклятое место теперь каждый год. Кажется, это будет происходить до конца моих дней. Даже когда мне будет уже пятьдесят лет, он всё равно грозно и важно мне скажет: "Сынок, тебе пора в лагерь, у тебя каникулы!" А я ему отвечу: "У меня уже давно нет никаких каникул. Я работаю без выходных и без отпуска. Я не могу в лагерь". А он продолжит нравоучительно говорить: "Всё равно надо в лагерь! Детям летом надо бывать в лагере! Так положено!" И он в чём-то будет прав, ведь я его ребёнок. В остальном он не прав. Как же тяжело мне без бабушки и дедушки. Хочу к ним. Хочу к ним. Хочу к...

Миша дописал рассказ и в страхе произнёс:
– Я всё.
Дед, что-то недовольно пробурчав, открыл глаза, отлип от кресла, взял в руки деревянную изъеденную плесенью скалку и медленно, тяжело хромая, подошёл к столу, за которым сидел Миша.
Он взял листок с рассказом. Ещё не начав читать, он сразу же вынес замечание:
– Пиши внятно! Внятно! Ты меня понял?
– Угу.
Дед стоял над Мишей, над столом и читал рассказ. Он держал листок левой рукой, а правой – скалку. Периодически он касался скалкой стола, как будто нацеливался в нужную точку.
Миша послушно сидел за столом, держа руки на нём. Он не выпускал из правой руки ручку.
Когда дочитал рассказ, дед, как атомная бомба, взорвался гневом, стал безудержно молотить скалкой стол. Он яростно бил в ту самую точку, которую метил на протяжении всего чтения.
– Отвратительно! Мерзко! Пошло! – кричал дед. – Это ты называешь рассказом? Что за дерьмо ты тут накалякал?
Дед склонился над Мишей. Его длинные выцветшие сединой волосы лоснились от грязи, а изо рта пошла вонь, как от тысячи убитых с особой жестокостью невинных животных.
Дед заговорил тихо, вкрадчиво, но лучше бы он держал рот закрытым. Миша украдкой поглядел на деда, заглянул в его сумасшедшие выпуклые глаза, затем взгляд упал на сгнившие зубы.
– Ты долго собираешься меня дурачить сегодня, мой любимый внучок? – Миша теперь понимал и ощущал, что отвратительнее гнилых зубов могут быть только гнилые зубы, смоченные старческой слюной, норовившие впиться в чистую детскую кожу. Зубы и злобный язык всё приближались, а лицо Миши всё отстранялось. Но в какой-то момент Миша понял и то, что отодвигаться уже некуда, и дед точно коснулся его щеки. Он морщился от омерзения. Кажется, его сейчас стошнит.
– Дедуль, я не дурю тебя, – жалобно вырвалось из Миши.
Дед со всей силой ударил скалкой по столу.
– Ты ещё и обманывать меня вздумал? – Он вскипел, слюни выстрелили внуку в щёку. – Не смей меня обманывать! Я сделаю из тебя писателя. Я сделаю из тебя гения! Из твоего отца ничего не вышло, вырос дураком, но из тебя-то я вылеплю красоту, ты мне поверь, внучок. – Дед костлявой рукой погладил внука по голове. – Ты же любишь бабушку и дедушку, а? – нежно спросил дед, но Миша не обманулся. Он знал, что вопрос опасен. Любой вопрос деда был опасен. – Любишь же?
Миша ответил не сразу:
– Да, дедуль, люблю. Очень люблю.
Дед отпрянул от внука и стал дубасить его скалкой по голове и плечам. Эти удары были слабыми. Они не хотели нанести вред. Они хотели лишь унизить и заставить подчиняться. Миша поднял руки, чтобы защититься. Дед легко дубасил внука скалкой и приговаривал:
– Слабая ты башка! Тупая! Башка! Слышишь? Башка! Тогда зачем ты убиваешь своих любимых бабушку и дедушку в своём рассказе? Когда ты научишься писать? Ты сегодня уже два рассказа запорол. Вот уже третий в мусорку летит! Сколько ты ещё будешь тут сидеть и тратить бумагу?
– Я напишу новый рассказ! Напишу новый! – заорал Миша.
Дед прекратил бить внука. Он презрительно смотрел на него. Он был жесток и неотвратим так же, как судьба.
Миша выпрямился за столом, положил руки на стол, как и раньше. В руке он продолжал держать ручку. Дед запрещал ему выпускать ручку из руки. Миша спал с ручкой, ходил в туалет с ручкой и даже ел с ручкой.
В комнате было тихо. Миша прилежно сидел, чуть трясясь, а дед стоял неподвижно. Вдруг дед со всей старческой силой ударил Мишу по руке, в которой была ручка. Внук схватился за заревевшую от боли руку, ручка упала на пол. Дед тут же прокричал:
– Быстро подними ручку, быстро подними!
Миша, вмиг забыв про боль, склонился, чтобы поднять ручку. И вот она снова в его руке. Как она вообще смогла выпасть, оставалось загадкой, ведь Мише казалось, что она давно срослась с его рукой.
– Сочиняй и пиши новый рассказ, – тихо сказал дед. – Потом, как закончишь, пойдёшь на кухню. Бабуля тебе нальёт молока с хлебом. Немного поешь.
Дед сгорбленно пошёл обратно к креслу. Упав в него, он включил телевизор. Он развернулся к внуку спиной.
Мише мешал ор идиотского ящика, и он обратился к деду:
– Мне трудно сочинять, когда шумно. Дедуль, деда...
Но его трусливый голосок потерялся, так и не дойдя до деда. Мише подумалось, что это даже хорошо, иначе скалка снова задубасила бы его.
Он начал думать о том, что же ещё написать. Чем можно заинтересовать деда, порадовать его?! Он смотрел на свою ноющую руку, в которой держал ручку, и внезапно в нём забурлила злоба, неистощимая и бурная. Эта злоба неслась словно из самого ада. Всем детям на зимние каникулы дарят подарки, они играют в снежки, лепят снеговиков, смеются и радуются жизни. А что у него? Ничего. Он пишет под бесконечным жестоким контролем рассказы о лете, о том времени, которое ещё не наступило, которое, возможно, никогда даже не наступит! Какая же жалкая и отвратительная жизнь у него!
Что-то в нём перевернулось. Злоба всё прибывала из ада и раздувала его. Возможно, то был момент перехода от детства и покорности к подростковому опасному бунтарству. И этот момент был подарен самим Дьяволом. Во внуке теперь горел шёпот мести, и он всё рос, рос, рос...
Миша встал, перехватил ручку. Теперь он держал её не как писатель, а как серийный убийца, жаждавший только крови и жестокости!
Губы его тряслись, лицо было уже не ребёнка, а маленького демона. Он шептал: "Этот рассказ тебе понравится, дедуль, вот этот уж точно..."
Миша напористо рванул к деду и у его кресла с острым криком замахнулся вооружённой рукой.