Вырваться из ада... гл. 26. Как это было...

 
 Радости моей, материнской, вместе с бабой Раей, не было ни конца ни края, когда в лагере появился вдруг пропавший сынок Шурик с дружком Юркой. Они столкнулись здесь среди скопления людей, когда Шурик искал нас.

Не сдерживая слез, мы обнимали наших хлопчиков, накормили оставшимися кусками и слушали сынулю о его мытарствах в лагере военнопленных. Хотя уже не надеялись его увидеть. Он только потихоньку спрашивал: «Мам, а где и как там папка, а?»

Я успокаивала, что отец наш крепкий, жилистый, нигде не пропадет, а наше дело - это выкарабкаться, выжить, чтобы дождаться его из плена. А сама отвертывалась, лишь слезы молча глотала, одна надёжа во мне трепыхалась и жила. Ох, Коля, ты мой Коля, среди фашистов…

Вечером мимо нас по холоду проходил, пошатываясь, немецкий офицер, видно, что пьяный.
Уставился на молодую женщину с двумя детьми. Запустил ей руку в перчатке за пазуху, та закричала. Он словно вызверился и тут же из нагана застрелил ее.
Малая девочка ее заревела, он засмеялся, стрельнул в девочку, а тут грудной ребенок у убитой женщины кульком свалился и заплакал. Он застрелил младенца и со смехом пошел дальше…
Пронеслось это мигом на наших глазах. Баба Рая после опять заикаться стала. Благо, мои пацаны ушли с котелком раздобыть воды и не видели.
Господи, дай силы нам вынести, и мальчишкам тоже.

Хорошо, что мы вовремя скучковались. На другой день загрузили нас, сталинградских, в полуоткрытые вагоны и повезли, громыхая по рельсам дальше, на станцию Нижний Чир. А оттуда - вБелую Калитву.
Женщины с узлами и детворой угнездились и успокоились, ведь теперь подальше от фронта и бомбежек, от внезапной смерти, от голода и холода среди мертвых развалин. На стылый ветер над головами уже не обращали внимания.

Надеясь, что ныне зажиточные донские края и казаки не оставит нас без куска хлеба и кружки воды, за которой надо было пробираться на Волгу погибельно, под выстрелами и пулями, среди фашистов.

Однако бабы постарше остерегали, ибо наслышались они, что в Белой Калитве разлучают семьи, кого в Германию, а слабых, оставят здесь прислугою, раскидают по станицам, да вкалывать на немцев… Кто помоложе да посмелее шептались, что надо втихаря уходить на остановках, самовольно, в тыл донских земель. Другие возражали, мол, в станицах много старорежимных казаков, злых на советскую власть, они встречали немцев с хлебом-солью, и очень надеются на новые порядки. От них добра не жди.

Но пищащие возле всех дети, их хныканье и сопли, что им холодно, что есть хотят, а то писять, быстро заставляли примолкнуть и заняться своими заботами. Да и старики измученные требовали пригляда.

Мы держались тесно, не отлучались друг от дружки.
С бабой Раей еще раньше задумали, когда проедем Нижний Чир, то на следующем полустанке потихоньку выскользнем, там далее в 2-3-х километрах на хуторке проживала ее сестра с мужем. Мы гостевали в их хатке до войны. Вот и схоронимся-переможемся, мы не первые такие и не последние.
Да ведь и мне время рожать подпирало, не здесь же на платформе на холоде, с людьми, а то далее в ужасном лагерь Белая Калитва, расположенном в бывших сараях-птичниках.

Тут хоть уши затыкай, чтобы не слышать про него всякие ужасы. Про те курятники смерти молва худая расходилась быстро.
Одна женщина говорила, что в лагере собирают тысячи-тысяч беженцев. Как-то в сарай затолкали родителей с детьми. Родителей угнали немецкие солдаты. Так они, чтоб не возиться с детворой, ночью подожгли его с обеих сторон. Все сгорели.
Другая добавила, что немцы очень боятся заразного тифа. И сарай- курятник с тифозными людьми спалили подчистую.

Хотя и туточки страстей хватало, и каждая баба, поди, на себе испытала. Одна рядом, как на исповеди, хлюпая носом, сказывала слышанное.

А было такое. Привезенных из Сталинграда, как мы, отвели на донской хутор, раскидали по домам местных. Мужиков сразу поставили рыть рвы против танков.
Как-то немцы внезапно выгнали всех на улицу. Крик и плач. Толпу погнали за хутор к заброшенному вровень с землей колодцу. Женщин отгородили от мужчин и мальчишек старше 12 лет. Все забоялись, что такое? Автоматчики окружили колодец, мужчин и пацанов колонной повели к нему и тут женщины подняли вой.

Фашисты те выстрелами начали убивать мужчин и пацанов. Один, другой… Все падали прямо в колодец. У одного мужчины на руках сынок трехлеток. Он умолял офицера пощадить малого. Но тот не дрогнул, застрелил сначала малыша, а потом и мужчину.
Мать ребятенка дернулась к нему, закричала. Но какая-то бабка успела подхватить, закрыла ей рот своим платком и велела молчать, чтоб не убили. А расстрел шел весь день, потому что подвозили людей и с других хуторов.
Оказывается, это фрицы мстили жителям за нападения на них партизан.
Господи, совсем замордовали - и так плохо, и эдак страшно...

Когда привезли на станцию Чир, то выпал снежок.
Был вечер, и Шурик с Юркой искали, где же переночевать.
Нашли рядом пустые склады из красного кирпича. Внутри цементный пол и холодрыга, настыло все. Сели в кучу, спинами друг к другу для согрева, накрылись старой накидкой. Утром идти, а нам не встать. Ноги закоченели, отказывают. Еле поднялись, вставали на карачках. Шурик с Юркой бабу Раю силком поднимали с того проклятого цемента, под руки повели.

Мы промёрзли насквозь и чувствовали, если не отогреемся, то напрочь пропадем. Рядом стояла деревянная хатка, битком набитая людьми. Хозяйка впускала всех, кто только мог вместиться. Мы пробыли в теплоте минут тридцать и отогрелись. Та хозяйка спасла жизнь нам и многим. Вовек не забуду.

Место под нас было огорожено колючей проволокой. Всех немцы втолкнули внутрь и закрыли «загон». Два раза за день давали каждому по литровой банке коричневой бурды. Накрапывал мелкий дождик. К станции подъезжали «телячьи» вагоны или просто платформы без крыши, и людей, как скот, загоняли туда и увозили. А дождь все усиливался.
Набили нас в эти вагоны, не присесть. Поезд тронулся, в пути слабые кончались и полицаи то там, то здесь выбрасывали тела.

Поезд неволи и смерти грохотал под свинцовым, тяжелым небом, набирал скорость, торопясь везти нас к погибельной Белой Калитве. Порою двигался медленно, а то и останавливался и кто-то спрыгивал с платформы.

Напротив нас притулилась к стенке с круглым животом, прикрыв его руками, тоже беременная, ее поддерживал дедуля.

Я напомнила своим, что скоро поезд остановится, и мы тихо слезаем и уходим от насыпи, или же замираем, если увидем полицаев, не шелохнемся, пока состав не отойдет, чтобы нас не заметили.
Лежим, словно трупы,.. только живые.

ОТ АВТОРА.
Удивительные случайности в жизни неизбежны. Оказывается, рядом со мною в прокуратуре области работала Надежда Викторовна Г., которая родилась в лагере. Белая Калитва.

Мы разговорились с ней после совместного возложения венков в День Победы к памятнику фронтовикам-прокурорам, участникам Великой Отечественной войны.

Надежда Викторовна взволнованно рассказывала, в т.ч. со слов мамы, что ее родители коренные сталинградцы. В 1941 году отец ушел на фронт. Мама с семилетним братишкой и бабушкой остались в Сталинграде.
Когда гитлеровские войска вошли в Сталинград, то в их доме на улице Донецкой разместились немецкие офицеры с солдатами. Маму, которая была беременной, с братом и бабушкой выгнали из дома и они жили в погребе.
Бабушка была отправлена немцами рядом в лагерь на территории Городищенского района, где и погибла.

Осенью немцы начали угонять население в Ростовскую область. Среди них были ее мама и брат. Колонну гнали до Белой Калитвы.

В лагере утром подгоняли железнодорожный состав, людей выгоняли из бараков, строили в два ряда, и немецкий офицер, проходя между рядами, указывал, кого загонять в вагоны и вывозить в Германию. Каждый день мама и брат могли оказаться в роковом поезде, но она родилась таки в Белой Калитве. Выжила.

Моя приятная собеседница прослужила более 20 лет в органах предварительного следствия УВД нашей области и ушла на пенсию, будучи подполковником. А затем трудилась в прокуратуре области.

Вот так живешь, работаешь плечом к плечу и порою не знаешь, какие удивительные, стойкие судьбы рядом…

Продолжение следует…