Прелюдия

   Яростный лай Найды разбудил его в это зимнее утро. Уже занимался рассвет. Здесь в густом лесу нельзя было увидеть, как начинает алеть поздней зарёй полоска над берегом скованной льдом реки. Нельзя было заметить, как светлая серость утреннего неба постепенно наползает на лес. Можно было только почувствовать то, как неуловимо менялась темнота за окном. Она попросту становилась другой. Тот, кто долго живёт в лесу, замечает это... как меняется темнота. Это значит, что наступает зимний рассвет, неотвратимый и тяжёлый как поступь медведя-шатуна.
Найда рвалась и лаяла со знакомой озверелой хрипотой – лай собак тоже бывает разный, как тон голоса человека. Он за эти годы прекрасно изучил свою собаку. Он слышал, когда она облаивает соболя, когда нашла нору барсука, когда спугнула глухаря или оленя. Лучшей собаки у него ещё не было. И сейчас по её лаю он отчётливо понял, что это человек. Даже не человек, а люди. Люди, которые в темноте ночи скрытно подошли к его зимовью и теперь, рассыпавшись в цепь, плотным кольцом окружали его.

Для того, чтобы выполнить то, что он хотел, ему пришлось пожертвовать собакой. Умная верная Найда напоследок сослужит ему ещё одну службу. Самую последнюю. Эльбрус глубоко вздохнул, вытягиваясь и распрямляясь на своём лежаке. Он ещё раз проделал в уме то, что сделал уже много-много раз в предыдущие дни – прокрутил по порядку все свои действия. Первое. Второе. Третье. Он не чувствовал трепета или мандража, нет. Он уже оттрепетал и отмандражил своё. Илану, его дочку, его ягодку, его солнышко было уже не вернуть. Никак. Когда пришло полное осознание этого факта, всякий мандраж закончился. Далее началась полоса чёрного беспросветного горя. Милиция в их маленьком городке даже думать не хотела о том, чтобы принять заявление. Все его многократные попытки, там, в Бахтынске, рассказать, что её оставили в особняке Карояна, натыкались на глухую стену. Нет, мол, причин для возбуждения уголовного дела. Ладно, пусть так, но человек-то, пропал. Пропал, говорили ему, значит, как придёт время, объявим в розыск. Потом её нашли. Даже искать долго не пришлось. После похорон начала накатывать беспросветная чернота. Ровно и неотвратимо. Словно ночь на зимний лес.
Его спасло действие. Он – охотник промысловик Эльбрус Хетагуров, наполовину осетин, наполовину русский, вдовец, понял, что ему нужно делать. Просто, чтобы не сойти с ума. Делать то, что он так умел все эти годы – ставить ловушки на зверей. Каждый зверь, будь то соболь, будь барсук, был  в чём-то умён, а в чём-то глуп. Он знал, что барсук в минуту опасности будет действовать так, а куница вот так. Знал и ставил ловушки, понимая их норов.
Вот и сейчас, он поставил ловушку на зверя. Двуногого, в человечьем обличье. Поставил капкан, и он сработал. Уже сработал, хотя они ещё этого не знают. Эльбрус улыбнулся, лёжа на топчане. Просчитать их действия было делом нехитрым. Тот, кто считает умным себя, всегда будет считать других тупыми. Это был какой-то странный закон жизни, но Эльбрус Хетагуров не удивлялся. Если барсук или соболь не могут изменить своей природе, то почему это должен делать человек? Тем более, имевший все основания считать себя умнее других. Он лежал, аккуратными движениями разминая тело после сна, готовился к действиям, и ожидал первого выстрела. Сначала они должны убить  Найду.

***

В самом начале девяностых ценный мех шёл хорошо. Государственные заготконторы в одночасье исчезли, словно бы их никогда и не было. Зато появились частники. Рвачи и хапуги, конечно, но ними можно было торговаться и иметь дело. Приезжали из Красноярска и покупали шкурки. В то время можно было что-то заработать. Лихие годы, в которые одни люди теряли ориентиры и впадали в какую-то тихую панику, потому что вся привычная жизнь пошла вразнос. Все прежние правила, вдруг перестали действовать. Кто-то запил, кто-то уехал, кто-то слёг с болезнью. Откуда-то вдруг появились наркотики. То, чего никогда на памяти Эльбруса не было, разве что в книжках про загнивающий запад, вдруг массово пришло на улицы в како-то уродливом гротескном обличье. Молодые девчонки шли на панель, а кто был поудачливее уезжали в Москву или Питер (Эльбрус каждый раз внутренне хмурился, когда слышал это непривычное имя Ленинграда) чтобы быть проституткой там. Это считалось удачей. Парни пооборотистей, становились бандитами и не видели никаких берегов. В городе появилось много приезжих. Среди них был Кароян. Он очень быстро раскинул свои щупальца и начал заниматься делами. Наркота была его вотчиной... так говорили. Потом он неуклонно взял под контроль городскую проституцию, которую крышевали разные бригады из местных и красноярских парней. Кого-то выловили в Ирге с пулей в голове, кого-то просто не нашли. Оставшиеся, кто уехал, кто пошёл служить Карояну. Управившись с бизнесом нелегальным, тот начал брать под контроль легальные предприятия. В народе даже шептались, что Кароян этот, в общем, ничего себе. Порядок обеспечил. Свой, понятно, но всё же... лучше чем беспорядок. С ним, мол, можно иметь дело. Если по-хорошему... По-хорошему, это значит, на его,  Карояна, условиях.
Какие это условия, Эльбрус узнал, когда знакомый скупщик пушнины в Бахтынск не приехал, а по телефону ответил, что рынком пушнины у них в городе теперь ведает дядя Лёня. Так за глаза называли Карояна. Он не Леонид был, конечно. Левон, что ли... Впрочем, не важно. И Эльбрус пошёл к дяде Лёне.
Тот, на удивление, принял его нормально. На звонок охранника вышел сам, пожал руку и сказал с кем по этому поводу разговаривать. Поинтересовался охотой, сказал, что уважает специалистов в своём деле. Цены на приём пушнины у Карояна ожидаемо оказались ниже, чем у красноярских перекупщиков, но зато не надо было ждать, пока два раза в год приедут скупщики. Принимали всегда, и даже разок помогли достать порох, дробь и снаряжение по оптовым ценам, гораздо дешевле, в местном охотничьем магазине. «Карояновская скидка», как окрестил её про себя Эльбрус. Зато пару нарезных карабинов он, действительно, приобрёл весьма удачно. Все эти шторма девяностых Эльбрус со своей семьёй прошёл относительно ровно. Не жировал, нет. Но и острой нужды не было как у других. Ровно. В лесу ничего не менялось. У зверей никаких реформ и развала таёжных правил не было и не предвиделось. Только в девяносто восьмом умерла жена. Болезнь. Сейчас Эльбрус думал, что это, в общем, было не так уж плохо. Она умерла спокойно и не знала того, что произошло через год.

***
Первый выстрел раздался, когда темнота за окном стала отчётливо серой. Найда словно человек громко, по-бабьи, охнула и зарычала. Карабин – определил по звуку Эльбрус. Второй выстрел шарахнул уже из охотничьего ружья, и оборвал рычание. Видимо, картечь-пятёрка. Он сам, на их месте, зарядил бы именно такие. Он в темноте зимовья улыбнулся – Найда честно и достойно завершила свой путь. А теперь...
Он скатился с низкого топчана на пол, и, не включая свет, высунул с позапрошлого вечера готовый обрез из двуствольного старенького ИЖа в прорезь между досок. Он сильнее двинул укороченными стволами, и стекло звонко зазвенев, разбилось. Хетагуров просунул коротенькие стволы дальше, через доски за стеклом и нажал на спуск. В тесной каморке зимовья звук выстрела больно ударил по ушам. Он, раскрыв рот, чтобы не разорвало барабанные перепонки, нажал на крючок ещё раз. Опять бахнул выстрел. В ответ, словно горох, по брёвнам избушки застучали пули. Полуоглохший, тряся головой, он скинул уже бесполезный обрубок ружья на пол и пополз в сени. Там, уже несколько дней лежал его главный козырь – труп одного из Карояновских прихвостней. Самое трудное в его плане было вовремя достать именно эту мелкую сошку. Достать, а потом притащить сюда – в зимовье. Что ж, он это сделал. Тихо, правильно, как и следует охотнику. Выследил и подстрелил вечером, а сюда притащил уже ночью. Точнее, на это ушло две ночи и один день. Чуть подмёрз, гад, в дровнике, но не сильно, не до звона. Так, самую малость, чтобы не вонять раньше времени. Ничего, сейчас отогреем.
Несколько пуль влетели внутрь, пробив приколоченные доски. Куски камня от печной трубы мелко брызнули в лицо. Эльбрус пригнул голову. Ещё не хватало сейчас лишиться глаза. Он бросил труп лицом вниз под топчан. Всё, теперь нужно было ещё немного подождать. Подождать, пока они подожгут избу.
Он специально заколотил окно и снаружи и изнутри, оставив только малые щели – так не смогут кинуть гранату. А вплотную не подойдут, боясь получить пулю от него. Значит, выход у них будет один – поджечь зимовье. Именно то, что ему и было надо.
Вряд ли они будут долго его штурмовать. Он живой им не нужен. Обязательно подожгут. Наверняка подумали об этом в первую очередь. Это самое первое, что придёт им на ум. Но даже и на тот случай, если они не станут так делать, у него имелись две канистры с бензином. Он подожжёт себя сам. Чтобы, значит, не даться им в руки. Пусть они так думают...
- Хетагуров, выходи, что ли? – раздался крик. – Ты в ловушке, понимаешь? Думал, мы тебя тут не найдём?
Эльбрус тихо улыбнулся. Он именно на это и рассчитывал. Они предсказуемо приняли его за идиота, а себя посчитали самыми умными. Ну что ж, пока они всё правильно делают. Надо только, чтобы и он теперь всё правильно сделал.
- А зачем мне выходить? – громко, чтобы они отчётливо услышали его голос, спросил он.
- Дольше проживёшь! – последовал ответ.
- Казик, ты что ли? – опять спросил Эльбрус. Голос принадлежал Казбеку Катаеву, тоже осетину.
- Я.
- А кровосос этот где? Остался сестренку утешать? – Он специально говорил так, чтобы спровоцировать злость.
- Ты про меня? – Эльбрус узнал голос Карояна. – Я сестру утешу, не переживай. Ты выходить-то будешь?
- Не, мне и здесь хорошо. На улице холодно. – Улыбаясь про себя, ответил Эльбрус.
- Это ты верно заметил. – Засмеялся кто-то. Засмеялся и затих, словно его оборвали.
- А ты дурак, Эльбрус, хоть и охотник. – Кароян говорил словно бы с сожалением. – Нет бы, уехать, или хотя бы в городе на съёмной хате залечь. Я, правда, думал, что ты умнее.
- А как ты меня здесь нашёл?
- Действительно, дурак. – Словно бы удивляясь внутри себя, заключил Кароян.
- Я мог бы и дома отсидеться?
- Да, продал ты квартиру свою. Мы это сразу пробили. Ты и вправду кретин, Хетагуров. Я давно уже заметил, что считающие себя самыми умными, по факту, оказываются самыми тупыми.
В темноте зимовья Эльбрус согласно покачал головой. Тут их мнения совпадали.
- И что теперь будем делать? – спросил он.
- Выходи, умрёшь как мужчина. От честной пули. Нормальные похороны гарантирую.
- Ты, помниться, Илане моей тоже гарантировал...
- Так уж вышло, ничего уж не поделать.
- Плоховато у тебя с гарантиями, Кароян. А если не выйду?
- Чё, в домике, да? – по голосу Эльбрус понял, что тот усмехается. – Воистину, нет пределов человеческой тупости. Объясняю специально для тебя, мы тебя сожжём. Живьём сгоришь, как тебе?
Эльбрус замолчал, давая им повод думать, что он столкнулся с чем-то для себя неожиданным и неразрешимым. Он слышал, как негромко переговаривались люди Карояна. Где-то тихонько звякнуло стекло. Значит, бутылки с бензином, они приготовили заранее. Сразу рассчитывали на такой расклад. Молодцы.
- Чего молчишь, Эльбрус? – это снова подал голос Казбек. – Выбор такой: умираешь быстро, стоя на ногах, как мужик, или горишь живьём, в мучениях. Как лучше?
- Лучше, конечно, помучаться. – Ответил Эльбрус, чуть подумав для вида. Эта фраза была из фильма «Белое солнце пустыни», когда Абдула предлагал товарищу Сухову похожий расклад. Он улыбнулся. Эти ребята, вряд ли помнят советскую классику.
- Ладно. Дурак, он и в Африке, дурак.  – Он слышал, как Казбек сплюнул.
- Окна заколотил, гад. – Это кто-то из карояновких бандитов тихо, сбоку, сходил к окну, пока они общались.
- Ладно, какая уже разница. – Ответил Левон. – Давай... – Эльбрус понял, что он дал отмашку на огонь.
- Кароян! – закричал он. – Ты когда сам умирать будешь, вспомнишь, что вы с Иланой моей сделали? Ты своим упырям эту историю рассказывал?
- Нет. Ни её, ни других... – успел услышать Эльбрус. Голос был такой, словно Карояну было смертельно скучно это слышать. Звон разбитых бутылок и сразу же оранжевый свет взметнувшегося пламени, сквозь щели в окне осветил маленькое пространство зимовья.

***
Илана была его гордостью. Это цветочком. Когда он возвращался домой с промысла, жена с дочкой его всегда встречали музыкой. Такую традицию они завели. Илана играла на фортепиано, а жена стояла рядом с дверью и открывала её под звуки какой-нибудь прелюдии Рахманинова или ещё там кого. Потом он заходил и Иланка, бросая свои клавиши, неслась к нему и кидалась на шею. А он, даже не скинув тяжеленный рюкзак с таёжными дарами, прижимал к себе своё маленькое сокровище и цепенел от счастья. Затем Эльбрус обнимал жену, и они вместе шли на кухню, где кипел довольный чайник. Найда же, ткнувшись носом в Марину и Илану, укладывалась на своё место и отдыхала после долгого пути.
Илана ходила в музыкальную школу. Их разговор обычно начинался с обсуждения её успехов. Эльбрус не понимал в музыке, он просто слушал, как играет его цветочек и радовался.
Незаметно цветочек подрос и распустился. Стройная куколка со светло-пепельной толстой косой и голубыми глазами. Когда умерла жена, ей было шестнадцать. Уже не маленькая... Так подумалось сначала. Хотя...

Это случилось через год после ухода жены. Весна, май, день основания города Бахтынска... хотя какой там из Бахтынска город? Как был посёлок городского типа, так и оставался. Но незадолго до этого, стараниями местной администрации, Бахтынску, всё-таки, присвоили статус города. Эльбрус не понимал, почему это так важно. Завод по переработке чего-то минерального, собрались строить, кажется. Инфраструктура, инвестиции, наплыв рабочей силы и прочая дребедень. В общем, ожидался интенсивный рост. Так, во всяком случае, на празднике в своей торжественной речи заявил мэр, тщедушный лысоватый мужичок, давно и плотно лежащий под Карояном. Впрочем, как и вся городская администрация. И милиция...
Был прекрасный тёплый погожий день. Сияло яркое солнце. А на городской площади шёл праздник. После всех официальных речей выступали различные коллективы. Их было всего-то ничего. Бахтынску особо похвастаться было нечем. Вот, разве что, музыкальной школой. Она-то и задавала основной тон праздничному концерту. Финалом был костюмированный бальный танец, где пары мальчишек и девчонок вальсировали в старинных нарядах под музыку из фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Музыка была какой-то очень знаменитой. Так говорили в толпе. Мальчишки в гусарских мундирчиках и девочки в длинных бальных платьях кружились по большой деревянной сцене, украшенной в честь праздника. Говорили, что с этими костюмами помог Кароян. Эльбрус, затаив дыхание, смотрел, как пары кружились под красивую музыку, а оркестр местной музыкальной школы играл этот вальс. За роялем сидела его Илана. Его солнышко. Его цветочек.

Потом она пришла домой раскрасневшаяся и счастливая. Говорила, что подружилась с Гаянкой. Это дочь Карояна – Гаянэ. С виду, обычная армянская девчонка, ничего особенного. На год младше Иланы. Просила Илану научить её играть на пианино.
- Папа, представляешь, сам дядя Левон подходил и приглашал к ним в дом. Говорил, что будет платить за уроки. Пап, что думаешь? – Она, радостная, кружилась по комнате и всё напевала эту мелодию, Эльбрус помнил эту сцену до сих пор. Вот она вся такая весенняя, протанцевала к холодильнику, что-то достала, прокружилась к Найде и чмокнула ту в холодный нос. – «Па-пара-рара-параппапа-па-па» - напевала она.
- Папа, ты слышал уже этот вальс? Это ведь из фильма «Мой ласковый и нежный зверь».
- Кажется, слышал где-то. – Эльбрус наблюдал за ней и прятал улыбку в русую бороду.
- Мне на следующий год в Красноярск поступать надо. – Она, смеясь, кружилась по комнате. – Меня без экзаменов принимают. Уже ответили.
- Знаю. – Улыбался Эльбрус. – Ты у меня молодец. Только ходить к Кароянам... не знаю...
- Папа, да ладно тебе. Гаянка отличная девчонка. Мы с ней в кафе столько болтали сегодня. Дядя Левон тоже подходил, просил с его дочкой заниматься.
- Не знаю. – Хмурился Эльбрус.
- Па-ап. – Илана стояла, выпрямившись, и смотрела на него с весёлой укоризной. – Ну, прошли уже все эти разборки дикого капитализма. Ну-у. А музыка, остаётся вечной. Я просто с Гаянкой буду заниматься и всё. Дядя Лёня так и сказал, приходи, мол, такой замечательной пианистке гарантируем наилучшее отношение. Ну что ты? – Она рассмеялась, зардевшись от воспоминаний.
И Эльбрус в итоге разрешил. Ну и вправду, а что тут такого? Одна девочка ходит в дом к уважаемым людям преподавать уроки музыки другой девочке... Ничего такого. Он согласился. А Иланка, чмокнув его в небритую щёку, всё кружила по квартире, полная самых радостных ожиданий. Она беззаботно щебетала и всё напевала этот вальс, из того фильма.

Зверь оказался не ласковым, и совсем не нежным. Зверь оказался просто зверем. И ничем другим. Эльбрус это узнал потом, много позже. Дело было не в Гаянке, не в пианино, и вообще не в музыке. Дело было в Карояновском сынке Карене. Ему просто понравилась Илана... ему и дружкам. И всё. А сестру он просто подговорил, чтобы та привела её в нужное время к ним домой.
В тот же вечер Эльбрус отправился к особняку Карояну. На звонок вышли два охранника и сказали, что его дочь ушла после урока. Внутрь его не пустили. Прождав в квартире ещё два часа, Эльбрус пошёл в милицию. Там его выслушали, но заявление принимать отказались. Разговаривали вежливо, и похоже, тоже ещё ничего не знали. А вот, на следующий день, когда Эльбрус снова пришёл в милицию, по их напряжённым лицам, он понял, что они уже что-то знают. И он снова отправился к особняку Карояна. Теперь к нему вышли четверо охранников. Сказали, что хозяев дома нет, а про Илану повторили вчерашнее – ушла, мол, домой, сразу после урока. Всё это время у него в голове звучал этот вальс. Он уже ненавидел эту музыку, но она звучала и звучала...
Ему сообщили только под вечер... У этих недоносков даже не хватило ума как-то спрятать тело. Её просто бросили на окраине города, возле реки.

В милиции, отводя глаза, предложили помочь с похоронами. Эльбрус долго смотрел на того лейтенанта, а потом, неожиданно для себя, кивнул. Дальнейшее он помнил отрывками.
Проводить Илану пришли только несколько ребят с музыкальной школы, пожилая учительница истории и ещё две одноклассницы. Все, как будто, боялись. Да, пришёл ещё и тот лейтенант, что так старательно отводил глаза. Он и тогда не поднимал свой взгляд. Пришёл, смотрел на закрытый гроб. А Эльбрус глядел в глубину могилы, и почему-то, думал о том, что это хорошо, что она такая глубокая. Как его горе. Можно спрятать глубоко-глубоко. Только вот в голове всё играл и играл этот проклятый вальс.

Казбек Катаев пришёл к нему через неделю после похорон. У него тоже был сын, и он тоже дружил с Кареном. Первые парни на деревне. Лучшие женихи Бахтынска. Он и ещё несколько...
Казбек посидел молча рядом, и потом тихо спросил, нужна ли какая помощь. Эльбрус поднял на него глаза и улыбнулся. Вальс в голове зазвучал с новой силой. Когда Казбек робко предложил деньги, Эльбрус улыбнулся опять, и только спросил – «А ты бы взял?» – И Казбек убрал свёрток.
Потом он ещё попытался неловко сказать, что так вышло случайно и Илана, мол, грубо ответила ребятам. Что-то в таком духе. Эльбрус снова улыбнулся, согласно покачал головой и лишь ответил с горькой иронией – «Да, я плохо воспитал свою дочь». Услышав это, Казбек сильнее помрачнел, вздохнул и ушёл. А он остался сидеть в пустой безжизненной квартире. Чёрное отупение, словно зимняя ночь, наползало на Эльбруса.

Что ему было делать? Ехать в Москву, стучаться в газеты, на телевидение? – Нет, он не мог, он не так был устроен. Это против его природы. Словно бы соболь, вдруг, стал летать по небу, а глухарь рыть норы под землёй. Нет. Что тогда? Картинно застрелиться на могиле дочери? – Нет, и это было бы глупостью. Но, что он мог, недалёкий таёжный промысловик. Он-то и говорить красиво не умел, у него не было связей и влиятельных родственников. Вся родня по отцу была в Осетии. Те, кстати, не забывали, и напоминали о себе и письмами и даже посылками. Эльбруса это внутренне всегда удивляло. Он в душе был русским, так он себя ощущал, и эта крепкая связь, которая держалась исключительно благодаря усилиям той стороны, его впечатляла. Там, у осетин, как будто действовал некий внутренний закон, не позволявший забывать своих. Пусть этот свой, был своим только одним боком, пусть он и жил далеко, его всё равно, не забывали. Род Хетагуровых был известным. Не считая даже знаменитого поэта Косты Хетагурова, который в Осетии был и Пушкиным и Татищевым с Ключевским в одном лице, среди Хетагуровых были и генералы, и учёные и даже министры. Кроме того, одного рода с ними были Бериевы, Гагиевы, Саутиевы и другие. Это ему рассказывали, когда он бывал там совсем молодым юношей... На родине отца.
Что он умел? Он умел ловить зверей... Когда Казбек ушёл, Эльбрус встал и посмотрел из окна квартиры, через тюль, ему вслед. Вот он сел в свою машину... вот он отъехал на своём джипе... вот в темнеющем воздухе растаяли огни его габариток. Простая и мирная картина. Он повернулся к пианино и вдруг вспомнил.

Это было давно. Они только-только отдали маленькую Иланку в музыкальную школу, и она, по-детски важничая почти каждый вечер «давала концерты». Сама себя объявляла, сама блямкала на пианино, и сама себя награждала. А Эльбрус с Мариной сидели рядышком на диване и изображали восторженную публику.
Она торжественно выходила вперёд в домашней маечке и детских шортах, и важно раскланявшись, объявляла.
- Выступа-а-а-ет пианистка, королева, и вообще, принцесса – Илана Хетагу-у-урова!
Она смешно подвывала, чуть задрав голову и потешно оттопырив нижнюю губу, говоря «Хетагу-у-урова».
- Рахма-анинов! – Она делала паузу. – Опус такой-то! Прелюдия такая-то! – И она делала, где-то увиденный, книксен. Затем «пианистака, королева и, вообще, принцесса» шествовала к пианино и начинала играть первые гаммы. А Эльбрус с женой сидели и давились от смеха.
Потом Иланка подросла и Эльбрус вдруг, словно бы вживую увидел, как она, повзрослевшая и залитая солнцем, играет Рахманинова. Когда же это было? Ещё была жива жена. Она играла, и весеннее солнце падало сквозь окно на её растрёпанные волосы, и в солнечном свете казалось, что вокруг её головы вьётся какое-то светлое облако. А она играла. Да, это была какая-то Рахманиновская прелюдия. Он не помнил какая, он только помнил, что это была «прелюдия».
Прелюдия... Словно бы вступление к чему-то. Он остановился, глядя на рояль. Музыка в его голове поменялась на новую. На ту самую прелюдию. Теперь, его словно бы начало отпускать. Он взял подушку с дивана и положил на пол. Он отдохнёт здесь, у ног играющей дочери. А она пусть играет этого своего Рахманинова. И он крепко-крепко уснул. А когда он проснулся, он понял, что он может. Он может хорошо сделать свою работу. Он может охотиться на зверей. Которые в отличие от лесных, совсем не умеют быть ни ласковыми, ни нежными... Он выпрямился, развёл руки и вздохнул полной грудью. Затем улыбнулся и погладил пианино. В его голове звучала прелюдия...

***

Всё надо делать в своё время. Эльбрус подождал, пока пламя огня окружило избушку, и внутрь, через разбитое окно, начал заползать удушливый серый дым. Он открыл и опрокинул одну канистру, позволив ей немного растечься на труп. Потом поставил рядом вторую. Затем он положил рядом с холодной мёртвой рукой свой обрез. Пора было уходить. Теперь они ничего не услышат. Треск огня заглушит все звуки. Он сдвинул деревянный люк, скинул туда вещмешок, и спустился внутрь. Он успел услышать, как разгораясь, громко затрещала крыша. Аккуратно положив люк на место, и опустившись чуть ниже, Эльбрус потянул сбоку готовый ящик с землёй над собой. Не забыть подложить жестяной лист. Теперь, даже если они и будут копаться в пепелище, они не смогут обнаружить лаз, только землю, точно такую же, как и под всем остальным полом.

Всё жаркое лето Эльбрус трудился не покладая рук. Кроме основной работы по промыслу, надо было сделать лаз, затем оборудовать землянку на берегу Ушкула, в восьми километрах отсюда. Всё, что нужно, чтобы выжить одному. Он отлично справился и с первым и со вторым. Он, словно бы веселел и отдыхал душой. В голове звучала та самая прелюдия Рахманинова, а не тот ненавистный вальс. Он рыл ход, на совесть укреплял его стволами молодых ёлок и скреплял длинными жердями.
Его зимовье стояло на берегу Ирги, длинного и извилистого притока Енисея. Бахтынск стоял ниже, у впадения Ирги в большую реку. Сама избушка стояла на высоком берегу. Он порадовался, что построил её когда-то недалеко от воды. Сколько же тут было? Метров десять? Потом шёл песчанно-глинистый спуск к воде. Сама Ирга была как путь. Летом на лодке, зимой на снегоходе. Но он повёл свой лаз наискосок. Копать в зимовье было трудно, тяжело было развернуться, зато потом, когда он прокопал под полом и вышел за пределы зимовья, он начал рыть сверху. Так было удобнее. Опустившись по пояс, он продолжал копать лаз дальше. Тут дело пошло гораздо легче. Он управился даже раньше намеченного срока. Часто попадались камни, но это было даже хорошо, ими потом можно будет укрепить стены и потолок лаза. Грунт, он аккуратно высыпал с одной стороны лаза, камни клал с другой. С берега реки его нельзя было увидеть – растительность скрывала всё. Даже если подойти к зимовью близко, лаз можно было заметить, только подойдя вплотную. Прокопав где-то половину пути до спуска к воде, Эльбрус прервался и тщательно укрепил стенки брёвнышками стволов, очищенными от веток. Затем, сверху он переложил потолок лаза такими же толстыми палками и обрубками брёвен. Потом в ход пошли камни, потом грунт. Больше всего он переживал, что затяжные осенние дожди размоют лаз, поэтому тщательно следил, чтобы там был соблюдён уклон вниз, в сторону реки. Осенняя вода, конечно же, попадёт внутрь, какая-то её часть. Но, попав, она должна была не стоять лужей, и не становится грязным месивом, а спокойно стекать по уклону в реку. Вот так. Эльбрус даже выстелил дно плоскими камнями. Конец лаза выходил на обрывчик над рекой – то, что было надо. С землянкой на Ушкуле было проще, гораздо проще. Там нужно-то было пересидеть всего неделю, может и две. Но и её Эльбрус сделал на совесть, с очагом, с запасом воды, консервов и одеял. С хорошей маленькой дверью и железной трубой. Прятаться тут придётся зимой. Кто знает, возможно, и дольше, чем он предполагал. Когда прошли осенние дожди и ударили первые морозы, он старательно поливал свой тайный лаз водой. За остаток лета и осень, он сверху успел зарасти молодой травой и был теперь совсем не виден снаружи. Когда прошёл первый снег, он ещё несколько раз проливал сверху водой, пока не убедился, что лаз сверху надёжно укрыт толстой ледяной коркой. Тайная землянка на Ушкуле тоже была хорошо спрятана под снегом, а толстая дверца была предварительно полита водой. В ветвях дерева Эльбрус предусмотрительно закрепил топор. Когда он придёт уставший и продрогший, ему нужно будет сразу зайти и развести огонь. Следующие снегопады всё укрыли толстым ровным покрывалом. Эльбрус выждал ещё. Приближались новогодние праздники. С того майского дня прошло уже более полугода. Пора было начинать. Сначала он продал квартиру какому-то заезжему чеченцу. Тот вопросов не задавал, на названную цену сразу согласился и рассчитался при нотариусе пачками наличных. Потом, в Алтынино, в двадцати километрах от Бахтынска, другой охотник, не задавая вопросов, снял на своё имя квартиру. Ключи он отдал Эльбрусу.
Самым трудным в его плане был этот мёртвый Карояновский прихвостень. Он жил в пригороде Бахтынска – свой дом с участком у самого леса. Тут были и плюсы и минусы. Главный минус – субъект пьянствовал напропалую и в его хате часто отдыхали дружки. Плюс – он мог пропасть на несколько дней и это никого бы не удивило. Роста он был похожего, поэтому Эльбрус выбрал его. Он знал о нём достаточно, чтобы не жалеть. Ждать удобного случая пришлось больше недели. Повезло почти на Новый Год. Под вечер, дружки, пившие с прошлой ночи, разъехались, и Эльбрус спокойно вошёл в незапертый дом. Хозяин спал на кровати одетый, раскинув руки и ноги, и пьяно постанывал во сне.
Эльбрус спокойно прошёлся по всему дому и убедился, что никого нет. Затем он подошёл к сопящему прихвостню и, не снимая тонких матерчатых перчаток, приставил мелкашку к его груди.
- Ш-што-о-о? – тот заворочался, почувствовав, его присутствие.
Эльбрус спокойно нажал на курок. Выстрел мелкокалиберной винтовки щёлкнул совсем негромко. Пьяный чуть дёрнулся на кровати, немного посучил руками, обмочился и затих. Эльбрус убрал винтовку в сумку, достал длинный, тоже заранее приготовленный, белый холщёвый мешок и морщась от запаха перегара и мочи, напялил его на мертвеца. Потом он прошёл к электрощитку и выключил свет во дворе. Спокойно, без спешки, он надел сумку через шею, и взвалив хозяина дома на плечо, вышел во двор. Никого не было. Оставалось дотащить его через лес, до заснеженной реки, где стоял спрятанный снегоход. На это ушло гораздо больше времени, чем Эльбрус рассчитывал, но в итоге он справился и с этим. Теперь всё было готово.

***

Когда он, одетый в оранжевую рабочую куртку, сидел недалеко от дома сестры Карояна, в это голове играла прелюдия... да. Как там, у Рахманинова: опус такой-то, прелюдия такая-то? Исполняет Илана Хетагу-у-урова! Пора дяде Лёне вспомнить о ней. Сначала через сестру. Нет, он не делал ничего такого особенного. Он просто сидел на грязной скамейке недалеко от дома этой Изольды, прислонившись к облупленной стенке остановки. Чёрная вязаная шапочка была натянута на самые глаза, воротник оранжевой и грязной куртки был поднят. То ли бомж, то ли пьяный рабочий со станции. Было второе января, он сидел и ждал эту невысокую, широкоскулую женщину со злыми чёрными глазами.  Она была у Карояна главным бухгалтером, считай, вторая во всей его конторе. Это он знал точно. Он не переживал за то, что он уже сделал, и не волновался о том, что сделает сейчас. Сейчас, и потом, позже. Невиновных тут не было.
А вот и она, выходит из дома, и идёт к машине вместе со свои шофёром, и  охранником, по совместительству.
«Па-а-па, ну прошли уже эти дикие времена. Ну, ты что? Это просто урок музыки». Словно Иланкин голос всплыл в памяти. Он встал, и, пошатываясь, направился к припаркованной машине. Сейчас будет урок, просто урок музыки. Самый первый для дяди Лёни и всей его шайки. А дикие времена не прошли, они, кстати, никогда не проходят. Вот так вот.
- Уваж-ж-жаемая! – Он, шатаясь, притормозил перед машиной. – Мину-уточку! – У него вышло почти как у маленькой Иланы: «Хетагу-у-урова»...
Изольда, в искрящейся длинной шубе резанула взглядом, словно бритвой, резко останавливаясь.
- А ну, свали быстро! – рявкнул охранник, выпуская ручку двери и разворачиваясь к нему.
- Хорошо. – Твёрдым голосом ответил Эльбрус, вынимая обрез.
Выстрел громко ударил в промёрзшие стены домов. Охранник сломался в области колен и рухнул на асфальт. Эльбрус развернулся к Изольде. Та стояла, напряжённо ощерившись, и пронзала его ненавидящим взглядом. Следующий выстрел просто взорвал ей шубу в ногах. Сноп картечи сделал своё дело. Она рухнула на обледенелый асфальт. Внезапно тонко и пронзительно завыл охранник, пытаясь отползти. Из-под него растекалась темно-красная лужа. Изольда Кароян лежала с раскрытым ртом, только с побелевшего лица чёрными ненавидящими молниями били её глаза.
Эльбрус, сломив обрез, не спеша достал гильзы и бросил их рядом на землю. Затем он также, не торопясь, вытащил из карманов куртки ещё два патрона и вставил их в стволы. Поставив их щелчком на место, он чуть наклонился к Изольде и, приставив ей ко лбу дуло обреза, внятно и отчётливо произнёс.
– Привет от Иланы Хетагуровой, поняла? Левону с Кареном передай.
Затем он убрал обрез от её лица и плюнул в эти чёрные, пылавшие ненавистью, глаза.
- Контрольный. – Пояснил он.


Он знал, что редкие свидетели и прохожие будут помнить только оранжевую куртку и больше ничего. Поэтому он не спешил. Не бежал. Он прошёл вдоль домов и свернул к пятиэтажкам. Зайдя за первую же, он снял с себя яркую куртку и бросил в мусорный бак. Теперь он был одет в синюю спецовку. Эльбрус прибавил хода.
Когда он, одетый в свою обычную тёплую охотничью куртку, ехал на снегоходе к зимовью по руслу замёрзшей Ирги, он улыбался и видел, как маленькая Иланка сидя у него на коленях смотрит мультик «Маугли». «Это значит» - повторяла она вслед за смуглым мальчишкой, - «дёргать смерть за усы». И она плотнее прижималась к папе. - «Погонятся, Каа! Обязательно погонятся!» - шептала она вместе с ним.
Эльбрус улыбался и добавлял газу, выжимая из снегохода максимум скорости. Ему надо было быстрее доехать до зимовья. Потом снегоход, скорее всего, ему уже не понадобится. Рядом неслась верная Найда. Она на бегу заглядывала ему в глаза - «Погонятся, Каа! Обязательно погонятся!» - словно бы говорила ему она.
- Обязательно погонятся. – Соглашался он.
Он приехал к зимовью. Покормил Найду, поел сам, ещё раз убедился, что всё готово и стал ждать гостей. Он дал им день на всякие больницы и докторов, день на сборы: всякие «туда-сюда», и на третий день они должны уже придти. Он спокойно отдыхал, набираясь сил перед дальнейшим рывком.
Они пришли на третье утро.

***

Сквозь дыру во льду, через сухие ветви кустов, он видел их снегоходы. Они оставили их подальше, на реке, метров на четыреста не доезжая до его берега, а дальше пошли пешком. Ага, не хотели будить его шумом движков.
Гул пламени и треск горящего дерева был слышен и здесь. Жаль, нельзя было наблюдать со стороны, что там происходило. Но это ничего, это можно потерпеть. Эльбрус поудобнее устроился на брезенте и, кинутом сверху, спальном мешке. Ещё не хватало простыть тут, если они, вдруг, задержатся. Интересно, что они сделают с телом? Эльбрус на их месте бросил бы его в прорубь, а дальше, пусть течение тащит его до Енисея, а там хоть до Северного Ледовитого Океана. Они, скорее всего, поступят также. Вряд ли они разгадают его манёвр. Прямо как граф Монте-Кристо. Усопший, правда, с которым Эльбрус поменялся местами, был совсем не аббат Фариа, отнюдь. Мерзавец был законченный, за что и поплатился. И пригодился для хорошего дела. «Даже худшие из нас могут служить плохим примером» - он где-то слышал эту фразу. Вот-вот, плохой пример. Дети, не будьте такими, как этот подонок.
Шум взрыва от избы донёсся вместе с рёвом взметнувшегося пламени. Кто-то из бандитов нервно хохотнул. Кто-то ахнул. Это пламя дошло до канистр. Эльбрус вдруг вскинулся от пугающей мысли. Что если той земли, которой он закрыл вход в свой лаз, окажется мало, возникнет обратная тяга, и дым пойдёт к нему в тайный ход? Нет, не должно так произойти, он подстелил жестяной лист. Не должно, но всё же, он почувствовал, как вспотел. Про обратную тягу он не подумал. Он сжал карабин рукой. Живым он им не дастся в любом случае.
Постепенно треск огня затих, и Эльбрус стал слышать отдельные фразы и шорохи. Бандиты расшвыривали угли и брёвна на месте бывшего зимовья. Ага, нашли тело. Эльбрус представлял себе, на что оно стало похоже. Обугленная кукла. Нет, не узнают, не смогут. Ну, не эксперты же они, в самом деле. Должны купиться.

Купились. Он увидел как двое Бахтынских шестёрок Карояна, подцепив обугленный дымящийся труп срубленными ветками, матерясь, потащили его к полынье. Руки не хотели пачкать... Запах палёного мяса долетел даже до сюда. Или это было нервной иллюзией? Вот... они разбили тонкий лёд подёрнувший прорубь за ночь, палками и неловко пихая тело, засунули его под воду. Получилось. Подтолкнули шестами. Следом подошли остальные. Пять, шесть... Что-то заревело совсем рядом. А, его снегоход! Тоже забрали, смотри, какие хозяйственные. Семеро. Нормально. Хватит на одного охотника. Ага, вон и Левон собственной персоной. А Карен? Сыночка-то взял? Нет? Уберёг от неприятной ночной поездки через таёжную стужу? Хотя сынок мог и улететь куда-нибудь на праздники. В Коста-Рику, какую-нибудь... Ничего, вернётся.
Семеро. Значит скоро потихонечку-полегонечку разойдётся слух о том, как Кароян убил охотника Эльбруса Хетагурова. Сжёг заживо. Он улыбнулся, глядя на отъезжающих людей. Он пролежит здесь до вечера. Ему не трудно, он теперь мёртвый. А мёртвые, как известно, сраму не имут. Сраму не имут... и уголовного преследования тоже.
Неделю-другую он пересидит в землянке. Потом он сбреет бороду и усы, и пойдёт в Алтынино, в снятую однокомнатную квартиру. Дождётся зелени на деревьях, дождётся тёплого лета. А потом? Как там это у музыкантов называется – «расписать партитуру»? Он распишет. Он всё распишет. Потом он поведёт свою основную партию. Кто-то должен её сыграть. Хорошо, уверенно и искромётно. Пусть это будет Эльбрус Хетагуров. И Левон с Кареном перед смертью обязательно вспомнят... Он им напомнит. Потом он уедет. Спокойно и грамотно, через малые города. Деньги есть. Сначала в Пятигорск, к двоюродному брату Георгию. Затем он подскажет к кому и куда податься в Осетию. Там примут и там не сдадут. Не те люди. Что такое правда, и что такое писаные законы там знают. И хорошо отличают одно от другого. Его примут. Примут как своего. И не сдадут. Он это твёрдо знал.

Уже поздней ночью, лёжа в тепле землянки, и слушая, как трещат заранее заготовленные сучья в чреве печурки, он улыбнулся. Когда он шёл сюда, повалил снег, заметая его следы. Это хорошо, это добрый знак. Итак, прелюдия была исполнена. А тёплой зелёной весной, ровно через год после смерти Иланы, начнётся основная партия. Маленькая Илана в маечке и шортиках выйдет вперёд и, делая важное лицо, торжественно объявит. – «Основная партия. До-мажор. Исполняет охотник-промысловик, и вообще, мой папа, Эльбрус Хетагу-у-уров!» Потом она сделает книксен и уйдёт туда, к себе - наверх, откуда так удобно наблюдать.
Эльбрус улыбался, засыпая в тепле, под вой метели, что надёжно заметала его следы. Он знал, что у него всё получится.

Ан Ма Тэ. Находка. Январь 2026.