Novemberum

Повесть

 I

Когда Карлсон-старший пришёл к выводу, что ему больше некуда возвращаться, это не вызвало в нём ни растерянности, ни страха. Наоборот — едва он поставил мысленно точку после этой простой формулы, как будто изнутри вырвался давно удерживаемый жар, в чём-то похожий на музыку, в чём-то — на ритм забытого языка, который помнят, даже если учитель умер до первого экзамена.
Сказать, что Карлсон-старший потерял память, означало сказать несусветную чепуху. Он знал своё имя, год рождения, штат, имя девушки, которую поцеловал в девятнадцать лет за углом старой радиостанции, когда она курила ментоловую Superkool и шутила про выноску в «Сатурдей ревью». Он знал — и в то же время это всё стало принадлежать другому. Вещи и события не исчезли, но они уплыли из его рук, как чайная ложка из пальцев глянцевой девушки на рекламном щите кафе «Мейсон».
Он сидел тогда в загородном поезде между С. и Д., перед ним запотевали окна, и сопящий мальчик с игрушечным китайцем засыпал через три ряда; Карлсон-старший чувствовал, что его понемногу покидают все сигналы, по которым человек обычно узнаёт в себе себя. Он не распадался — наоборот: ему казалось, что он стал крепче, сконцентрированнее, только — непохожим на прежнего.
И тогда пришло другое.
Сначала — ощущение, что его знали до него самого. Что кто-то, ещё до первого его крика, ещё до появления его кожи, уже провёл по нему линию, пунктир судьбы или светящуюся жилу, настраивавшую его голос, движения, все эти тонкие автономные реакции.
Никто не говорил с ним. Никто не подсказывал. Но фраза, которую он когда-то услышал в библиотеке у молодой практикантки-фонетистки, вдруг заиграла в нём, словно на органе в пустой ратуше: «Если долго живёшь на свете — вовсе не странно начать узнавать времена. И не по числу дней, а по их содержанию внутри тебя».
С той минуты Карлсон-старший начал узнавать времена. Не в историческом смысле — пожалуйста, никакой истерики и академических рамок! Это были времена, как узоры на стекле, как оттенки туч перед дождём. Каждый новый час становился прежним, но из других жизней, из других систем дыхания. Он не знал, как это объяснять. Он просто жил. И начинал различать.

***

Все началось с неё — с той, кого звали (возможно) Андрэ. Она вошла в его жизнь, как фигура на шахматной доске, предназначенная, кажется, вовсе не для этого поля. Их знакомство было не случайным — и он, и она это знали. Не по банальному ощущению судьбы, а потому что — весь ритм, пауза, кульминация и согласие — уже были вписаны в их диалог. Она не была загадкой — она была ответом.
Как и он — для неё.
Она пришла к нему на лекцию. Потом пришла ещё раз. Принесла тетрадку с вырезками старых газет, где рассказывалось про машины, исчезающие с шоссе 37, где изображения людей на обложках журналов вдруг теряли лица через неделю после выхода тиража. Андрэ была дочерью лётчика, у которого на глазах исчез самолёт. Нетронутая полоса, след шин. Но ничего дальше.
— Я хочу знать, — сказала она, — не то, как это работает. Я хочу знать, к чему это относится.
Он долго смотрел на её левую бровь. Она была чуть выше правой, как у тибетских девушек.
— Автомобили исчезают, потому что кому-то нужно, чтобы они исчезали, — сказал он. — Не для тайны, а потому что есть задания.
— Мы? — спросила она.
Он не ответил.
Или, точнее, ответ пришёл позже, когда они вместе сидели возле заброшенной метеостанции в предгорьях. Всё было как обычно: дорожные путеводители, пара бутылок дешёвого белого, плед и дурацкие попытки слушать музыку из телефона.
Но тогда, между первым и вторым глотком, она повернулась к нему так, будто до этого она была не здесь, а сейчас — впервые присутствовала.
— Ты тоже кого-то узнаёшь во сне?
Он кивнул.
— Ты знаешь, зачем тебя вернули?
Он не сразу понял, о чём она. Потом услышал себя, будто из-за стекла.
— Потому что белые дороги ещё не кончились.

***

Карлсону-старшему стало ясно спустя месяц: всё, что он принимал за простые вероятности — это звенья. Но не цепи, а спирали. Спираль каждый раз возвращалась — не совсем туда же, но в ту же плоскость. С Андрэ они зафиксировали — семь витков за сорок восемь дней. Каждый виток — саботаж обыденности. Внезапно открытая дверь там, где стены. Узнавание песен, никогда не услышанных. И родители, говорящие не тем голосом.
Она утверждала, что знает тех, кто «знает это до конца», но её голос дрожал при этом. Так дрожат голоса медицинских сестёр, которые всё увидели, но не вызовут врача, пока не истечёт срок дежурства.

***

— Она случается, — говорили в их круге.
Что именно? Не было имени. Кто сказал, что миру всему нужно давать название? Как если бы римляне назвали дождевую воду Виргилией, с третьей буквой «ы».
— Когда? — спрашивал он.
— Когда тебя уводят из времени. Не из жизни, не из календаря. Просто: ты отодвинут из окружности.
— А куда?
— Туда, где разворачивалась первая возможность.

***

Они говорили про Западный коридор — огромную сеть станций или сфер, где «оставшиеся» могли тренировочно повторить своё появление. Никакой эзотерики — всё просто: одни поезда входили, другие выходили. Между ними — пункт перенастройки. Что именно перенаcтраивалось — никто не мог сказать. Это ощущалось, как переустановка наименований задним числом.

***

Однажды она разбудила его в четыре утра. Он спал глубоко, но увидел её на пороге: она была белая, словно мрамор, рука дрожала.
— Третий раз, — сказала она.
Он сел, ничего не понимая.
— Сегодня третий раз. Они пришли... за кем-то.
— Кто?
Но он уже знал. Никогда не знание не было столь ясным без объяснения.
В доме действительно исчез мальчик. Младший сын соседки. Следов не было. И ни один конвоир трубы реальности не нарушил.

***

После этой ночи она сказала:
— Мы должны уйти по Западному маршруту.
Он понял.

***

Есть даты, которые никто не назначает. Но они всё равно приходят.
19 августа. В 3:14.
Они стояли на пересечении двух автотрасс — старой и новой разметки. Карлсон-старший держал сумку. Она была пуста. Он знал: если бы они положили туда вещи, они бы вышли обратно теми же, кем пришли.
А эту возможность им не позволяли.

***

В 3:17 показались фары. Машина не имела марки, корпус был мягким, почти абсурдно гладким. Водителя не видно. Только тонкий световой конус изнутри и слабый запах срезанной зелени — будто поле было скручено в рулон и положено в бардачок.
— Четырнадцатый конвой, — шепнула она.

***

Они вошли. Без слов.
И когда дверцы слились в никуда — Карлсон-старший почувствовал, как внутри его что-то встало в нейтраль. Как будто подвеска, на которой крепилась его прежняя сущность, теперь свободно покоилась в амортизирующем воздухе. Он не знал, что будет позже. Но он знал: теперь он не человек, ожидающий объяснения.
А человек, которого набирают.


 II

Плотность воздуха в машине была иной. Её нельзя было описать в физических терминах — скорее, это было качество ощущения, как у вина или кожи. Оно вбирало в себя кожаную пыль, аромат лимонника и… времени. Да, именно — время здесь ощущалось телом: как если бы его можно было мять, как глину, или прокатывать ладонями, и оно нагревалось, меняя вязкость.
Андрэ молчала. Она сидела справа, положив руки на колени. И если раньше в ней всегда чувствовалась некая опасная импульсивность, беспокойный ток готового к прыжку животного, то сейчас — в ней была ясность. Сформулированность. Спокойная готовность выйти на сцену без сценария и заговорить по памяти.
— Мы не в дороге, — сказал он, сам не зная, почему выбрал именно эти слова.
Она чуть кивнула.
— Мы в обходе.
Конечно. Это было тем словом, которое невозможно найти в обычном словаре. «Обход» — не как хитрая манипуляция, а как маршрут, не предназначенный официальной геометрией реальности.

***

Первое, что они увидели —не ландшафт, а его возможность. Позади стёкол не было улиц или дорог. Только перспектива: как если бы вокруг них вращался макет города, ещё не построенного, но уже запущенного в эксплуатацию.
И в этом городе были окна. Множество окон. Светлых, но не освещённых.
Он хотел спросить, какое расстояние они преодолели, но вместо этого сказал:
— А были ли у нас даты рождения?
Андрэ не ответила. Зато машина начала тормозить. Она не замедлялась — нет, просто каждое её движение становилось всё более точным. Словно пробиралась по воображаемой сломанной линии, которую знала раньше, чем появилась во времени.
Когда они вышли, машина не исчезла — она осталась там, но утратила свой вид. Теперь это была просто ничем не выделяющаяся фигура пространства.
— Западный ли это коридор? — спросил он.
— Нет, — сказала она. — Это — Инверс.
Он явно слышал это слово впервые. Оно не требовало пояснений, как заповедник, в котором ты находишься незаконно, но почему-то никто не спешит проверять пропуск.
Он прислушался. Ни звука.
— Они всегда так делают, — пояснила Андрэ. — На первом этапе. Слух затирается. Чтобы не увлечься свидетельствами. Чтобы не перепутать происходящее с наблюдаемым.
Они вошли в здание. Оно выглядело как вокзал. Или как подземный театр, в котором репетиции давно запрещены, но всё ещё работают билетёры.

III

Они вошли в зал — не театр, не вокзал, не храм, но нечто, несомненно, построенное под наблюдением большого смысла. В воздухе чувствовалось ожидание. Как в заброшенном концертном зале, где весь вросший в дерево рояль знает, что музыка однажды начнётся самопроизвольно, без касания, — потому что звук не был окончательно отменён.
Стояли столы. Один уровень. Ни указателей, ни надписей. Только кресла, и за некоторыми — люди. И казалось: они не работают, не ждут, не отдыхают, а находятся в точке, где всё уже исполнено, но результат ещё перечисляется.
— Ты знаешь их?
— Не по именам, — сказала она. — По функциям.
Он хотел садиться, но она остановила:
— Сначала — имя. Твоё.
Он взглянул на неё. И впервые понял: она знает, что будет. Не в прямом смысле — но в её взгляде вспыхнуло что-то, похожее на знание пути. Не того, что выбираешь, а того, с которого не сойдёшь, даже если повернёшь.
Он прошёл вперёд, к самому дальнему столу. Там сидела девушка с цветами в волосах. Словно обряд. Или пережиток календаря, в котором конец года — не 31 декабря, а день, когда исчезает почерк.
— Имя? — спросила она.
Он хотел сказать: Карлсон. Но не произнёс. В груди развернулось необычное: не страх, не возбуждение. Точность.
— Я был… — он замолчал. — Я был носителем.
— Чего? — она смотрела пристально.
Он вздрогнул: — Опыта. Нечётко оформленного. Используемого кем-то.
Её голос стал холодным:
— Имя?
Он не знал. В тот миг — не знал. Не помнил ни земных кодов, ни записей в паспортах. Казалось, что он сброшен со всех поверхностей, что всё, на чём он мог называться чем-либо, соскользнуло. И вместо имени — только короткое пение. Это был даже не звук. Это был показ — себя, без обобщения.
Она только кивнула, не записывая ничего.
— Результативность?
Он посмотрел вглубь зала. Вдруг почувствовал, как в него вернулось зрение, истинное: он видел лица.
— Выживали. Некоторые. После касания.
Она впервые улыбнулась.
— Приемлемо. Иди.

***

Андрэ ждала у колонны, подняв края пальто, будто прятала младенца или белку. Увидев его, кивнула — с уважением. Без сюсюканья, без победоносной торжественности.
— Ты прошёл. Не как гость. Не как тест.
Он не спрашивал, сколько их было, у кого не спросили имя. Он просто шёл — за ней — по проходу, идущему всё глубже, всё светлее и… тише.
Но тут, за поворотом, тишину разорвал голос.
— Стойте.
Фигура сидела, опершись на обломок пюпитра, и вместо глаз у неё были линзы или стёкла, как у странников в песках.
— Тут кончается право.
— Какое?
— Право без личного решения. Дальше — или отдаться, или остаться.
Андрэ сжала его руку.
Он повернулся к фигуре. Тихо:
— Если сейчас я не принимаю ничего — я могу вернуться?
— Только если есть, от чего.
Он отступил на шаг.
— Вернуться хотя бы к тому, что не доделал.
Фигура наклонила голову, словно со смехом.
— Недоделанное — и есть твой капитал. Мы и так его получили. Возвращение — невозможно.
И тогда — впервые — Андрэ заговорила иначе. Не как рассказчик, не как сведущий. А как сгоревший свидетель.
— Есть ещё одно: он знает про Восемь.

***

Фигура встрепенулась. Пауза. Затем голос изменился — стал не грозным, а… тихим, почти детским:
— Назови.
Он не думал. Они пришли косточками на язык:
— Не делать.
— Не требовать.
— Не вызывать.
— Не оставлять.
— Не ускорять.
— Не продлевать.
— Не объяснять.
— Не… не записывать.
Голос повторил с тем же ритмом.
— Ты понял.

***

Их пропустили.

***

Дальше было больше. Вроде бы — то же самое. Никто не хлопал. Никто не звал по имени. Но каждый отдел, каждый отсек — словно версия его самого. Начался каскад: знакомства. Лица, которых он никогда не видел, называли его. Не по имени. По функции. Кто-то улыбался: «Ты записал кирпичи прошлого, и мы выложили из них стены». Кто-то говорил: «Благодарим, мы слышали твоё «не сейчас» — и благодаря этому кто-то выжил».
Он не испытывал гордости. Всё это было не его. Или — как если бы он сохранял воду, не зная, что она питьевая.
Но потом — была комната.
Пустая.
Никаких стен — только грани воздуха и один человек.
Он узнал себя. Без приличий, без нарциссизма.
Просто: это был он.
Он стоял, улыбаясь ему. Без причины.
— Долго мы ждали встречу, — сказал его второй голос, тише, чем говорится обычно. — Ты сделал всё правильно.
— Я оставил многое.
— А ты и нужен был таким, чтобы оставить. Такая задача тоже в счёте. Это — одиннадцатый вектор.
— Я давно хотел спросить. Зачем меня брали?
Второй он уселся, облокотившись на воздух.
— Зачем спрашивать? Ты сам же — ответ.
— И всё?
— И разве мало? Ты вырвался из привычного. Ты стал годным.
Он почувствовал прилив. Не восторга. Не победы. Просто — ощущение, что в голове прорастает что-то. Что-то, что раньше было семенем.
— Я хотел быть…
— Ты стал.

***

Он оглянулся. Андрэ оставалась у входа. Он смотрел на неё — и вдруг понял: она была связью. Ключом. Импульсом. Но не целью. Её роль заканчивалась здесь.
Они встретились взглядами.
Она кивнула.
И он прошёл дальше.
Где начнутся дороги, которых никто не чертил.


 IV

Он вошёл в туннель, где не было источника света, но всё виднелось ясно. Не как в электрическом голом сверкании, и не как в притушенном мягком полотне зала ожидания, а — как если бы свет был следствием понимания. Каждое очертание, каждый изгиб стали точнее тогда, когда он их признавал. Пространство реагировало — не на движение, а на внимание.
В первый момент он решил, что туннель — это переход. Он искал застывшим взглядом вход, выход или хотя бы намёк на конечную линию, черту до или после, но туннель был... не направлен. Он не вёл. Он не тянулся. Он окружал.
«Значит, я по-прежнему носимый. Меня перемещают без заданной координаты».
Но внутри это было не так. Что-то напоминало: ты не перемещаем. Ты формируешь. Не путь по тебе проходит — ты формируешь путь.
На одном из участков стены выступила фигура.
Женская. Может быть. Или — просто наличие.
Она не говорила — как и всё здесь. Но её присутствие воспроизводило внутри него нужные слова.
— Возврат возможен.
Редкие слова, опасные. Такие, которые заставляют систему перегружаться.
Он сжал пальцы.
— Куда?
— В уклонение. В ветвь прежнего. В один из этажей до перехода.
— Цена?
— Отказ от роста. Синхронное выключение текущего направления. Возврат к доступности, но — без опции продолжения.
Он отвернулся.
— Значит, если я откажусь, шанс исчезает совсем?
— Нет. Он остаётся. Но не будет распознан.
Он подался вперёд.
— А если я останусь?
Несколько секунд внутри него жила пауза. Затем:
— Начнётся вторая стадия.

***

За поворотом туннель перестал быть пространством. Он не исчез — он утратил архитектурную форму. Он стал словно клавишной линией. Поверхностью, где каждый шаг призывал не столько точки маршрута, сколько фразу или мысль, которые ждали активации, как капсулы времени.
Он ступал — и слышал. Не аудиально. Как постскриптумы собственного бытия:
   ...это был тот день, когда ты отказался от лжи, но сделал это неосознанно...
   ...ты идёшь по трассе Б4 — и справа от тебя мальчик, который через тридцать лет откроет лекарство против меланомы...
   ...ты не увидел в газете строчку, которую послали тебе...
   ...но ты повернулся к женщине в красном, когда должен был остаться в неопределённости — и потому дверь открылась...
Каждое сообщение не было упрёком. Оно было подтверждением того, что за ним следили. Что происходил подсчёт. Не в смысле воздаяния или доступа, а как опыт обратной связи, если бы сам мир был лабораторией спокойного, не жестокого, но масштабного эксперимента.

***

На последней окраинной ноте — вновь всплыла Андрэ. Но — по-другому. Её образ оказался не образом. Он был резонансом.
— Ты завершил. Ты приравнял несказанное к реальному.
Он обернулся. Это не была галлюцинация. Она действительно говорила — пусть и не здесь.
— Ты была проводником?
— Я была частью маршрута. Я — половина от станции к станции. Теперь ты обрёл ось. Твои координаты более не зависят от сравнений.
— Значит, меня не будет?
— Будешь. Но как воля. Без оболочки. Если выберешь центр.

***

Он остановился.
«Центр» — слово, которого он избегал. Потому что с него всё начинается.
Или заканчивается.

***

Вдруг — всё утонуло в ощущении абсолютной новизны. Как будто он впервые оказался в правильных условиях для того, чтобы «вспомнить жизнь».
Да, именно: «вспомнить жизнь».
Эта формулировка пришла не как нерв, не как поэтический беспорядок. Это было техническое сообщение: «вспомни жизнь, чтобы её активировать».
И он вспомнил.
Вспомнил девочку, имя которой забыл после короткой весенней поездки в младшем классе школы. Вспомнил её смешную дорожку родинок на плечах. Она была сигналом.
Вспомнил, как украдкой слушал записи со старых катушек — пластмассовых — и не понимал, почему голос удручён и переформулирован. Он не понимал — тогда. Сейчас понял. Это не был чей-то голос — это была попытка мира подражать человеку, говорить языком людей, пытаться достучаться до конкретного, до того, кто способен ещё ощущать боль и влечение как единый ток.

***

— Что мне сделать? — спросил он, не в силах определить, кого он спрашивает.
— Подтверди обратную волну.

***

Он вытянул руку. Глупо. Простой жест, похожий на присягу чартерному рейсу.
Но это и было подтверждением.

***

Мир как будто подмигнул.

Он оказался на улице.
Разметка. Тепло. Лёгкий ветер.
И над машиной рекламы — надпись:
«Ты здесь не случайно. Ты из тех, кто вернулся ради сигнала. Спасибо, что подтвердил. Выбери себе форму».
Ему стало смешно.
Он посмотрел на собственные ладони. Они были здесь.
Он обернулся. Мимо шёл парень, в наушниках. За ним — женщина с тележкой. Обычность. Но его это не смущало. Потому что — он не нуждался ни в особом признании, ни в назначенной роли.
Теперь он знал, что его жизнь — транзит. И что он завершил первую особенность.
Вторая предстояла. В мире, где не всем открыта такая возможность, но каждый может перестать повторяться.

***

Он выдохнул.
Кто-то поздоровался с ним. Сосед или прохожий — неважно.
Он улыбнулся.
И прошёл дальше.
На другой виток — осознанный.
Он не нуждался в дороге назад.
Потому что дорога — никогда не повторяется.


 V

Он жил теперь в городе без названия. На картах он именовался жалкой латинской конструкцией — Novum Civitas, но местные жители называли его просто: «здесь». И в этой простоте была странная мощь. Эти люди не говорили: «добро пожаловать», они говорили: «рад, что ты оказался». Здесь никто не спрашивал времени — скорее, его чувствовали, как прилив или переход света через толщу воды.
Карлсон-старший занял комнату в доме, который когда-то был телеграфной станцией. Письма всё ещё приходили — в ящиках находили записки, оставленные людьми, подписи которых давно стёрты со всех банковских записей. Но они приходили. А значит — были ещё связи, ещё беседы, и, быть может, ещё коммутатор на рубеже между тем и этим.
Работы никто не искал. Её предлагали только тем, кто чувствовал себя готовым. Работы были странные — не столько труд, не столько задача, сколько роль, развёрнутая на каком-то переломном узле материи. Здесь был мужчина, который смотрел, как падает пыль, и по её траекториям писал ноты будущих созвездий. Была женщина, которая уверяла, что умеет слышать цвет, и давала советы тем, кто не знал, где искать покой. Её никто не проверял — к ней просто шли.
Карлсон-старший выбрал себе работу переводчика. Но не языков — задач. Каждый день он встречал по три-четыре человека, приносивших не столько просьбы, сколько неоформленные формы: «Я чувствую, что мне нужно разойтись во времени», или: «У меня внутри стоит музыка, но не для внешнего вывода», или даже: «Я думаю, что перестал быть медицинским понятием. Что со мной делать?»
Он слушал. Ждал. Иногда молчал по двадцать минут. И на двадцать первой — человек выдыхал: «Ты прав. Я уже сам всё понял». Иногда благодарил. Иногда просто оставался молча, с поклоном.

***

Он не ждал Андрэ. Он знал: встреча больше невозможна — не потому что расставание было трагичным, а потому что её роль выключилась. В его голове всё ещё жила фраза, сказанная ею однажды ночью, когда после дождя они нашли лужу, в которой отражался лунный орнамент:
— Я была тебе свидетелем. Только на переходе. Дальше ты сам.
И сейчас он ощущал, что спросить о ней — значило бы откатиться назад, откровенно и наивно просить повторения. А повторения здесь не работали. Здесь всё жило переходом. А значит — челночным плетением, где каждый шаг — новый виток. Умышленная нестабильная гармония.

***

Вскоре в город начали приезжать новые. Он узнавал их по взгляду — растерянно-прозрачному. Это был взгляд тех, кто ещё не оформил себя в местную логику реальности. Те, кто всё ещё строил фразы для объяснений и сомнений, вместо сказать просто: «я не понимаю, но готов быть».
Однажды он увидел парня у края набережной. Бледный, в стоптанных ботинках, он смотрел на воду, как будто она могла вернуть ему что-то из жизни, которую ему не дали завершить.
— Ты тоже из шоссе? — спросил Карлсон.
Парень вздрогнул.
— Вы...? Откуда вы знаете?
— Это неважно.
— Там всё как во сне. Но я проснулся. Или мне так кажется.
Карлсон пожал плечами.
— Все мы думаем, что проснулись. Даже если не ложились.

***

Шелест воздуха в городе часто напоминал речь. В утренние часы это был почти хирургический шёпот — как будто воздух приоткрывал капельницу для идей. Днём звук менялся, и казалось — город сочиняет что-то на ходу. Настроение здесь не было личным — им управляла включённость в ритмы вещей, событий, лиц.
По вечерам — внезапная тишина образовывала зону сосредоточения. Кажется, ни о чём. Но именно в это время происходили важнейшие события — именно тогда люди вдруг вспоминали то, чего не могли вспомнить три жизни подряд.

***

Он продолжал встречать людей.
Однажды, на стоянке возле старого трамвайного депо, он разговаривал с женщиной, чья дочь исчезла в обычной жизни. Ни в катастрофе, ни в смерти — в исчезновении.
— Просто ушла, — говорила она, — и ничего. Ни звонка. Ни сигнала. Ни боли даже. Только ощущение, что она же — рядом. Но не моя.
Карлсон кивнул. Он знал это чувство. Он по-прежнему хранил её прощальный жест — когда на рассвете Андрэ подняла руку, как будто разгоняя легчайший слой воздуха.
— Возможно, — сказал он, — это не исчезновение, а перевод.
— Куда?
— Туда, где ты сама бывала. Когда не знала, как быть собой.
Женщина взглянула на него. Сначала строго. Потом — мягко. Потом — как мать.
— То есть, она — я?
Он долго смотрел на её глаза, которых касался свет как пилигрим: нежно, но временно.
— Всё возможно. Здесь границы не распознаются. Только связи.

***

Письма снова начали приходить. Оттуда, где нет городского отдела почтовой связи. Они были на странной бумаге, похожей на ткань. Какая-то форма материала, способного впитывать атмосферу места, из которого отправлено. Когда он прижимал конверт к щеке, он чувствовал: морской ветер. Или круговой ток спорта. Или чар — от книг, которые переписывают во сне.
Каждое письмо было просто фразой:
«Ты идёшь в правильном темпе».
«Не набавляй шаг».
«Новая единица будет доступна с рассветом 23-го».
Иногда — одно слово: «Скоро».
Он знал: это — не развлечение. Это инструкции. Но инструкции, которым доверяешь не из страха, а из согласия. Потому что сам уже внутри той системы, где каждое слово вообще — выдох другой жизни.

***

Через год — или что соответствовало году здесь — он однажды утром встал, одел синий плащ и вышел на мост.
Женщина в цветастом халате встречала рассвет на том же месте. Она держала в руках маленькую деревянную доску с узором.
— Вы знаете, что всё повторяется? — спросила она.
Он пожал плечами:
— Только если просишь этого.
— А вы не просите?
— Я впитываю. Но не прошу повторов. Здесь они невозможны.
Она кивнула. И протянула доску.
На ней было написано углём: «Сегодня ты принимаешь одну из точек. Не забудь: ведь ты возвращённый».

***

Он провёл рукой по тексту.
Удивительно — он об этом забыл.
Но теперь — вспомнил.
И узнал.
Не место. Себя.
Как структуру, способную вместить чужое забвение.
И стать для кого-то подтверждением. Что и он — может быть сюда доставлен.
Что ещё не всё закончено.

***

Так становились свидетелями.
Не от людей.
А от решений.

***

Он вернулся в дом.
Открыл окно.
И выдохнул:
— Я готов принимать.

***

И небо — ответило.
Не громом.
Не чудом.
А включённостью.
И ты.
Ты, читающий.
Может быть, именно с тобой — и начнётся ещё одна спираль.
— Добро... здесь.