Яблоки. 2. Драма по минутам и часам

Вдоль дороги, как на центральной Украине  тополь или клен, тут растет орех. Когда я ехал в первый раз, здесь золотились поля спелой пшеницы. Теперь их убрали.  Еще попадаются на  огородах оранжевые, желтые гарбузы (тыквы), уже без семечек, как распоротые фантастические рыбы на разделочном столе, или же, как шаткие суденышки, разбросанные по морю бурей. Ближе к границе все чаще появляются и дальше почти всегда перед глазами стоят яблоневые сады. Яблок на деревьях столько, сколько зерен в разломанном гранате. Они до черноты бордовые. Реже встречаются зеленые. В салоне вздыхают: «Некому собирать». И совсем уже плохо, когда они лежат под деревьями. «Да, что это такое! Почему? Неужели?» - все больше и больше, уже с головой, накрывала волна возмущения. Каждый, только не я, и это показали дальнейшие события, думал про себя: «Вот я бы… Сейчас только остановится автобус», - жадные, падкие до чужого, вроде яблоки – мелочь, ничего не стоят, и так пропадут. «Возможно, что и некому», - думаю я. И все на это указывало, а именно то, что в селах, где каменные одноэтажные без ремонта домики, некоторые, как мне казалось, с претензией на красоту, где из изысков была только терраса с полукруглыми арками, которые попадались нам на пути, вытянувшихся вдоль дороги, без улиц, без ничего,  но с церковью посередине,  а рядом с ней сооружением, похожим на прямоугольную беседку с тремя глухими стенами, украшенные фресками, изображающими святых и евангельские сюжеты, и непростой, вроде купола над ней, а еще изукрашенные колодцы, тоже с крышей, с ведром, одну шеренгу, что удивительно, никого не видно, нет людей.

 В украинских селах, где бы ты ни ехал, обязательно натолкнешься то на тетку на велосипеде, то на старика (и совсем нет мужчин среднего возраста – всех выбили). Стоит магазинчик. И возле него, точно, кто-то с кем-то разговаривает.

Возможно, потому что суббота, ищу и нахожу объяснение тому факту, что эта часть Молдавии как бы вымерла, но в прошлый раз, когда я ехал в Кишинев, была пятница – строили дорогу, а селян не было видно. Не хотят работать или же не любят, последнее ближе к истине. Молдаванам бы поиграть на скрипке.

В аэропорту, когда я ждал восьми часов, чтоб выйти к автобусу,  играли на скрипке и дули в дудку. Пассажиры подходили к артистам, слушали.

Я не подошел.

Сейчас передо мной встала картина другой музыки, где мне года четыре, и отец поднялся в квартиру к молдаванам, которые жили над нами, и там поздно вечером бух! бух! бух! бух! блям, к бухканью присоединялся резкий, с визгом, как разговор пьяной женщины, звук, извлекаемый из скрипки. Всякий раз, когда были колотушкой в большой барабан с тарелкой, такой, как барабан на похоронах (было время, когда умирали с музыкой и хоронили под музыку): соло играет большая  труба, а барабан: «Бух! Бух» - и так далее, и заканчивает: «Блям!» - я пугался. Я и мама стоим на площадке между этажами, потому что если, оставить меня дома, то там это бахканье, и отпускать отца одного нельзя: он, если что-то не так, лез в драку.

Если кому нравится традиционная молдавская музыка, то слова Богу, но так любить, как любят ее молдаване, думаю, не стоит.

Но вот три молдаванки. Они собирают в ящики яблоки. Кто-то сказал под нос, но все слышно: «Мало». Трактор с прицепом. На прицепе ящики уже с яблоками. Склад. Опять несколько женщин. Опять трактор. Но как быть с тем, что урожай буквально на глазах пропадает, гниет под яблонями. Но и этому есть объяснение. Их тоже собирают и на тех же тракторах везут на склад. Здесь они лежат в куче. «На вино», - решаю я.

Первый раз бородатому мужчине позвонили в Кишиневе, когда мы подобрали еще одного пассажира – молодую женщину без вещей, если, конечно не считать вместительной дамской сумки.

У него правильный украинский язык и, как для меня, мертвый, которому я предпочитаю суржик сельских теток  у нас на базаре, где покупаю молоко или мясо, и еще много чего. У них он настоящий: от земли, от неба.

Я не слышал, что ему говорили. И все же по его ответам можно было составить представление, о чем разговор. Не только я один следил за ним: за сотни километров разыгралась драма, по минутам и часам, которая эхом отзывалась в тесном салоне автобуса.