Партнёрские отношения

Жила-была девочка, которая свято верила в партнёрские отношения. Её звали Вера.

Она скидывалась с мужем пополам на всё: ипотека, коммуналка, отпуск, даже на кофе с круассаном в воскресенье. У них была общая табличка в «Google Таблицах» — скрупулёзный алгоритм их партнёрства. Вера вносила в бюджет ровно половину. Она считала, что так правильно. Что так и должно быть. Это и есть равноправие. Чистая, прозрачная, как горный хрусталь, арифметика. Их жизнь была выверенным проектом, где у каждой эмоции — своя статья расхода, а у каждого желания — смета.

Она не знала одного. Мужа её, Артёма, давно повысили. Зарплата стала в два раза больше. Решение скрыть это пришло к нему рефлекторно, в день получения первого большого бонуса. Он смотрел на цифру на экране, затем перевёл взгляд на Веру, которая вносила в таблицу стоимость новой лампы для прихожей («половина — 1247 рублей с тебя»). И понял: сказать — значит всё испортить. Значит, новый раунд планирования, распределения, обсуждения. А ему в этот момент дико, по-звериному, захотелось купить что-то просто так. Не нужное. Не полезное. А красивое и бессмысленное. Всю неучтённую часть он начал аккуратно относить Алисе.

Своей богине.

Он встретил её в дождь. Зашёл к флористу за букетом для тёщи — Вера заказала заранее, ему надо было только забрать. И увидел Алису. И пропал.

Она попала ему в кровь как вирус. Как смертельная, неизлечимая болезнь. Она выбирала цветы просто так, без повода. А он стоял как дурак и пялился, не в силах отвести глаз. Она была в чулках и на каблуках, в шёлковой юбке и плаще цвета спелой сливы. Непослушные кудри. Глаза небесного цвета. Кожа — бледная. Губы, подкрашенные яркой помадой, от которых хотелось сойти с ума. Она пахла невообразимо. Чем-то тонким и прекрасным. Как фея. Он не смог не заговорить. Оплатил её букет. Вымолил номер телефона.

Алиса и знать не знала про равноправие. Она жила по другим законам — законам немедленного желания и бескомпромиссной эстетики. Она завтракала шампанским с устрицами в баре отеля, обедала пастой в тесной семейной траттории, где хозяин знал всех посетителей по именам, ужинала стейком в баре на тридцать третьем этаже с видом на ночной город. Она носила чулки с шёлковыми швами сзади и туфли на каблуках такой высоты, что ходить в них казалось подвигом.

Её квартира пахла парижским шиком — сложной смесью дорогих духов (жасмин, кожа, табак), воска для паркета, пыли на старых французских романах и ленивого, сладковатого воздуха. Здесь не было места для его «половин» и табличек. Здесь царил культ красоты без пользы. Культ роскоши. Гедонизма. Культ наслаждения.

Она разрешала себя любить — как разрешают любоваться картиной в частной коллекции: восхищаться можно, трогать — изредка и с разрешения. Позволяла приезжать к ней в обеденный перерыв. Она не строила с ним будущее. Не спрашивала про его день. Её интересовало только то, какие истории он может купить для этой коллекции — истории в виде шкатулки с секретом, билетов на закрытый вернисаж или просто ужинов в тех ресторанах, где он никогда не был с женой.

И он смотрел на неё, не отрываясь, чувствуя, как дико бьётся в его висках глупое, счастливое, ни на что не годное сердце. Он покупал ей абсурдно дорогие подарки — не просила, но принимала с лёгким кивком, как должное. И видел, как в её глазах — холодных, как зимнее небо над Парижем — на миг вспыхивало признание. Признание того, что он наконец понял правила её игры: истинная ценность — не в полезности, а в способности сделать прекрасным мгновение, которое всё равно умрёт.

Он думал о ней непрерывно. Она снилась ему по ночам. Снилась так, что просыпался с её именем на губах и с дикой болью в груди — от осознания, что это был всего лишь сон.

Каждое утро он возвращался из мира Алисы, пахнущего шиком и беспечностью, в мир Веры, пахнущий свежестью, чистотой и правильными цифрами. Целовал жену в щеку. Проверял таблицу общих расходов. Вносил свою «половину» за свет. И тихо сходил с ума от этого идеального, вымеренного, мёртвого равновесия, которое сам же и создал. Оно душило его теперь точностью своих безупречных, пустых клеточек.

А его глупое сердце рвалось в квартиру на другой улице, к другой женщине. К той, которую было так волнительно и восхитительно любить. И так страшно — потерять.